Джим Батчер 
Архивы Дрездена: Летний Рыцарь. Лики смерти

Досье Дрездена – 0

Джим Батчер
Архивы Дрездена: Летний Рыцарь; Лики смерти

Jim Butcher
SUMMER KNIGHT
Copyright © 2002 by Jim Butcher
DEATH MASKS
Copyright © 2003 by Jim Butcher
Published by permission of the author and his literary agents, Donald Maass Literary Agency (USA)
via Alexander Korzhenevski Agency (Russia)
All rights reserved
© Н. К. Кудряшев, перевод, 2004, 2006
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021
Издательство АЗБУКА®

* * *

Я более десяти лет читаю «Архивы Дрездена», и почему-то каждая новая книга мне лучше предыдущих. Это моя любимая проза: увлекательная, глубокая, сложная, необычная и вообще чудесная.
Патрик Ротфусс, автор международного бестселлера «Имя ветра»

Взять лучшие элементы городской фэнтези и старого доброго детектива-нуар, плеснуть романтики, щедро заправить высокооктановым экшеном, смешать, взболтать и подавать к столу.
SF Site

Лучший образец городской фэнтези, соединившей в себе эффектную магию и глубоко проработаны характер героя.
Publishers Weekly

Летний Рыцарь

Эта книга посвящается всем старшим сестрам, у которых хватает терпения не душить младших братцев, и в особенности моим сестрам, которым пришлось терпеть больше многих. Я очень многим обязан вам обеим. 
И маме — по причинам столь очевидным, что о них и говорить-то вслух не надо… хотя, пожалуй, все-таки упомяну то самое сахарное печенье и кресло-качалку, под скрип которого так сладко было засыпать. 

Благодарности

Автор (это я) хочет выразить благодарность всем, кого следовало бы поблагодарить в других книгах: это, конечно, Риция и Эй. Дж., а также, вне всяких сомнений, Джен. Спасибо всем людям, которые все это время очень поддерживали мой труд. Это прежде всего Уил и Эрин (респект от меня за отличную информацию о Чикаго), Фред и Крис, Мартина и Кэролайн, Дебра и Кэм, Джесс, Моника и Эйприл. 
Спасибо и вам, замечательные библиотекари, которые правдами и неправдами заставили людей читать мои книги, и персоналу книжного магазина (в том числе тем, кого я не знаю), который изо всех сил старался помочь мне быть замеченным читателями. Признаюсь, мне немного неловко, но я очень признателен вам всем. 
Я обязан благодарностью стольким людям, что, вероятно, не в состоянии упомянуть всех. Если я кого-то упущу, сообщите Шеннон. Она стукнет меня по голове бейсбольной битой и укажет на оплошность. 
(P. S. Шеннон и Дж. Дж., вам, как всегда, спасибо. Я бы пообещал проявлять меньше странностей, но мы ведь знаем, как долго я смогу выполнять свое обещание.) 

Глава 1

В день, когда Белый Совет собрался в Чикаго, выпал дождь из жаб.
Я выбрался из «Голубого жучка», моего побитого временем и передрягами старого «фольксвагена», и прищурился от ослепительного июньского солнца. Парк Лейк-Медоу раскинулся южнее Чикаго-Луп, метрах в четырехстах от берега озера Мичиган. Даже в жару, не спадавшую последние недели, парку полагалось быть людным. Сегодня он пустовал, если не считать пожилой леди в длинном плаще, толкавшей по аллеям тележку с какой-то ерундой. Черт, до полудня оставалось больше часа, а я уже совершенно взмок в трениках и футболке.
С минуту я хмуро шарил по парку взглядом, потом сделал пару шагов по траве и сразу же получил по башке чем-то мягким и влажным.
Я вздрогнул и провел ладонью по волосам. Что-то небольшое скользнуло по моему лицу и шмякнулось на землю. Жаба. По жабьим меркам довольно небольшая — она запросто уместилась бы у меня на ладони. Упав на землю, она несколько мгновений лежала, почти не трепыхаясь, потом сипло квакнула и, петляя как пьяная, поковыляла прочь.
Я огляделся по сторонам и увидел в траве еще жаб. Много жаб. Чем дальше я заходил в парк, тем громче становилось их кваканье. На моих глазах несколько земноводных свалились с чистого неба, — казалось, Всевышний опрокинул там, на небесах, бочку с этими тварями. Повсюду в траве прыгали жабы. Они не устилали траву сплошным ковром, но и не наступить на них становилось все труднее. С частотой примерно в секунду слышался шлепок очередной приземляющейся жабы. Их негромкое кваканье напоминало шум голосов в набитой людьми гостиной.
— Дичь, правда? — спросил взволнованный голос.
Я повернулся и увидел невысокого широкоплечего молодого человека, направлявшегося ко мне уверенной походкой. Билли Оборотень был сегодня одет почти как я: в тренировочные штаны и черную, без рисунка футболку. Год или два назад они скрывали бы четыре-пять десятков фунтов лишнего веса. Теперь они скрывали развитую мускулатуру, на которую он их сменил. Билли улыбнулся и протянул мне руку:
— Ну, что я тебе говорил, Гарри?
— Привет, Билли, — отозвался я. — Как дела у оборотней?
— Все занятнее, — ответил он. — Последнее время мы при патрулировании то и дело натыкаемся на всякие странные вещи. Вроде вот этого. — Он махнул рукой в сторону парка. Еще одна жаба шлепнулась с неба в нескольких футах от нас. — Поэтому мы решили обратиться к чародею.
Патрулирование… Святые дружинники. Храни меня, Бэтмен.
— А из нормальных людей это кто-нибудь видел?
— Нет… если не считать нескольких парней-метеорологов из университета. Сказали, что прошли смерчи — в Луизиане или где-то там еще, вот они, наверное, и засосали бедолаг.
Я хмыкнул:
— А ты считаешь, это проще и убедительнее объяснить волшебством?
Билли ухмыльнулся:
— Не беспокойся. Уверен, не пройдет и пары часов, как и без нас заявится кто-нибудь и объявит это колдовством.
— Угу.
Я вернулся к «жучку», сунул руку в салон, чтобы отпереть крышку расположенного спереди багажника, и залез туда по пояс.
Из багажника я вынырнул, вооружившись нейлоновым рюкзаком, из которого достал пару полотняных мешочков. Один из них я бросил Билли:
— Подбери пару жаб и сунь в мешок.
Он поймал мешок на лету и нахмурился:
— Зачем?
— Чтобы узнать, настоящие они или нет.
Билли удивленно приподнял брови:
— А ты в этом сомневаешься?
Я хмуро повернулся к нему:
— Послушай, Билли, просто сделай то, что я прошу. Я не выспался и не помню, как давно ел по-человечески, и у меня еще уйма работы до вечера.
— Но с какой стати им быть ненастоящими? Они выглядят как настоящие.
Я сделал глубокий вдох, стараясь совладать с раздражением. В последнее время это дается мне все труднее.
— Они могут казаться настоящими на вид и на ощупь, а на деле быть эрзацами. Слепленными из материи Небывальщины и оживленными с помощью магии. Надеюсь, так оно и есть.
— Почему?
— Потому что в таком случае это означает всего лишь, что какому-нибудь фэйри сделалось скучно, вот он и развлекается. Они проделывают такие штуки иногда.
— Хорошо. А если они настоящие?
— Если они настоящие, значит что-то здорово не в порядке.
— Что именно?
— Что-то серьезное. Прорехи в ткани реальности.
— А это плохо?
Я внимательно посмотрел на него:
— Угу, Билли. Это очень даже плохо. Это означает, что надвигается что-то большое и донельзя опасное.
— Но что, если…
Мое терпение лопнуло.
— Слушай, мне некогда читать лекции. Заткнись, черт подери.
Он поднял руку, пытаясь успокоить меня:
— Ладно, чувак. Как скажешь. — Он приноровил свой шаг к моему, время от времени наклоняясь, чтобы подобрать жабу. — Я… это… рад видеть тебя, Гарри. Мы тут с ребятами думали, не заглянешь ли в выходные, типа пообщаться?
Я тоже поднял с земли жабу, выпрямился и подозрительно покосился на него:
— Чего?
Он ухмыльнулся:
— Поиграть в «Арканос», чувак. Компания намечается действительно классная.
Ролевые игры. Я издал горлом неопределенный звук. Тетка с торговым лотком на колесиках проковыляла мимо нас. Несмазанные колеса тележки скрипели и вихлялись.
— Нет, серьезно, это классно, — не сдавался он. — Мы штурмуем крепость лорда Малоккио, только нам приходится делать это под покровом ночи — так, чтобы Совет Истины не заподозрил, что за дружина скинула его. Повсюду сплошь одни заклятия, демоны, драконы и все такое. Как, интересно?
— На слух это слишком напоминает работу.
Билли позволил себе фыркнуть:
— Гарри, послушай, я знаю, что вся эта война с вампирами довела тебя до точки. И все равно, в последнее время ты слишком много торчишь в этом своем подвале.
— Какая война? С какими вампирами?
Билли закатил глаза:
— Слухами земля полнится, Гарри, хочешь ты этого или нет. Мне известно, что Красная Коллегия Вампиров объявила войну чародеям после того, как ты испепелил Бьянкино жилище прошлой осенью. Мне известно, что с тех пор тебя пару раз пытались убить. Мне известно даже, что Белый Совет со дня на день должен собраться здесь, в Чикаго, чтобы решить, как быть с этим.
Я свирепо покосился на него:
— Какой еще Белый Совет?
Он вздохнул:
— Знаешь, Гарри, ты выбрал не лучшее время, чтобы становиться затворником. Я хочу сказать, ты только посмотри на себя. Когда ты в последний раз брился? Или принимал душ? Стригся? Отдавал шмотки в стирку? Да что там, когда ты вообще выходил?
Я машинально поднял руку и поскреб жесткую бороду.
— Ну… Я выходил. Да кучу раз выходил.
Билли подобрал еще жабу.
— Ну и когда, например?
— Например, ходил на футбол с тобой и «Альфой».
Он фыркнул:
— Ага. В январе, в Дрездене. А теперь у нас июнь. — Билли бросил взгляд на мое лицо и нахмурился. — Люди переживают за тебя, Гарри. Я хочу сказать, что знаю, ты работаешь над каким-то там проектом или чем-то таким. Но вот этот немытый дикарь на тебя не похож.
Я нагнулся и подобрал жабу.
— Ты хоть понимаешь, о чем говоришь?
— Я знаю больше, чем ты думаешь, — возразил он. — Это ведь все из-за Сьюзен, верно? Что-то случилось с ней прошлой осенью. Что-то такое, с чем ты пытаешься справиться. Возможно, что-то, что натворили вампиры. Оттого она и уехала из Чикаго.
Я зажмурился и приложил все усилия, чтобы не раздавить зажатую в кулаке жабу.
— Смени тему.
Билли расставил ноги пошире и упрямо вздернул подбородок:
— Нет, Гарри. Черт, ты ведь словно с лица земли исчез. Ты почти не бываешь у себя в офисе, не подходишь к телефону, не отворяешь дверь… Мы твои друзья, Гарри, и нас это ужасно беспокоит.
— Со мной все в порядке, — сказал я.
— Ты врешь и не краснеешь. Кстати, ходят слухи, что Красные перебрасывают в город свежие силы. И что они предлагают своим приспешникам полный вампирский статус, если кому-нибудь из них удастся убрать тебя.
— Адские погремушки, — ответил я. У меня как-то сразу разболелась голова.
— Так что учти, выходить в одиночку тебе не стоит. Даже в дневное время.
— Мне не нужны няньки, Билли.
— Гарри, я знаю тебя лучше многих других. Я знаю, ты способен на штуки, недоступные другим людям, но это не делает тебя суперменом. Всем порой нужна помощь.
— Не мне. И не сейчас. — Я сунул жабу в мешок и нагнулся за следующей. — И вообще, мне некогда.
— Да, кстати, о времени. — Билли достал из кармана треников сложенный вчетверо листок бумаги, развернул и вчитался. — На три у тебя назначена встреча с клиентом.
Я недоуменно моргнул:
— Что?
— Я заглядывал к тебе в офис и проверил сообщения. Некая мисс Сомерсет пыталась связаться с тобой. В общем, я позвонил ей и договорился о встрече.
Мне стоило больших усилий сдержать раздражение.
— Что ты сделал?
Он тоже едва сдерживал досаду.
— А еще я проверил твою почту. Домовладелец прислал тебе уведомление. Если ты не заплатишь за офис в течение недели, он выставит тебя взашей.
— Кто, черт подери, дал тебе право совать нос ко мне в офис, Билли? Тем более звонить моим клиентам?
Он сделал шаг и остановился передо мной, вызывающе глядя мне в лицо. Мне пришлось сфокусировать взгляд на кончике его носа, чтобы не заглянуть ему в глаза.
— Да вернись ты на землю, Гарри. Я же твой гребаный друг. Ты же носу не кажешь из своего подвала. Нет бы сказать спасибо, что я помогаю тебе спасти твой бизнес.
— Ты прав, черт подери: это действительно мой бизнес, — огрызнулся я. Тетка-лоточница завершила очередной круг по парку, и теперь колеса ее тележки скрипели где-то у меня за спиной. — Мой. И уж во всяком случае, не твой.
Он выпятил челюсть:
— Отлично. И что теперь? Забьешься обратно в свою берлогу, пока тебя и оттуда не выставят? — Он развел руками. — Видит бог, чувак, не нужно быть чародеем, чтобы понимать, когда кто-то катится по наклонной. Тебе плохо. Тебе нужна помощь.
Я ткнул указательным пальцем ему в грудь:
— Нет, Билли. Мне не нужно никакой помощи. Мне не нужно никаких нянек, тем более шайки подростков, которые, стоит им овладеть одним-двумя трюками, мнят себя едва ли не Белым Клыком со всеми его зубами, когтями и хвостом. Не хватало мне еще переживать за людей, на которых напали вампиры потому, что не могут добраться до меня. И на черта мне еще сидеть и гадать, кто еще попадет в беду из-за того, что я упустил мяч. — Я нагнулся, подобрал жабу и, выпрямляясь, вырвал мешок из рук Билли. — И ты мне тоже не нужен.
Тут, само собой, на меня напали.
Для покушения на убийство все было разыграно довольно прямолинейно. Взревел мотор, и небольшой черный пикап, подпрыгнув на бордюрном камне, свернул с дороги и ворвался в парк ярдах в пятидесяти от меня. Он подпрыгивал на кочках и кренился на одну сторону; колеса его оставляли на зеленом газоне рваную колею. В кузове стояли, цепляясь за дугу безопасности, двое мужчин. Оба были с головы до пят в черном — вплоть до черных очков поверх черных лыжных масок. Да и оружие их вполне соответствовало по цвету одежде: что-то автоматическое, вроде «узи».
— Назад! — рявкнул я.
Правой рукой я ухватил Билли и сунул себе за спину, а левую выбросил вперед, тряхнув браслетом на запястье — цепочкой крошечных средневековых щитов. Нацелив руку на приближающийся пикап, я послал заряд воли в браслет, и между мной и нападавшими вспыхнуло прозрачное, чуть мерцающее полушарие.
Пикап, проскрипев тормозами, остановился. Парни в кузове не стали дожидаться полной остановки. С ловкостью киношных коммандос они нацелили свои автоматы в мою сторону и нажали на спусковые крючки.
От защитного поля полетели искры; пули с визгом и шипением рикошетили во всех направлениях. Нагревшийся от бешеного потока энергии браслет больно жег руку. Я попытался подправить форму щита, чтобы пули по возможности отлетали вверх. Одному Богу известно, куда летели эти пули, — я только надеялся, что они ненароком не попадут в проезжающую машину или случайного прохожего.
Оба автомата почти в унисон клацнули пустыми затворами. Дергаными, непрофессиональными движениями оба стрелка принялись перезаряжать их.
— Гарри! — крикнул Билли.
— Не сейчас!
— Но…
Я опустил щит и поднял правую руку — ту, что проецирует энергию. Серебряное кольцо на моем указательном пальце заговорено — с каждым взмахом моей руки оно накапливает кинетическую энергию. Я не пользовался им уже несколько месяцев, так что энергии в нем накопилось — мало не покажется. Я даже боялся высвобождать ее на этих бедолаг. Столько энергии могло убить одного из них, а это было бы равносильно тому, как если бы меня нашпиговали пулями. Ну, разве что конца пришлось бы еще ждать некоторое время. Белый Совет не слишком церемонится с нарушителями Первого закона магии: «Не убий». Однажды мне уже пришлось преступить его, и я не собирался повторять этого снова.
Стиснув зубы, я нацелил палец чуть вбок от автоматчика и высвободил заряд. Мощная волна энергии, не видимой глазом, но очень даже осязаемой, метнулась вперед и ударила первого стрелка по касательной в торс. Автомат дернулся и с силой толкнул его в грудь. Очки слетели у него с головы, и он кубарем покатился с пикапа, шмякнувшись на землю где-то за бортом.
Второму повезло больше. Остаток энергии угодил ему в плечо и голову. Он удержал-таки в руках автомат, но очки, зацепившись дужкой за вязаную шерсть, сдернули с него маску. Под ней обнаружился ничем не примечательный юнец — если он и достиг возраста, позволяющего ему пользоваться гражданскими правами, так только-только. Он зажмурился на яркий солнечный свет и трясущимися руками перезарядил автомат.
— Дети! — прорычал я, восстанавливая щит. — Они посылают на меня детей. Адские погремушки!
И тут волосы у меня на макушке встали дыбом, едва не оторвав меня от земли. Пока юнец возобновлял свой бестолковый обстрел, я оглянулся через плечо.
Пожилая леди с лотком на колесиках остановилась футах в пятнадцати за моей спиной. Теперь я разглядел, что она вовсе не так стара, как мне показалось вначале. Я увидел блеск темных холодных глаз под слоем старившего ее грима. Руки были гладкими, холеными. Одна из них нырнула вглубь лотка, выудила оттуда обрез и повела его тупым стволом в мою сторону.
Пули из заливавшегося веселой трелью автомата продолжали колошматить по моему щиту, и все, что мне оставалось, — это удерживать его на месте. Если бы я попытался выстроить хоть какую-то магическую защиту от третьего нападавшего — сил на щит у меня не хватило бы. Каким бы неопытным стрелком ни представлялся юнец в пикапе, одного количества извергаемого его автоматом свинца вполне хватало, чтобы рано или поздно одна из пуль нашла цель.
С другой стороны, если камуфлированному убийце удалось бы разрядить в меня свой обрез с расстояния в пять ярдов, везти меня в больницу не имело бы никакого смысла. Меня повезли бы прямиком в морг.
Пули все хлестали по моему щиту, а я только и мог, что в отчаянии смотреть, как ствол обреза мучительно медленно поворачивается в мою сторону. Я был обречен, а вместе со мной, возможно, и Билли.
Билли не стал дожидаться развязки. Он уже сорвал с себя футболку, выставив на обозрение свои мышцы — плоские, крепкие мускулы легкоатлета, не то что старательно вылепленный рельеф культуриста. Он ринулся вперед, на женщину с дробовиком, на бегу выскальзывая из тренировочных штанов. Трусов под ними не было.
До меня донесся отголосок магии, которой воспользовался Билли, — резкой, острой, сосредоточенной. В том, что он делал, ритуал отсутствовал начисто. Никакого накапливания энергии с тем, чтобы разом ее высвободить. На мгновение очертания его расплылись, а в следующую секунду Билли-обнаженный исчез, а в женщину с обрезом с размаху врезался Билли-волк — покрытый темной шерстью зверь размером с хорошего дога. Клыки его полоснули по руке, поддержавшей обрез за цевье.
Женщина вскрикнула, отдернула окровавленную руку и как палицей замахнулась на Билли обрезом. Он с рыком извернулся, приняв удар на плечи. Стремительно, не давая ей опомниться, вцепился во вторую руку, и обрез полетел на землю.
Женщина снова закричала и отдернула руку.
Это был не человек.
Руки ее на глазах сделались тоньше и длиннее — а с ними плечи и лицо. Ногти превратились в уродливые зазубренные когти, и она полоснула ими по волчьей морде Билли, вырвав у него вместе с рыком полный боли вскрик. Он перекатился в сторону и вскочил на ноги, обходя эту тварь по кругу в попытке заставить ее повернуться ко мне спиной.
Автомат в руках у горе-стрелка в пикапе снова клацнул пустым затвором. Я убрал щит и рыбкой бросился в траву за обрезом.
— Билли, с дороги! — рявкнул я, распрямляясь с обрезом в руках.
Волк метнулся вбок, и женщина — если эту жуткую тварь с перекошенной клыкастой мордой можно было назвать женщиной — повернулась ко мне.
Я наставил обрез ей в живот и нажал на курок.
Обрез взревел, больно ударив прикладом мне в плечо. Дробь первого номера, подумал я, а может, картечь. Женщина с визгом сложилась пополам и опрокинулась навзничь. Впрочем, в лежачем положении она оставалась недолго. Почти сразу же она вскочила обратно на ноги — притом что кровь заливала остатки ее одежды с головы до пят. Лицо ее уже ничем не напоминало человеческое. Обогнув меня, она стрелой бросилась к пикапу и прыгнула в кузов. Стрелок втащил туда же своего незадачливого товарища, водитель выжал газ. Пару секунд машина пробуксовывала на месте, вышвыривая из-под колес комья дерна, потом задним ходом выскочила обратно на улицу, развернулась и исчезла за углом.
Некоторое время я, задыхаясь, смотрел ей вслед. Потом опустил обрез и только тогда сообразил, что так и продолжаю сжимать в левой руке несчастную жабу. Судя по тому, как она билась и лягалась, я едва не раздавил ее, и мне пришлось осторожно ослабить хватку, чтобы не упустить добычу.
Я повернулся и посмотрел на Билли. Волк трусцой подобрался к валявшимся на траве тренировочным штанам, последовало неуловимое движение, и он снова превратился в обнаженного молодого человека. На скуле его багровело две глубокие царапины, и кровь аккуратной струйкой стекала ему на шею. Он держался несколько напряженно — скорее всего, из-за боли.
— Ты как, в порядке? — спросил я.
Он кивнул и натянул штаны, потом футболку.
— Угу. Что это, черт возьми, было?
— Вурдалак, — ответил я. — Возможно, из клана Ла Кьеза. Они в приятельских отношениях с Красной Коллегией, и они терпеть не могут меня.
— За что так?
— Доставил им пару-тройку раз кое-какие неприятности.
Билли задрал низ футболки и осторожно промокнул им царапины на лице:
— Не ожидал когтей.
— Они мастера на такое.
— Вурдалак, говоришь? Он мертв?
Я покачал головой:
— Они живучи как тараканы. Оправляются почти от всего. Идти можешь?
— Угу.
— Отлично. Давай убираться отсюда.
Мы не спеша подошли к моему «жучку». По дороге я подобрал мешок с жабами и вытряхнул их обратно на землю. Потом положил ту, что держал в руке, рядом с ними и вытер руку о траву.
Билли удивленно нахмурился:
— Почему ты их отпускаешь?
— Потому, что они настоящие.
— Откуда ты знаешь?
— Та, которую я держал, обделалась у меня в кулаке.
Я запустил Билли на правое сиденье «Голубого жучка» и, обойдя машину, сел на водительское место. Порывшись под креслом, я достал аптечку первой помощи и протянул ему. Билли сделал себе тампон из бинта и прижал его к скуле, глядя на жаб.
— Как ты сказал? Это означает, что дело дрянь?
— Угу, — подтвердил я. — Дело дрянь.
С минуту я сидел молча.
— Ты спас мне жизнь, — сказал я наконец.
Он пожал плечами, не глядя на меня.
— Значит, говоришь, ты договорился за меня с клиентом на три? Как там ее? Сомерсет?
Он искоса посмотрел на меня, и ему удалось удержать губы от улыбки. Но не глаза.
— Ага.
Я почесал бороду и кивнул:
— Я тут слегка подзапустил себя последнее время. Пожалуй, стоит прежде почиститься немного.
— Пожалуй, стоит, — согласился Билли.
— Я бываю изрядной задницей, — вздохнул я.
— Случается, — усмехнулся Билли. — Ты же человек — как мы все.
Я завел «жучок». Мотор закашлялся, но мне удалось оживить его.
В это мгновение что-то с силой ударило по крышке багажника. И еще. И еще — на этот раз по крыше.
Волна слабости накатила на меня — тошноты столь резкой и неожиданной, что мне пришлось вцепиться в руль, чтобы не упасть. Откуда-то издалека до меня доносился голос Билли, спрашивавшего, все ли со мной в порядке. Какой уж тут порядок. Воздух вокруг нас был буквально напоен энергией — резкой, хаотичной, разрушительной.
Я попытался приглушить чувства, отогнав от себя эти ощущения. Только после этого мне удалось открыть глаза. С неба сыпались жабы. Не отдельные зверюшки, а дождь, точнее, плотный град, от которого потемнело небо. И падали они не мягко, как прежде. Бедолаги шмякались на землю камнем, разбиваясь в брызги об асфальт, о крышу «жучка». Одна из них врезалась в ветровое стекло с такой силой, что по нему побежала паутина трещин. Я поспешно врубил передачу и вывел машину на улицу. Еще пара сотен ярдов — и потусторонний дождь остался позади.
Мы оба слегка задыхались. Билли был прав. Дождь из жаб означал приближение чего-то серьезного, и это «что-то» имело явно магическую природу. Белый Совет прибывал сегодня вечером в Чикаго, чтобы обсудить войну. Мне предстояла встреча с клиентом, а вампиры явно подняли ставки, напав на меня более открыто, чем позволяли себе раньше.
Я включил дворники. Кровь оставила тонкие алые полоски на потрескавшемся стекле.
— Боже праведный, — выдохнул Билли.
— Угу, — кивнул я. — Она не каплет. Она льется.

Глава 2

Я подбросил Билли до дома — он живет недалеко от университетского городка. Вероятность, что вурдалак обратится в полицию, выглядела сомнительной, но отпечатки на обрезе я на всякий случай стер. Билли завернул оружие в полотенце, которое валялось у меня на заднем сиденье, и забрал его с собой, пообещав избавиться от него при первом удобном случае. Его подружка Джорджия, стройная девица на фут выше его ростом, ждала нас на балконе, в темных шортах и алом топике, щедро демонстрируя отличный загар в манере куда более уверенной и даже вызывающей, чем я мог бы ожидать от нее всего год назад. Боже, как выросли дети!
Стоило Билли выйти из машины, как Джорджия оторвалась от своей книги и раздула ноздри. Потом метнулась в дом и встретила его у двери с аптечкой первой помощи в руках. Все с тем же встревоженным выражением лица она бросила взгляд на машину и кивнула мне. Я помахал в ответ, стараясь выглядеть как можно дружелюбнее. Судя по выражению лица Джорджии, это вышло у меня так себе. Они вошли в дом, и я уехал, прежде чем кто-то вышел пообщаться со мной.
Примерно через минуту я притормозил у тротуара и, заглушив мотор, хмуро посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида.
Признаюсь, я испытал сильное потрясение. Я понимаю, что это звучит глупо, но дома у себя я зеркал не держу. Слишком много всяких существ умеют использовать зеркала в качестве окон, а то и дверей, и рисковать этим у меня нет ни малейшего желания. В общем, я не смотрелся в зеркало уже несколько недель.
Я выглядел как жертва железнодорожной катастрофы.
Я имею в виду, в большей степени, нежели обычно.
В нормальном состоянии мое лицо узкое, вытянутое, состоящее сплошь из острых углов. Мои волосы почти черного цвета, и глаза тоже темные. Теперь под ними пролегли серые с розовыми прожилками круги. Выступающие части моего лица — там, где их не закрывала неухоженная борода, — казались острыми, как ребро визитной карточки.
Волосы отросли и торчали беспорядочными космами — не как у молодых и сексуальных рок-звезд, но как у немытых бомжей. Им даже не удавалось расти хоть более-менее симметрично из-за ожога, который я получил при взрыве бомбы, принесенной ко мне под видом пиццы — в те времена, когда я еще мог позволять себе заказывать пиццу. Кожа была бледной. Даже мучнисто-белой. В общем, я выглядел как немного разогревшаяся Смерть — если, конечно, кому-нибудь удалось бы уговорить Смерть участвовать в Бостонском марафоне. Я выглядел изможденным. Перегоревшим. Ни на что не годным.
Я откинулся на спинку сиденья.
Терпеть не могу оказываться неправым. Однако, похоже, в данном случае Билли и оборотни (адские погремушки! Звучит как название рок-группы) попали в точку. Я попытался вспомнить, когда в последний раз стригся. А брился? Душ я принимал неделю назад. Или раньше?
Дрожащими руками я закрыл лицо. В последнее время я потерял счет дням… да и ночам тоже. Все свое время, двадцать четыре часа в сутки, я проводил у себя в лаборатории. Моя лаборатория находится под расположенной на цокольном этаже квартирой — сырые каменные стены — и ни одного окна. Биологические часы: тьфу. Мне некогда думать о том, что там, наверху, — день или ночь. У меня и без этого хватает о чем поразмышлять.
Примерно девять месяцев назад мою подругу едва не убили. Хуже чем убили.
Мы познакомились, когда Сьюзен Родригес работала репортером в желтом журнальчике под названием «Волхв Среднего Запада». Она относилась к тем немногим людям, которые не встречали в штыки концепцию сверхъестественного, существующего в нашем реальном мире. Она с азартом охотилась за каждой деталью, каждой историей, каждой унцией доказательств, способных привлечь к этой теме общественное внимание. Это и привело ее вслед за мной на сборище вампиров.
И монстры ее сцапали.
Билли не ошибался и в этом. Вампиры из Красной Коллегии изменили ее. Или, точнее было бы сказать, они заразили ее. Оставаясь формально человеком, она мучилась их ненасытной жаждой. И стоило бы ей утолить ее, как она превратилась бы в одного из них. Часть ее души умерла бы навсегда, и она сделалась бы настоящим вампиром.
Отсюда и мои поиски. Я пытался найти способ помочь ей. Создать вакцину или что-нибудь в этом роде, чтобы очистить ее тело от заразы. Что угодно.
Я попросил ее выйти за меня замуж. Она ответила «нет». А потом уехала из города. Я читал ее колонку в «Волхве». Должно быть, она отправляла статьи по почте своему редактору, так что, по крайней мере, я знал, что она жива. Она попросила меня не следовать за ней, и я исполнил просьбу. Я бы и не стал делать попыток увидеться, пока не придумаю, как вытащить ее из той передряги, в которую сам ее втянул. Наверняка было что-нибудь, что я мог бы сделать.
Должно же быть что-то. Не может не быть.
Я низко наклонил голову и сморщился так, что у меня свело мышцы лица. В груди заныла тупая боль, и все тело обожгло жутким, беспросветным бессилием. Я чародей. Я должен был защитить Сьюзен. Должен был помочь ей. Должен был вести себя умнее. Быстрее. Лучше.
Должен был сказать ей, что люблю ее, прежде чем стало уже поздно. Не так ли, Гарри?
Я удержался от слез. Годы упражнений, опыта, самоконтроля помогли мне сдержать их. Слезами делу не поможешь. Они не приблизили бы меня к исцелению Сьюзен.
Черт подери, я жутко устал.
Я не отнимал рук от лица. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь видел меня хнычущим.
У меня ушло довольно много времени на то, чтобы совладать с собой. Не знаю точно, сколько, но тени заметно сдвинулись, а в машине было жарко, как в печке, несмотря на опущенные окна.
До меня дошло, что нет ничего глупее, чем сидеть на улице, где меня без труда могут отловить новые вампирские громилы. Я устал, перепачкался как свинья и проголодался, а наличных у меня с собой не было ни копейки, и, судя по положению солнца, заехать перекусить домой я тоже не успевал. Во всяком случае, если хотел встретиться с этой мисс Сомерсет.
Да, работа нужна мне была как воздух. Билли и с этим угадал. Если я не начну снова зарабатывать, то останусь без офиса, а потом и без квартиры. И вряд ли сильно продвинусь в своих исследованиях, проживая в картонном ящике где-нибудь на задворках.
А раз так, пора трогаться с места. Я без особого успеха попробовал пригладить копну волос руками и поехал прямиком в офис. Взгляд на уличные часы сказал мне, что я уже опаздываю на пару минут. Вот и выбирай между временем и внешностью… Впрочем, день еще не пошел наперекосяк.
Мой офис расположен недалеко от центра. Многоэтажное здание, конечно, не шедевр архитектуры, но в тот день оно все еще казалось мне симпатичным. Пожилой охранник у входа на первом этаже подозрительно покосился на меня, но мне все-таки повезло: он узнал меня по предыдущим встречам. Будь на его месте кто-нибудь новый, он вышвырнул бы меня за дверь, не моргнув. Я с улыбкой кивнул ему, стараясь казаться до предела деловым. М-да…
По дороге на лестницу я миновал лифт. На двери его висела табличка: РЕМОНТ. Лифт никак не отладят с тех пор, как в одну из кабин пытался прорваться огромный скорпион, а кто-то с помощью мощного восходящего потока воздуха швырнул лифт на самую верхушку шахты, расплющив эту чертову букашку о перекрытие. Кабина, правда, потом рухнула вниз и разлетелась в щепки, учинив на первом этаже изрядный погром, после чего всем повысили стоимость аренды.
Так, во всяком случае, мне говорили. И не смотрите на меня так. Это мог быть кто угодно. Ну ладно, сомнительно, чтобы это оказался ортодонт с четвертого этажа или психиатр с шестого. Возможно, и не страховая контора с седьмого этажа, да и не бухгалтеры с девятого. Ну, это вряд ли адвокаты с верхнего этажа. Вряд ли. Но, черт, когда что-то катастрофически не так, это не обязательно моя вина.
И все равно никто и ничего не докажет.
Я открыл дверь на лестницу и поднялся к себе на пятый этаж. По коридору, мимо негромкого жужжания за дверями проектной фирмы, занимающей большую часть этажа, прошел ко входу в мой офис.
Табличка на матовом стекле гласила:
ГАРРИ ДРЕЗДЕН, ЧАРОДЕЙ.
Я протянул руку, чтобы открыть дверь. Когда до дверной ручки оставался дюйм или два, между ней и моим пальцем проскочила искра, и палец больно кольнуло электрическим разрядом.
Я застыл на месте. Даже с учетом плачевного состояния электропроводки в здании такого здесь еще не случалось. Можете называть меня параноиком, но ничто не учит осмотрительности так, как покушение на убийство средь бела дня. Я снова активировал свой браслет-оберег, приготовившись при необходимости в любое мгновение заслониться щитом.
Другой рукой я распахнул дверь в офис.
В нормальном состоянии мой офис содержится в неплохом порядке. Во всяком случае, я не помню, чтобы прежде в нем царил такой бардак. Стол у входа, на котором я раскладываю брошюрки типа «Магия для чайников» или «Я — чародей. Знаете почему?», стоял, покосившись, у стены. Сами брошюры разлетелись по его поверхности и по полу. В воздухе стоял легкий запах подгоревшего кофе. Должно быть, уходя, я не выключил кофеварку. Упс… Мой рабочий стол тоже оброс слоем разбросанных в беспорядке бумаг. Несколько ящичков в шкафу были выдвинуты, и папки из них лежали на шкафу или торчали из ящичков, поставленные в них наискось. Под потолком неспешно крутился, поскрипывая с каждым оборотом, вентилятор.
Судя по всему, кто-то все же пытался навести здесь порядок. Почта лежала, сложенная тремя аккуратными стопками. Сетчатые корзины для мусора были подозрительно пусты. Значит, все-таки Билли со товарищи.
На развалинах моего офиса стояла женщина той красоты, из-за которой мужчины перерезают глотку лучшим друзьям или развязывают войны.
Она стояла у моего стола лицом к двери, сложив руки и чуть скептически глядя на меня. Волосы ее были белого цвета. Не просто светлые, как у блондинки, не платиновые. Белые как снег, как лучший каррарский мрамор, подобранные на затылке этаким пойманным облаком, чтобы открыть изящную шею. Не знаю, каким образом ее кожа умудрялась казаться бледной на фоне таких волос, но ей это удавалось. Губы гостьи напоминали оттенком мороженую ежевику, и вид их на таком лице почти шокировал. Глаза ее, темно-зеленые, окрасились легким голубоватым оттенком, когда она наклонила голову, разглядывая меня. Немолода. Хотя и не стара. И все равно сногсшибательна.
Я приложил уйму усилий к тому, чтобы не дать своей челюсти стукнуться об пол, и заставил свой мозг сделать какие-то заключения по ее одежде. На ней был темно-серый костюм безупречного покроя. Юбка не сильно скрывала ноги, взгляд против воли опускался на них, а туфли на высоких шпильках тоже не портили этого впечатления. Из-под жакета виднелась белоснежная блузка с глубоким вырезом, от которого опять же не хотелось отводить взгляд — на случай, если она вдруг сделает глубокий вдох. В ушах и на шее ее сияли опалы в серебряной оправе, переливавшиеся такими цветами, каких я никак не ожидал от обыкновенных опалов, — обилием красных, фиолетовых и темно-синих оттенков. Лак на ногтях играл похожими красками. Я уловил аромат ее духов — чего-то дикого, насыщенного, тяжелого и сладкого. Вроде орхидей. Сердце мое стало биться чаще, и та часть мозга, которой напрямую заведовали тестостероны, горько пожалела о том, что я не успел помыться. Или побриться. Или хотя бы вылезти из тренировочных штанов.
Губы ее сложились в улыбку, и она изогнула бровь, но промолчала. Я так и стоял пнем, тараща на нее глаза.
В одном я не сомневался ни капли: чего-чего, а денег у такой женщины хватает. Хоть залейся. Денег, которые я мог бы использовать на оплату аренды, закупку продуктов… может, даже позволить себе роскошь и нанять домработницу убирать квартиру. Короткое мгновение я еще колебался, пристало ли дипломированному чародею, члену Белого Совета интересоваться презренными деньгами. Впрочем, я быстро принял решение.
К черту высокие материи. Мне надо платить за аренду.
— Э-э-э… Мисс Сомерсет, если не ошибаюсь? — выдавил я из себя. Немного найдется таких, кто сравнится со мной по части галантности. Если я буду вести себя осторожно, то, возможно, смогу нащупать что-нибудь завершающее картину. — Я Гарри Дрезден.
— Насколько я понимаю, вы опоздали, — отозвалась она. Голос у Сомерсет был под стать внешности: богатый, воспитанный. По-английски она говорила с легким акцентом, определить происхождение которого я не смог. Возможно, европейским. Решительно любопытно. — Ваш ассистент назначил мне время встречи. Не в моих привычках ждать, поэтому я позволила себе вольность войти. — Она покосилась на мой стол, потом снова на меня. — О чем почти жалею, — добавила она.
— Угу. Я узнал о встрече с вами только… гм… — Я в легком замешательстве огляделся по сторонам, потом спохватился и закрыл за собой дверь. — Я понимаю, это выглядит довольно непрофессионально.
— Совершенно с вами согласна.
Я шагнул к одному из предназначенных для клиентов кресел и смахнул с него бумаги:
— Садитесь, прошу вас. Не хотите чашку кофе или чего-нибудь такого?
— Вы уверены, что это гигиенично? Зачем мне рисковать? — Строго выпрямив спину, она присела на самый краешек кресла.
Я обошел стол, направляясь к своему месту, а она спокойно, но внимательно следила за моими движениями. Я все время ощущал на себе ее холодный, давящий на меня взгляд. Я сел и нахмурился:
— А вы не из тех, кто склонен рисковать?
— Я предпочитаю взвешивать свои шансы, — негромко сообщила она. — Вот вы, например, мистер Дрезден. Собственно, я пришла сюда сегодня с тем, чтобы определить, могу ли я рискнуть очень многим, положившись на ваши способности. — Она помолчала немного. — Признаюсь, — добавила она, — пока что вы произвели не самое благоприятное впечатление.
Я облокотился на стол и хрустнул пальцами.
— Угу. Я понимаю, все это наверняка выглядит как…
— Как отчаявшийся человек? — предположила она. — Как кто-то, явно поглощенный совершенно иными проблемами. — Она кивнула в сторону стопок нераспечатанных конвертов у меня на столе. — Как тот, кто вот-вот лишится рабочего места, если не расплатится с долгами. Мне кажется, вы нуждаетесь в работе. — Она приготовилась встать. — И если вы не способны позаботиться хотя бы о таких мелочах, сильно сомневаюсь, чтобы вы могли оказаться мне полезны.
— Погодите, — сказал я, вставая. — Прошу вас. Дайте мне, по крайней мере, выслушать вас. И если выяснится, что я в состоянии помочь вам…
Она задрала подбородок и бесцеремонно перебила меня:
— Но ведь вопрос не в этом, не так ли? Весь вопрос в том, считаю я или нет, что вы в состоянии помочь мне. Вы не показали мне ничего, чтобы убедить меня в том, что способны. — Она выдержала паузу и снова села. — И все же…
Я тоже сел:
— Все же?
— Я кое-что слышала, мистер Дрезден, о людях с вашими способностями. В том числе об умении заглядывать в глаза.
Я склонил голову набок:
— Я бы не назвал это способностью. Просто так выходит.
— Но вы все-таки способны видеть то, что у других внутри? Вы называете это «заглянуть в душу», верно?
Я осторожно кивнул и принялся собирать воедино все мелочи, что успел узнать из ее внешности, слов и поведения.
— Да.
— И это открывает вам их истинную природу? Правду о том, в чьи глаза вы смотрите?
— И они точно так же видят меня. Да.
Она улыбнулась — спокойно, красиво:
— Тогда почему бы нам, мистер Дрезден, не заглянуть друг другу в глаза? Тогда я точно смогу узнать, будет от вас какая-то польза или нет. Мне это не будет стоить ровным счетом ничего.
— На вашем месте я бы не утверждал этого с такой уверенностью. Вещи такого рода остаются с вами навсегда. — Так же как остается рубец от удаленного аппендикса или, скажем, лысина. Заглянув в чью-либо душу, вы уже не сможете ее забыть. Никогда. Как бы вы ни старались. Мне не нравилось направление, которое начала приобретать наша беседа. — Я не думаю, что это удачная идея.
— Но почему же? — настаивала она. — Это ведь не займет много времени, мистер Дрезден?
— Как вы справедливо заметили, вопрос вовсе не в этом.
Губы ее сжались в тонкую линию.
— Ясно. Тогда, с вашего позволения…
На этот раз уже я перебил ее:
— Мисс Сомерсет, боюсь, вы допустили ошибку в своих расчетах.
Глаза ее на мгновение вспыхнули гневом, но тут же сделались ледяными, отстраненными.
— Правда?
Я кивнул, выдвинул ящик стола, достал блокнот и положил перед собой.
— Ага. В последнее время дела у меня складывались не лучшим образом.
— Боюсь, вы даже не представляете, как мало меня это интересует.
Я достал ручку, снял с нее колпачок и положил рядом с блокнотом.
— Так-так. И тут приходите вы. Богатая, ослепительная — из тех, что слишком хороши, чтобы быть правдой.
— И что же? — поинтересовалась она.
— Слишком хороши, чтобы быть правдой, — повторил я, достал из ящика стола револьвер сорок четвертого калибра, направил на нее и взвел курок. — Можете считать меня психом, но в последнее время я склонен думать, что если что-то или кто-то слишком хорош, чтобы быть правдой, значит это, скорее всего, неправда. Будьте добры, положите руки на стол.
Она удивленно выгнула бровь. Прекрасные глаза расширились, показав белки. Она медленно подняла руки и положила их на стол перед собой.
— Что вы себе позволяете? — хладнокровно спросила она.
— Проверяю одну теорию, — ответил я и, не спуская с нее ни взгляда, ни пистолета, выдвинул другой ящик. — Видите ли, в последнее время ко мне наведываются непрошеные гости. Поэтому мне поневоле приходится думать о том, каких неприятностей я еще могу ожидать. И мне кажется, я вас раскусил.
— Не понимаю, о чем вы говорите, мистер Дрезден, но я уверена…
— Помолчите.
Я порылся в ящике и нашел-таки то, что искал. Простой, чуть тронутый ржавчиной железный гвоздь. Я достал его из ящика и положил на стол.
— Что это? — почти шепотом спросила она.
— Лакмусовая бумажка, — улыбнулся я, легонько подтолкнул гвоздь пальцем, и тот покатился по столу — прямо к ее сияющим безукоризненным маникюром пальцам.
Она не шевелилась почти до самого последнего мгновения. Когда гвоздь готов был уже коснуться ее, она отпрянула и почти неуловимым движением оказалась в двух шагах от моего стола, опрокинув кресло. Гвоздь докатился до края стола и с негромким звоном упал на пол.
— Железо, — пояснил я. — Холодное железо. Феи его не любят.
Лицо ее совершенно лишилось выражения. Только что оно выражало надменность, превосходство и спокойную уверенность. И все это разом исчезло, оставив лишь холодные прекрасные черты, лишенные любых эмоций, придававших ему сходство с человеческим.
— Сделка с моей крестной действительна еще несколько месяцев, — сказал я. — Год и один день она обязалась не трогать меня. Таковы были условия. Если она попытается нарушить их, это сильно меня огорчит.
Несколько долгих секунд она смотрела на меня в этой мертвой тишине. Надо сказать, это здорово действовало на нервы: вид лица, столь прекрасного и одновременно столь чужого. Казалось, под этими чертами таится кто-то другой, не имеющий со мной ничего общего и даже не пытающийся понять меня. От одного вида этой лишенной выражения маски перехватывало судорогой горло, и мне стоило больших усилий сдерживать дрожь в сжимающих пистолет пальцах. Но потом она сделала нечто, от чего показалась еще более враждебной, более пугающей.
Она улыбнулась. Медленной улыбкой, жестокой, как зазубренный нож. Когда она заговорила, голос ее звучал так же красиво, как прежде. Но он сделался пустым, тихим, зловещим. Она заговорила, и мне невольно захотелось податься вперед, к ней, чтобы расслышать отчетливее.
— Ловко, — пробормотала она. — Да. Вовсе не плохо, если подумать. Именно то, что нужно.
Ледяная дрожь пробежала по моей спине.
— Я не хочу неприятностей, — сказал я. — Уходите, и мы оба сможем сделать вид, будто ничего не случилось.
— Но это случилось, — возразила она все тем же шепотом. От одних звуков ее голоса в комнате, казалось, сделалось холоднее. — Вы смогли разглядеть меня под маской. Значит, вы и правда годны. Как вам это удалось?
— Статическое электричество на дверной ручке, — ответил я. — Дверь была заперта. Вы не смогли бы открыть ее, значит вы просто прошли насквозь. И вы танцевали вокруг да около моих вопросов, вместо того чтобы отвечать на них прямо.
Продолжая улыбаться, она кивнула:
— Продолжайте.
— У вас нет сумочки. Редкая женщина выходит в костюме за три тысячи баксов, но без сумочки.
— Мм… — задумчиво протянула она. — Да. Вы замечательно справитесь, мистер Дрезден.
— Не знаю, о чем это вы, — сказал я. — Я больше не желаю иметь никаких дел с феями.
— Мне не нравится, когда меня так называют, мистер Дрезден.
— Переживете. Убирайтесь из моего офиса.
— Вам-то, мистер Дрезден, должно быть известно, что все наше племя, от мала до велика, не может говорить ничего, кроме правды.
— Это не уменьшило ваших способностей водить людей за нос.
Взгляд ее вспыхнул, и зрачки на глазах поменяли форму, сделавшись из круглых, человеческих, вертикальными, как у кошки. Она смотрела на меня не мигая.
— Тем не менее я уже сказала: я намерена рискнуть. И ставлю все на вас.
— Э-э-э… Что?
— Я предлагаю вам работу. Украдено нечто, в высшей мере ценное. Я хочу, чтобы вы это вернули.
— Дайте-ка разобраться, — сказал я. — Вы хотите, чтобы я вернул вам украденное добро?
— Не мне, — поправила она. — А законному владельцу. Я хочу, чтобы вы нашли вора, поймали его и тем самым освободили от подозрений меня.
— Делайте это сами, — предложил я.
— Увы, в этом деле я не могу действовать в одиночку, — промурлыкала она. — Именно по этой причине я выбрала вас в качестве своего эмиссара. Своего агента.
Я рассмеялся. Мой смех вызвал на этих ее безупречных бледных чертах нечто новое: гнев. Гнев, холодный, жуткий, вспыхнул в ее глазах, и смех сам собой застыл в моем горле.
— Сомневаюсь, — сказал я. — С вашим народом я никаких сделок больше не заключаю. Я даже не знаю, кто вы.
— Милый мальчик, — прошептала она, и в этом шепоте прозвучало нечто настораживающее. — Сделка уже заключена. Ты отдал свою жизнь, свою судьбу, свое будущее в обмен на силу.
— Угу. С моей крестной. Да и этот уговор оспаривается.
— Уже нет, — возразила она. — Даже в этом мире смертных практикуется передача долга из рук в руки. Перепродажа закладов, так?
У меня похолодело внутри.
— О чем это вы?
Она блеснула зубами — острыми, белоснежными. На улыбку это не походило.
— Ваш заклад, смертное вы мое дитя, продан. Я купила его. Вы мой. И вы будете помогать мне в этом деле.
Я положил пистолет на стол и снова полез в ящик стола. Я достал оттуда нож для вскрытия писем — стандартную такую штуковину с плоским лезвием и рубчатой рукоятью.
— Вы ошибаетесь, — произнес я с уверенностью, показавшейся убедительной даже мне самому. — Моя крестная никогда не пошла бы на это. А это значит, вы пытаетесь обмануть меня.
Она улыбнулась, не сводя с меня сияющих глаз:
— Раз так, позвольте мне убедить вас в том, что это истинная правда.
Моя левая ладонь с размаху хлопнула по столешнице. Как оглушенный, смотрел я на нож для бумаги, зажатый в моей правой руке на манер кинжала из фильма-ужастика. В совершеннейшей панике пытался я удержать руку в воздухе или хотя бы выронить из нее нож, однако руки мои шевелились сами по себе, словно принадлежали кому-то другому.
— Постойте! — крикнул я.
Она наблюдала за мной с холодным отстраненным интересом.
Я с силой ударил ножом в тыльную сторону собственной кисти. Мой стол из недорогих. Лезвие вонзилось в перепонку между большим и указательным пальцем и пригвоздило мою руку к столу. Боль обожгла руку, стоило крови брызнуть из раны. Я попытался справиться с ней, но охватившая меня паника мешала совладать с собой. Все, на что меня хватило, — это беспомощно всхлипнуть. Я сделал еще одну попытку выдернуть нож, но правая рука против моей воли только крутанула его в ране.
Боль совершенно лишила меня сил. Я даже не мог набрать в легкие достаточно воздуха, чтобы закричать.
Женщина… то есть нет, какая там женщина — фея протянула руку и сняла мои пальцы с ножа. Резким, решительным движением она выдернула его и положила на стол рядом с моей рукой. Он был весь залит моей кровью.
— Что ж, чародей, тебе это известно не хуже, чем мне. Не обладай я властью над тобой, я не смогла бы проделать этого с такой легкостью.
Признаюсь, в ту минуту меня мало что заботило, кроме боли в руке. И все же какая-то мизерная часть моего рассудка сознавала, что она говорит правду. Феи не приходят просто так, чтобы дергать тебя за веревочки, как деревянную куклу. Прежде их надо впустить. Много лет назад, когда я был моложе и глупее, я впустил вот так мою крестную Леа. Мне пришлось сделать это еще раз год назад, но в обмен на ее обещание оставить меня в покое на год и один день.
Однако теперь она передала вожжи кому-то другому. Кому-то, кто не был связан этим, вторым обещанием.
Я поднял на нее взгляд. От боли и накатившего на меня гнева голос мой звучал глухо, хрипло:
— Кто вы такая?
Женщина провела переливающимся ногтем по лужице крови на столе. Потом поднесла его к губам и коснулась кончиком языка. Она улыбнулась — еще медленнее, чувственнее и настолько же холоднее.
— У меня много имен, — мурлыкнула она. — Но ты можешь называть меня Мэб, Королевой Воздуха и Тьмы. Императрицей Зимней династии сидхе.

Глава 3

Душа у меня ушла в пятки.
Королева фэйри. Королева фэйри находилась у меня в офисе. Я видел перед собой Королеву фэйри. Говорил с Королевой фэйри.
И она прижала меня к ногтю.
Мать вашу, а я-то думал прежде, что жизнь моя уже дошла до критической точки.
Страх может напоминать ледяную воду. Он может обжигать горло холодом, как от глотка ледяной воды, разбегаясь по груди. Он лишает вас дыхания и заставляет сердце биться неестественно медленно, а потом сползает в желудок и в пах, сводя их судорогой. Потом он распространяется на ноги, ударяет в колени, останавливая вас на полушаге, лишая мышцы ног сил, которые были бы нужны вам для того, чтобы улепетывать отсюда.
Глоток такого вот страха я сделал, глядя на прекрасную, как ядовитый цветок, фею, стоявшую напротив меня.
Это заставило Мэб улыбнуться.
— Да, — прошептала она. — Ты достаточно умен, чтобы бояться. Чтобы понимать, чего бояться, — хоть отчасти. Ну и каково это, детка, знать то, что ты знаешь?
Голос мой прозвучал тише и неувереннее, чем мне хотелось бы:
— Примерно как Токио, когда на берег выходит Годзилла.
Все с той же улыбкой Мэб склонила голову набок. Возможно, она просто не поняла сравнения. А может, ей не понравилось, что ее сравнили с тридцатиэтажной ящерицей. А может, и понравилось. Я имею в виду — откуда мне знать? Я и со смертными-то женщинами никак не разберусь.
Я избегал встречаться с Мэб взглядом. Заглянуть ей в душу я уже не боялся — для этого надо, чтобы душа имелась у обеих сторон. Но слишком много всякого может случиться с вами, если вы дольше чем нужно смотрите кому-то в глаза. Самые разные эмоции и все такое. Я смотрел Мэб на подбородок, рука моя горела от боли, а я не знал, что сказать, потому что мне было слишком страшно.
Терпеть не могу, когда мне страшно. Наверное, нет ничего в мире, что я ненавидел бы так сильно. Терпеть не могу, когда меня заставляют ощущать свою беспомощность. А еще терпеть не могу, когда мне угрожают, а Мэб с таким же успехом могла бы взять меня за горло и потребовать все деньги, что выдали мне на школьный завтрак.
Визит Королевы фэйри означал плохие новости. Очень плохие. Если не считать какого-нибудь особо вредного древнего бога или самого Белого Совета, я вряд ли мог бы напороться на кого-нибудь, обладающего такой силой, как Мэб. Я мог бы попробовать нанести ей какую-нибудь магическую оплеуху, мог бы попытаться выставить ее прочь — но, будь даже мы с ней оба в равной форме, сомневаюсь, что мне удалось бы даже растрепать ей прическу. И она обладала надо мной властью. Она могла бы прорвать мою оборону почти чем угодно, а я ничего не смог бы с этим поделать.
Угрозы бесят меня — а многим известно, что, когда я зол, я могу наделать глупостей.
— Забудьте, — выпалил я. — Никаких сделок. И не тяните резину — испепелите меня, или что там у вас положено. Уходя, не забудьте запереть дверь.
Похоже, мой ответ ничуть ее не задел. Она только сложила руки на груди.
— Столько злости, — ласково прошептала она. — Столько огня. Я видела, как ты загнал в тупик свою крестную Леанансидхе прошлой осенью. Мало кому из смертных удавалось добиться такого. Дерзко. Подобные проявления силы меня восхищают, чародей. Такая сила мне и нужна.
Я в очередной раз полез в ящик и рылся в нем, пока не нашел моток бинта, после чего принялся заматывать раненую кисть.
— Мне плевать на то, что вам нужно, — буркнул я. — Я не собираюсь служить вашим эмиссаром или кем там еще, если вы только не заставите меня силой, а в таком случае, боюсь, вам от меня будет немного толка. Поэтому делайте, что вы хотели сделать, или убирайтесь из моего офиса.
— Поосторожнее, мистер Дрезден, — мягко посоветовала мне Мэб. — Это в полной мере касается вас. Я купила ваш долг с тем, чтобы сделать вам предложение. Чтобы дать вам шанс освободиться от оговоренных той сделкой обязательств.
— Ну да, конечно. Хватит. Мне это неинтересно.
— Вы можете служить, чародей, а можете послужить. Блюдом. Разве вы не хотите освободиться?
Я осторожно покосился на нее, живо представив себя на столе, зажаренным до состояния аппетитной корочки и с веточкой петрушки в зубах.
— Что вы имеете в виду под словом «освободиться»?
— Освободиться, — ответила она, старательно артикулируя губами цвета мороженой ежевики, — означает быть свободным от любого влияния сидхе, от связывающих вас обязательств сначала по отношению к Леанансидхе, а затем — ко мне.
— И мы умываем руки? Расходимся в разные стороны?
— Совершенно верно.
Я опустил взгляд на свою окровавленную руку и нахмурился:
— Не уверен, Мэб, что наши с вами понятия свободы совпадают.
— На вашем месте я бы не колебалась, чародей. Свобода меня восхищает. Всякий, у кого ее нет, желает ее.
Я сделал глубокий вдох и постарался совладать с сердцебиением. Я не мог позволить, чтобы моя злость или мой страх думали за меня. Мои инстинкты буквально голосили, требуя, чтобы я снова схватил пистолет и разрядил в нее обойму, но мне нужно было подумать. Голова — вот единственное, с помощью чего можно избавиться от феи.
Мэб явно не кривила душой, делая мне это предложение. Я ощущал это столь явно, что места для сомнений просто не оставалось. Она освободит меня, если я выполню условия сделки. Конечно, цена может оказаться слишком высокой. Собственно, до цены мы еще не добрались. И обыкновенно одна сделка с фэйри влечет за собой другую, завлекающую тебя все глубже и глубже. Точь-в-точь как кредитные компании или те типы, что спонсируют студентов. Одним словом, готовься к худшему.
Я ощущал на себе взгляд Мэб. Так кот Сильвестр в мультике смотрит на птичку Твити. Эта мысль слегка ободрила меня: в конце каждой серии Твити надирает Сильвестру задницу.
— Хорошо, — сказал я. — Я слушаю.
— Три поручения, — мурлыкнула Мэб, для выразительности подняв перед собой три пальца. — Время от времени я буду обращаться к вам с просьбой. Стоит вам выполнить три из них, и ваши обязанности по отношению ко мне исчерпаны.
В комнате воцарилась напряженная тишина. Я моргнул:
— Что? И все?
Мэб кивнула.
— Три любых поручения? На мой выбор?
Мэб кивнула.
— Только и всего? Я имею в виду, послушать вас, так мне достаточно трижды передать вам за столом солонку — и мы в расчете?
Ее глаза, зеленые с голубым, как арктический ледник, не мигая смотрели на меня.
— Вы принимаете эти условия?
Я задумчиво потеребил пальцем губу, пытаясь переварить это в голове. Пока что условия сделки выглядели предельно простыми. Впрочем, все еще могло запутаться. Мэб предлагала мне сверток, соблазнительный, как сласти в Хеллоуин.
Из этого следовало, что я буду последним кретином, если не проверю сверток на наличие опасных лезвий и цианистого калия.
— И я сам решаю, какие поручения принимать, а какие нет?
— Даже так.
— И если я отказываюсь, с вашей стороны не последует никаких санкций или наказаний.
Она склонила голову набок и медленно мигнула:
— Принимается. Вы, не я выбираете, какие из моих поручений выполнять.
Что ж, по крайней мере одну ловушку я нащупал.
— И никаких новых перепродаж моего заклада. Или каких угодно действий со стороны ваших лакеев. Это останется между нами двумя.
Она рассмеялась, и звук этот прозвучал так же весело, ясно и красиво, как колокольный звон — если бы кто-нибудь прижал еще резонирующий колокол к моим зубам.
— Как в случае с вашей крестной. Обманете меня дважды — и поделом мне, так, чародей? Принимается.
Я облизнул губы, лихорадочно размышляя. Оставил ли я ей какие-нибудь лазейки? Может ли она поймать меня на чем-нибудь другом?
— Ну, чародей? — спросила Мэб. — Мы договорились?
Я позволил себе секунду пожалеть о том, что я так устал. И что мне так больно. События этого дня и надвигающееся заседание Совета явно не способствовали тому, чтобы моя голова была готова к переговорам на высшем уровне. Впрочем, одно я знал наверняка: если я не освобожусь из-под власти Мэб, я умру или хуже чем умру, и очень скоро. Лучше действовать и ошибаться, чем бездействовать и ждать, пока тебя раздавят.
— Ладно, — сказал я. — Договорились.
Стоило мне произнести эти слова, как по спине моей пробежал легкий холодок, а раненая рука отозвалась резкой болью.
Мэб закрыла глаза, изогнула темные губы в кошачьей улыбке и наклонила голову:
— Отлично. Да.
Помните выражение морды Уайла Э. Койота из мультика, когда тот на всех парах прыгает вперед с края скалы и только тогда понимает, что сделал? Он еще не смотрит вниз, но пробует пространство под собой сначала одной лапой, потом другой, и в этот момент, прямо перед тем как устремиться вниз, его лицо искажает ужас.
Должно быть, вид у меня был примерно такой же. Во всяком случае, ощущал я себя именно таким образом. Впрочем, делать было уже нечего. Возможно, если бы я не остановился пощупать землю под собой, я так и летел бы вперед на всех парах. Отвернувшись от Мэб, я попробовал заняться раненой рукой. Рана продолжала болеть, а дезинфекция только добавила к этому новых острых ощущений. Правда, без швов, решил я, можно обойтись. Слабое, но все-таки утешение.
Что-то хлопнуло по крышке моего стола. Конверт из коричневой крафт-бумаги. Я поднял взгляд. Мэб натягивала на руки перчатки.
— Что это? — спросил я.
— Мое поручение, — ответила она. — В конверт вложены обстоятельства смерти одного человека. Я хочу, чтобы вы очистили меня от подозрений, найдя убийцу и вернув то, что он похитил.
Я открыл конверт. Внутри лежала глянцевая черно-белая, восемь на десять фотография трупа. Пожилой мужчина лежал у подножия лестницы; шея его вывернулась под неестественным углом по отношению к плечам. Волосы у него были седые, клочковатые, пиджак — твидовый. К фотографии прилагалась заметка из «Чикаго трибьюн» под заголовком: «СМЕРТЬ ХУДОЖНИКА В РЕЗУЛЬТАТЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ».
— Рональд Ройель, — произнес я, пробежав заметку глазами. — Я о нем слышал. Кажется, у него была студия в Бактауне.
Мэб кивнула:
— Его называли прозорливцем в американской культуре. Правда, полагаю, они несколько вольно используют это определение.
— Создатель воображаемого мира, так здесь написано. Подозреваю, что теперь, когда он умер, о нем будут писать только хорошее. — Я дочитал заметку. — Полиция охарактеризовала это как несчастный случай.
— Это не так, — возразила Мэб.
Я поднял на нее взгляд:
— Откуда вы знаете?
Она только улыбнулась.
— А вас-то что беспокоит? — спросил я. — Непохоже, чтобы вас преследовали копы.
— Есть силы и помимо законов смертных. Вам довольно знать, что я желаю, чтобы правосудие свершилось, — сказала она. — Только и всего.
— Так-так, — нахмурился я. — Вы сказали, у него что-то украли. Что именно?
— Вы это поймете.
Я убрал фотографию обратно в конверт и оставил его на столе.
— Я подумаю об этом.
— Вы примете это поручение, мистер Дрезден, — заверила меня Мэб.
Я нахмурился еще сильнее и выставил вперед подбородок:
— Я сказал, подумаю.
Кошачьи глаза Мэб блеснули, и я увидел ее белоснежные зубы. Она улыбалась. Она достала из кармана жакета солнцезащитные очки.
— У вас не принято провожать клиента до дверей?
Я вспыхнул, но встал и подошел к двери. Голова кружилась от наркотического аромата ее духов. Я постарался не обращать на него внимания, сохраняя хмурое выражение лица, и рывком распахнул перед ней дверь.
— Как ваша рука, болит? — поинтересовалась она.
— А вы как думаете?
Мэб положила руку в перчатке на мою раненую, и внезапный ледяной мороз скальпелем кольнул мне рану, мгновенно распространившись по руке и дальше — прямо в сердце. У меня перехватило дыхание и сердце замерло на секунду-другую, прежде чем забиться снова. Я охнул и пошатнулся; мне пришлось прислониться к косяку, чтобы не упасть.
— Черт, — пробормотал я, стараясь говорить по возможности спокойнее. — Мы же договорились.
— Я обещала не наказывать вас за отказ. Ни лично, ни чьими-либо чужими руками. — Мэб улыбнулась. — А это сделала просто назло.
— Это не повысит вероятность того, — прорычал я, — что я брошусь выполнять ваше поручение.
— Вы займетесь им, мой эмиссар, — с уверенностью в голосе заявила Мэб. — Я полагаю, что вы увидите своего оппонента сегодня же вечером.
— Какого еще оппонента?
— Ну, раз вы представляете в этом деле интересы Зимы, Лето тоже нашло лицо, готовое представлять его интересы.
— Сегодня вечером я занят, — буркнул я. — И я ведь еще не сказал, что берусь за это дело.
Мэб опустила очки и заглянула кошачьими глазами мне в лицо:
— Скажите, чародей, вам известна притча о Лисе и Скорпионе?
Я мотнул головой, старательно отводя взгляд.
— Однажды Лиса и Скорпион подошли к ручью, — начала Мэб безмятежным тоном. — Ручей был глубоким и широким. Скорпион попросил Лису перевезти его на другой берег. «Но, Скорпион, не ужалишь ли ты меня?» — спросила Лиса. «Если ужалю, это будет означать верную смерть для нас обоих», — отвечал Скорпион. Что ж, Лиса согласилась, и Скорпион взобрался к ней на спину. Но стоило Лисе доплыть до середины ручья, как Скорпион ужалил ее своим смертоносным жалом. «Ты обрек нас обоих! — только и успела сказать Лиса. — Зачем?» — «Я же Скорпион, — отвечал Скорпион. — Такова моя природа».
— Милая сказочка, — проворчал я. — Что ж, не буду больше задерживать.
Мэб рассмеялась бархатно-ледяным смехом, от которого меня снова пробрала дрожь.
— Вы примете это поручение, чародей. Не сможете не принять. Такова ваша природа. — Она повернулась и спокойной, неспешной походкой пошла от меня по коридору.
С минуту я хмуро смотрел ей вслед, потом закрыл дверь.
Возможно, я и правда слишком долго сидел в своей лаборатории. Во всяком случае, Спенсер нигде не упоминал, что у Королевы фэйри шикарная задница.
Вот такие детали я замечаю. Очень в моем духе.

Глава 4

Я прислонился к косяку и закрыл глаза, пытаясь думать внятно. Я был напуган. Не в той почти приятной манере, с впрыском адреналина в кровь, а тихо, но до смерти. Так, как обычно боишься в ожидании результата медицинского анализа. Этакой рациональной разновидностью страха, которая придвигает вашим мыслям удобный шезлонг и столик с прохладительными напитками.
Получалось, я работаю на повелительницу злобного народца — ну, во всяком случае, на Зимнюю Королеву, владычицу клана Ансийли. В общем-то, Ансийли не столь злобны, равно как Летние феи, Сийли, не такие уж добрые и мудрые. Они во многом напоминают время года, в честь которого названы: холодные, прекрасные, беспощадные и совершенно бессердечные. Только дурак может добровольно сотрудничать с ними.
Нельзя сказать, чтобы Мэб оставила мне выбор. Впрочем, формально выбор у меня имелся: я мог отказаться от всего, что она предлагала, и принять то, что последовало бы за этим.
Я прикусил губу. С учетом рода моих занятий мне и раньше не следовало строить слишком больших планов на безмятежную пенсию. Случается, чародеи живут долго, очень долго, но это относится к тем, кто тихо и мирно просиживает у себя дома, в лаборатории. Мало кто из них сует свой нос во столько мест, как я.
Пару раз я вел себя достаточно умно, пару раз мне повезло, так что до сих пор я выходил не то чтобы сухим из воды, но все же более-менее победителем. Однако рано или поздно кости неминуемо упадут другой стороной. Все очень просто, и я это прекрасно знаю.
Страх. Вот, возможно, из-за чего я согласился на сделку с Мэб. Жизнь Сьюзен была беспощадно искалечена, и все по моей вине. Я хотел помочь ей, прежде чем сам накроюсь медным тазом.
И все же негромкий голосок где-то в глубине моего сознания убеждал меня в том, что все это отговорки. Какая-то часть меня шептала, что я просто струсил, побоялся отказать той, которая, возможно, заставила бы меня в случае отказа молить ее о смерти.
В любом случае поздно было задавать себе вопросы. К лучшему или к худшему, но сделку я заключил. И если я не хотел кончить плохо, мне стоило быстрее подумать о том, как выбраться из этой ситуации, не погрязнув при этом в политике фэйри. А если я возьмусь за дело Рональда Ройеля, мне этого наверняка не миновать. Мэб не предложила бы мне этого, если бы не считала, что я увязну еще сильнее, чем увяз до сих пор. Возможно, она держала меня в невидимых наручниках, но это еще не значило, что я буду прыгать на задних лапках каждый раз, когда она сделает знак. Я мог еще придумать что-нибудь. И потом, у меня имелись и другие неотложные проблемы.
До назначенного на вечер собрания оставалось не так много времени, поэтому я собрал вещи и приготовился уходить. У двери я задержался с неприятным ощущением, будто я забыл что-то важное. Взгляд мой упал на стол, на стопку неоплаченных счетов, и я вспомнил.
Деньги. Я пришел сюда, чтобы получить работу. Чтобы заработать. Чтобы оплатить счета. В результате по самое не хочу увяз в неприятностях, имея их в перспективе еще больше, и не заработал при этом ни ломаного цента.
Я выругался и с силой захлопнул дверь за собой.
Можно подумать, ведя игру, ставкой в которой была моя душа, я имел возможность потребовать с Мэб пятьдесят баксов в час плюс накладные расходы.
Уличное движение в Чикаго по степени кошмарности мало отличается от движения в любом крупном американском городе, но в тот день оно выдалось особенно ужасным. Застрявший в пробке «жучок» превратился в духовку, и у меня имелось в избытке времени пожалеть о том, что мои способности не дают шанса на выживание ни одному мало-мальски приличному кондиционеру. Вот вам один из присущих чародеям талантов. Современная техника отказывается работать при значительной концентрации магических энергий. Все, что изготовлено после Второй мировой войны — ну, или чуть позже, — отказывает, стоит оказаться поблизости хоть одному завалящему чародею. Хуже всего приходится штуковинам с микросхемами, электронной начинкой и всему подобному, но и агрегаты попроще, вроде кондиционера, в моем «жучке» тоже живут недолго.
Имея в запасе времени впритык, я добрался до своей квартиры и принялся искать в царившем там разгроме предметы, необходимые мне для вечернего собрания. Найти все мне так и не удалось, и времени принять душ у меня тоже не оставалось. В холодильнике царила арктическая пустота, и единственным съедобным предметом, который я нашел на кухне, оказалась початая шоколадка. Я сунул ее в карман и отправился на собрание Белого Совета чародеев.
Там мне наверняка предстояло произвести неотразимое впечатление своей внешностью, чистотой и обхождением.
Я свернул на стоянку напротив комплекса Маккормик-Плейс, одного из крупнейших общественных центров в мире. Для своего собрания Белый Совет арендовал одно из входящих в него зданий поменьше. Солнце уже висело низко над горизонтом, становясь больше и краснее по мере наступления вечера.
Я остановил «жучок» в относительной прохладе нижнего уровня многоэтажной стоянки, выбрался из машины и обошел ее спереди, чтобы открыть багажник. Я как раз облачался в свой балахон, когда рядом послышалось лязганье и прерывистый рык раздолбанного мотора. На соседнее свободное место заруливал черный «форд-пикап» модели тридцать седьмого года, с округлыми крыльями и деревянными бортами кузова. Впрочем, ни одного пятна ржавчины на старой машине не наблюдалось, и она сияла свежей краской. На задней стенке кабины красовались старый, заслуженного вида дробовик и чародейский посох. С обстоятельностью двадцатитонного динозавра машина остановилась, и мотор, чихнув в последний раз, смолк.
Водитель, невысокий коренастый мужчина в белой футболке и голубых джинсах, распахнул дверцу и с предельно деловым видом выбрался из машины. Он был лыс, если не считать кустистых бакенбард и пышной белой бороды. С силой захлопнув за собой дверцу «форда», он повернулся ко мне и расплылся в ухмылке:
— Хосс! Рад тебя видеть.
— Эбинизер, — отозвался я, хотя и значительно тише. Я ощутил, что улыбаюсь ему в ответ, и шагнул к нему обменяться рукопожатием. Мне пришлось стиснуть его лапищу со всех сил — из чистой самозащиты. При желании он смял бы в лепешку банку шпината. — Вы бы убрали дробовик. Чикагская полиция подозрительно косится на людей с ружьями.
Эбинизер фыркнул:
— Стар я слишком, чтобы беспокоиться по пустякам.
— Что это вы делаете вдали от Миссури, сэр? Вот уж не думал, чтобы вы собрались на заседание Совета.
Он рассмеялся лающим смехом:
— В прошлый раз, когда я пропустил это дело, мне на шею повесили бестолкового подростка-обезьяну. Теперь я боюсь пропускать: вдруг еще чего выдумают?
Я тоже рассмеялся:
— Неужели я был так ужасен?
— Ты спалил мой амбар, Хосс, — фыркнул он. — И я никогда больше не видел того кота. Я имею в виду, после того, что ты учудил со стиркой.
Я ухмыльнулся. Давным-давно, безмозглым шестнадцатилетним сиротой, мне пришлось убить моего тогдашнего наставника — это можно было назвать волшебной дуэлью. Мне повезло: вместо старого Джастина превратиться в брикет прессованного угля вполне мог я сам. Совет свято блюдет Семь законов магии, и самый первый из них гласит: «Не убий». Любой нарушивший его подлежит казни без дальнейших расспросов.
Однако некоторые из членов Совета считали, что я заслуживаю смягчения приговора; к тому же и прежде имелись прецеденты использования смертоносной магии против чернокнижников. Мне назначили жесткий испытательный срок, при котором любое новое нарушение каралось немедленно по совокупности. К тому же мне было всего шестнадцать, то есть я еще считался несовершеннолетним, из чего следовало, что мне нужно где-то жить — желательно в таком месте, где Совет мог бы присматривать за мной и где я научился бы лучше контролировать свои способности.
Эбинизер Маккой жил в Хог-Холлоу, штат Миссури, так давно, что никто уже и не помнил, когда он там появился, — по меньшей мере лет двести. После разбирательства Совет отправил меня к нему на ферму, поручив ему задачу моего дальнейшего образования. Каковое, согласно Эбинизеру, означало уйму работы по ферме днем, учебу по вечерам и крепкий, здоровый сон по ночам.
Не могу сказать, чтобы я сильно пополнил свои знания по части магии, зато обучился вещам поважнее. Я обучился терпеливости. Терпеливости в работе и в жизни. И еще я обрел там столько покоя, сколько вообще возможно для сопливого подростка. Его ферма была для меня хорошим местом, и он относился ко мне с уважением и пониманием, которых мне так не хватало. Я всегда буду благодарен ему за это.
Эбинизер посмотрел куда-то мне за спину и нахмурился. Я проследил его взгляд и сообразил, что мой «жучок» выглядит так, словно истек кровью, побитый камнями. Жабья кровь запеклась на нем слоем темно-коричневой карамели, покрывавшей его везде, кроме части ветрового стекла, где ее счистили дворники. Удивленно приподняв кустистые брови, Эбинизер снова повернулся ко мне.
— Ливень из жаб, — объяснил я.
— А-а-а. — Он задумчиво почесал подбородок, потом посмотрел на меня, на забинтованную руку и нахмурился еще сильнее. — А это?
— Несчастный случай в офисе. У меня был тяжелый день.
— Угу… Знаешь, Хосс, вид у тебя неважнецкий.
Он внимательно, хмурясь, рассматривал меня. Я отвел глаза. Много лет назад мы уже заглядывали друг другу в душу, так что этого я не боялся. Мне просто не хотелось увидеть на его лице разочарование.
— Слыхал, у тебя тут были неприятности.
— Немного, — признал я.
— С тобой все в порядке?
— Прорвусь.
— Угу… Говаривали, в Совете недовольны, — сообщил он. — У тебя могут быть неприятности с ними, Хосс.
— Да, я догадываюсь.
Он вздохнул и покачал головой. Потом еще раз осмотрел меня с ног до головы и сморщил нос:
— Что-то ты не слишком похож на образцово-показательного молодого чародея. А в этой-то хламиде ты точно не произведешь особого впечатления.
Я обиженно нахмурился и намотал на голову отрез сочно-синего шелка.
— Эй, мне же положено быть в балахоне. Всем нам положено.
Эбинизер смерил меня недовольным взглядом и повернулся к своему пикапу. Он достал из кузова объемистый чемодан, а из него — балахон из роскошной темной ткани.
— Сдается мне почему-то, что они не имели в виду обычный фланелевый домашний халат.
Я завязал пояс своего старого халата и попытался поправить тюрбан так, чтобы он выглядел как положено.
— Мой кот использовал парадный балахон в качестве отхожего места. И потом, я же сказал, сэр: день выдался тяжелый.
Он проворчал что-то себе под нос и снял со стенки кабины свой старый сучковатый посох мага. Потом размотал алый тюрбан и повесил его на плечо:
— Слишком жарко, чтобы надевать эту штуку прямо здесь. Накручу, когда окажемся внутри. — Он обвел взглядом автостоянку.
Я нахмурился и склонил голову набок:
— Мы опаздываем. Может, пойдем, пока все не собрались?
— Сейчас пойдем. Тут кое-кто хочет потолковать, покуда мы не замкнули круг. — Он искоса посмотрел на меня. — Старейшины Совета, — добавил он вполголоса.
Я едва не поперхнулся:
— Но зачем им говорить с нами?
— Не с нами. С тобой. Затем, сынок, что это я попросил их об этом. Если Старейшины позволят провести открытое голосование всех членов Совета, это может плохо для тебя кончиться. Вот я и хотел, чтобы хоть кому-то из них удалось потолковать с тобой напрямую, прежде чем принимать решение.
Эбинизер прислонился к дверце своего пикапа, сцепил руки на животе и прищурился. Ничто в нем не выдавало напряжения — от бычьего загривка и мощных плеч до жилистых натруженных рук. И все же я ощущал его.
— Вы рискуете ради меня, так? — тихо-тихо спросил я.
Он пожал плечами:
— Ну, есть малость.
Я почувствовал, как злость закипает у меня в животе, и стиснул зубы. Впрочем, я приложил все усилия к тому, чтобы не повышать голоса. Эбинизер был мне больше чем учителем. Он стал моим наставником тогда, когда у меня не оставалось в жизни ничего другого. Он помогал мне тогда, когда многие его коллеги с радостью пнули бы меня, а точнее, добили бы. Я был обязан ему жизнью — в прямом и переносном смысле.
Поэтому самым последним делом было бы для меня сорваться, каким бы усталым или израненным я себя ни чувствовал. И потом, старик запросто мог надрать мне задницу. Поэтому мне удалось говорить почти спокойным голосом.
— Какого черта? Вам-то зачем в это лезть, сэр? Я больше не ваш подмастерье. Как-нибудь сам за себя отвечу.
От него моя злость, разумеется, не скрылась. Я и сам знаю, что игрок в покер из меня никудышный.
— Я пытаюсь помочь тебе, сынок, — сказал он, подняв на меня взгляд.
— Мне столько все помогают, что я едва на ногах держусь, — заверил я его. — Вампиры дышат мне в загривок, жабы сыплются с неба, меня вот-вот выселят отовсюду, я опаздываю на собрание, и мне же еще торчать теперь здесь и подлизываться к Старейшинам, чтобы повлиять на их голосование?
Эбинизер выпятил бороду.
— Гарри… — сказал он, постукивая посохом по земле в такт словам для вящей убедительности, — Гарри, это не игрушки. Стражи и Мерлин настроены решительно против тебя. Они не будут сидеть сложа руки. Без поддержки в верхах Совета тебе придется туго, Хосс.
Я покачал головой, вспомнив ледяной взгляд Мэб:
— Хуже, чем есть, уже не будет.
— Черта с два не будет. Они запросто сделают из тебя агнца на заклание.
— Может, так, а может, и нет. В любом случае я не собираюсь плакаться перед Советом, его Старейшинами и кем угодно другим.
— Гарри, я ведь не прошу тебя встать на колени и молить о пощаде, но если ты хотя бы…
Я закатил глаза:
— Что? Предложу им пару любезностей? Продам свой голос одной из фракций? В жопу все это… простите за язык. У меня хватает проблем и без… — Я осекся и сощурился. — Вот от кого я меньше всего ожидал попыток втянуть меня в интриги Совета, так это от вас.
Эбинизер удивленно уставился на меня:
— Чего?
— Того самого. Помнится, в последний раз, когда мы говорили на эту тему, вы считали, что вся эта вонючая шарашка зажравшихся снобов только и думает, как бы подсидеть друг друга.
— Не говорил я такого.
— Еще как говорили.
Лицо Эбинизера опасно покраснело.
— Парень, я бы…
— Да ну, — сказал я. — Валяйте, отвесьте мне плюху или еще чего. Но угрозами от меня мало чего добьешься.
Эбинизер возмущенно фыркнул, еще раз стукнул посохом по земле и, повернувшись, отошел от меня на несколько шагов. Пару секунд он постоял там, бормоча что-то себе под нос. А может, мне послышалось. Так или иначе, очень скоро это бормотание сменилось плохо сдерживаемым смехом.
Я хмуро покосился на него.
— Эй, — окликнул его я. — Чего такого смешного? Вы надо мной, что ли, смеетесь?
Эбинизер шагнул на незанятое место в противоположном ряду.
— Вот, — ухмыльнулся он. — Что, доволен?
Я не ощутил ни малейшего шевеления энергии, ни единого магического вздоха. Какую бы завесу здесь ни использовали, она была круче всего, чего мне до сих пор удавалось достичь. Конечно, в том, что касается магии, я далеко не ас. Я умею кое-что, у меня имеются свои фирменные приемы, но по большей части я действую нахрапом, закачивая в свои заклятия столько энергии, что даже не удивляюсь, когда половина ее пропадает впустую. В общем, с точки зрения магии я действую как деревенский увалень, и шуму от меня больше, чем толка.
Эта завеса была хороша. Можно сказать, почти идеальна и, во всяком случае, совершенно бесшумна. На порядок лучше тех, что мне удастся сотворить в ближайшие лет десять-двадцать. В тупом потрясении я молча смотрел на то, как она упала, и два человека, присутствия которых я до сих пор не ощущал, возникли передо мной на ровном месте.
Ближе ко мне стояла женщина ростом больше шести футов. Седые волосы ее были подобраны у шеи в сетку. Она уже облачилась в парадный балахон из черного шелка, почти такого же цвета, как ее кожа. Алому тюрбану вторила нить самоцветов на шее. Она выгнула темную бровь, без намека на улыбку покосившись сначала на Эбинизера, потом на меня. Голос ее, когда она заговорила, оказался неожиданно низким и сочным.
— Вонючая шарашка? — спросила она. — Зажравшиеся снобы?
— Мэтти, — начал Эбинизер, все еще похихикивая, — ты же знаешь, как я завожусь, когда речь заходит о политике внутри Совета.
— Никакая я тебе не «Мэтти», Эбинизер Маккой, — огрызнулась она и поверх его плеча посмотрела на меня. — Чародей Дрезден, не могу сказать, чтобы меня забавляло ваше непочтение к Белому Совету.
Я задрал подбородок и вызывающе посмотрел на нее, ухитрившись при этом не заглянуть ей в глаза. Не самый простой финт, но при наличии надлежащей мотивации может и получиться.
— Какое совпадение. Я тоже не могу сказать, чтобы меня забавляло ваше подглядывание за мной.
Глаза чернокожей дамы вспыхнули, но Эбинизер вмешался, не дав нам возможности кипятиться дальше.
— Гарри Дрезден, — сухо произнес он. — Знакомьтесь, это Марта Либерти.
Она искоса посмотрела на него.
— Он заносчив, Эбинизер, — решительно заявила она. — Опасен.
Я хмыкнул:
— Как любой другой чародей.
— Ехиден, — продолжала она так, словно я не говорил. — Злобен. Одержим.
Эбинизер нахмурился:
— Сдается мне, у него есть на то веские причины. Ты и прочие Старейшины приложили к этому изрядно усилий.
Марта покачала головой:
— Тебе известно, кем он мог стать. Он представляет собой слишком большой риск.
Я дважды щелкнул пальцами и ткнул себя большим пальцем в грудь:
— Эй, леди. «Он» тоже здесь.
Взгляд ее скользнул по мне.
— Посмотри на него, Эбинизер. Он же совершенно опустился. Вспомни, сколько он причинил разрушений.
Эбинизер сделал два быстрых, сердитых шага к Марте:
— Это когда бросил вызов Красной Коллегии, собиравшейся убить ту девушку? Нет, Мэтти. Не Хосс виной тому, что вышло потом. Это все они. Я читал его отчет. Он выступил против них там, где, черт подери, нельзя было против них не выступить.
Марта сцепила руки перед собой — на фоне ее балахона они казались особенно темными, сильными.
— Мерлин говорит…
— Знаю я, что он говорит, — буркнул Эбинизер. — Мне даже не нужно слушать его, чтобы знать. По обыкновению, полуправду-полуложь, и все без сердца.
Долгую секунду Марта молча смотрела на него, хмурясь, потом повернулась ко мне.
— Вы помните меня, мистер Дрезден? — спросила она.
Я покачал головой:
— Все время суда я просидел с завязанными глазами, а то собрание, что созывал наблюдатель Морган пару лет назад, я пропустил: у меня из бедра пулю вынимали.
— Я знаю. До сегодняшнего дня я ни разу не видела вашего лица.
Она в первый раз двинулась с места и направилась ко мне, с каждым шагом постукивая изящным посохом из какого-то темного, с бордовым оттенком дерева. Я напрягся и заставил себя смотреть на нее, но она не стала встречаться со мной взглядом. Некоторое время она изучала мое лицо.
— У тебя материнские глаза, — произнесла она наконец совсем тихо.
Старая боль шевельнулась во мне. Я едва смог выдавить из себя слабый шепот:
— Я ее совсем не знал.
— Нет. Не знал.
Она подняла тяжелую руку и провела ею в воздухе с одной стороны моей головы, потом с другой, словно приглаживая мне волосы, но не касаясь их. Потом снова окинула взглядом с головы до ног, не упустив при этом забинтованную руку.
— Ты ранен. Тебе очень больно.
— Не страшно. Заживет через несколько дней.
— Я не о твоей руке, мальчик. — Она закрыла глаза и наклонила голову. Когда она заговорила снова, слова давались ей с трудом, словно губы отказывались произносить их: — Очень хорошо, Эбинизер. Я поддержу тебя.
Она шагнула от меня назад, ко второй фигуре, появившейся одновременно с ней. Я почти забыл о ее спутнике и, посмотрев на него внимательнее, понял почему. Окружавшая его тишина ощущалась почти физически. Его черты, осанка — вообще все, что его отличало, словно скрадывалось этой тишиной, терпеливой и безмолвной, словно камень, лежащий под солнцем и под луной.
Роста он был среднего — пять футов восемь… может, девять дюймов. Темные, несмотря на возраст, волосы он заплел в длинную косицу; кожа напоминала бронзу на солнце. Смотревшие из-под седых бровей темные глаза казались непроницаемыми. Из косы торчало несколько орлиных перьев, на шее висело ожерелье из костей, а на запястье виднелся наполовину скрытый черным балахоном бисерный браслет. Другая рука сжимала простой, не очищенный от коры посох.
— Хосс, — сказал Эбинизер, — позволь представить тебе Слушающего Ветер. Впрочем, даже для урожденного знахаря из Иллинойса имечко длинновато. Я зову его просто Индеец Джо.
— Привет, как… — начал было я.
Возможно, в вопросе, как он поживает, и заключалась какая-то ирония, но договорить мне все равно не дали. Что-то поскребло мою ногу, я вскрикнул и отпрыгнул в сторону от тыкавшегося мне в ноги комочка меха. Я даже не успел разглядеть, кто это. Что ж, такой нынче день выдался.
Я споткнулся о собственный посох и упал. Успел перевернуться на спину и загородиться ногами от твари, которая, возможно, собиралась с рычанием броситься мне в лицо, потом отвел одну ногу назад, готовый лягнуть нападавшего.
Не стоило и стараться. Енотик, совсем еще молоденький, стоял на задних лапках и возмущенно верещал — мое поведение явно оскорбило его до глубины души. Мягкий мех, которого хватило бы на зверя и втрое больше этого, стоял дыбом. Поблескивая глазками из-под черной маски на мордочке, он бросил на меня взгляд, в котором я прочитал обиду, потом подбежал к ногам Индейца Джо, ловко вскарабкался по его посоху, затем по руке и угнездился у того на плече, так и продолжая верещать и попискивать.
— Уф, — выдохнул я. — Как поживаете?
Енотик пискнул что-то еще, Индеец Джо склонил голову набок, прислушиваясь, и кивнул:
— Хорошо. Но Маленький Брат недоволен тобой. Он считает, что всякий, у которого столько еды, должен поделиться с ним.
Я нахмурился, но сразу же вспомнил про недоеденную шоколадку в кармане:
— Ах да, конечно. — Я достал ее, разломил пополам и протянул половину енотику. — Ну что, мир?
Маленький Брат радостно пискнул и, пулей соскользнув по руке и посоху Индейца Джо, подбежал ко мне, схватил шоколадку, отошел на несколько футов и принялся есть.
Когда я поднял взгляд, Индеец Джо стоял рядом со мной, протягивая руку:
— Маленький Брат благодарит тебя. Ты ему тоже понравился. Как поживаешь, чародей Дрезден?
Я принял его руку и встал:
— Спасибо, гм… Слушающий Ветер.
— Индеец Джо, — поправил меня Эбинизер.
Индеец Джо подмигнул мне:
— Эта замшелая деревенщина не умеет читать. Иначе он давно бы уже знал, что меня нельзя так больше называть. Теперь я Коренной Обитатель Америки Джо.
Вот уж не думал, что я смогу рассмеяться, но смог. Индеец Джо кивнул; в темных глазах его плясали веселые искорки.
— Та, которую ты знаешь как Теру Уэст, шлет тебе привет.
Я удивленно уставился на него. Индеец Джо повернулся к Эбинизеру, кивнул и не спеша вернулся к Марте.
Эбинизер довольно хмыкнул:
— Хорошо. Но где же русский? Мы не можем ждать его весь день.
Взгляд Марты разом потускнел. Выражение лица Индейца Джо не изменилось, но он посмотрел на свою высокую соседку. Оба молчали, и тишина эта сгустилась настолько, что в ней можно было задохнуться.
Лицо Эбинизера побелело как мел, и он вдруг тяжело оперся на посох, чтобы не упасть.
— Семен, — прошептал он. — О нет.
Я шагнул к нему, готовый подхватить его, если потребуется:
— Что случилось?
Марта покачала головой:
— Семен Петров. Один из Старейшин. Наш эксперт по вампирам. Его убили меньше двух дней назад. Всю Архангельскую ячейку. Всех до одного. Мне очень жаль, Эбинизер.
Эбинизер медленно покачал головой. Голос его звучал бледным подобием обычного:
— Я ведь бывал в его башне. Настоящая крепость. Как им это удалось?
— Стражи сказали, что не знают точно, но, похоже, кто-то впустил убийц в обход барьеров. Они не остались безнаказанными. На месте нашли останки полудюжины ноблей Красной Коллегии. И много их воинов. Но они убили Семена и остальных.
— Кто-то впустил их? — выдохнул Эбинизер. — Измена? Но даже если и так, это мог быть только кто-то, хорошо знавший все входы и выходы и знакомый с защитой башни.
Марта покосилась на меня, потом снова посмотрела на Эбинизера. Что-то проскочило между ними с этим взглядом, но что именно, я не знаю.
— Нет, — сказал Эбинизер. — Это безумие.
— Наставник и школяр. Ты ведь знаешь, что скажут наблюдатели.
— Вздор. Дерьмо собачье. Старейшин это не касается.
— Эбин, — мягко возразила Марта, — мы с Джозефом — два голоса. Семена больше нет.
Эбинизер достал из кармана синий платок и вытер вспотевшее лицо.
— Проклятье, — буркнул он. — Трижды распроклятое проклятье!
Я посмотрел на Эбинизера, потом на Марту.
— Что? — спросил я. — Что все это значит?
— Это значит, чародей Дрезден, — ответила она, — что Мерлин и другие готовятся обвинить тебя в том, что это ты спровоцировал войну с Красной Коллегией, и возложить на тебя вину за ряд смертей. И поскольку мы с Джозефом лишены теперь поддержки Семена, это означает, что нам не удастся помешать Мерлину вынести этот вопрос на общее голосование.
Индеец Джо кивнул, машинально поглаживая густую шерстку Маленького Брата:
— Многие в Совете напуганы, Хосс Дрезден. Твои враги не упустят возможности воспользоваться этим, чтобы нанести тебе удар. Страх заставит колеблющихся голосовать против тебя.
Я переглянулся с Эбинизером. Мой старый наставник хотел казаться уверенным, но получалось это у него плохо.
— Адские погремушки, — пробормотал я. — Значит, я и правда вляпался по уши.

Глава 5

Тяжелое, неуютное молчание длилось несколько секунд, потом Эбинизер хрустнул пальцами.
— Кто будет замещать Семена?
Марта покачала головой:
— Подозреваю, Мерлин захочет кого-нибудь из немцев.
— Черт, я ведь лет на пятьдесят старше любого из них, мать их… — буркнул Эбинизер.
— Это ничего не значит, — сказала Марта. — На взгляд Мерлина, среди Старейшин и так слишком много американцев.
— Типичное заблуждение, — вмешался Индеец Джо, почесывая грудку Маленького Брата. — Единственный настоящий американец из Старейшин — это я. Не то, что вы все, Джонни-те-что-пришли-позже.
Эбинизер ответил Индейцу Джо усталой улыбкой.
— Мерлин вряд ли обрадуется, если ты заявишь свои права прямо сейчас, — заметила Марта.
— А то, — фыркнул Эбинизер. — Передать невозможно, как я несчастен из-за этого — просто, можно сказать, сердце разрывается.
Марта нахмурилась, сжав губы:
— Нам пора заходить, Эбинизер. Я скажу, чтобы тебя подождали.
— Хорошо, — вздохнул мой старый учитель. — Идите.
Не говоря больше ни слова, Марта и Индеец Джо ушли, шелестя своими парадными балахонами. Эбинизер тоже надел свой, темный, и повязал алый тюрбан. Потом взял посох и решительно зашагал ко входу в зал. Я молча поспевал за ним. На душе скребли кошки.
— Как у тебя с латынью, Хосс? — спросил вдруг Эбинизер. — Хочешь, буду переводить.
Я закашлялся.
— Нет. Думаю, справлюсь сам.
— Ладно. Когда войдем, постарайся держать себя в руках. Видишь ли, по какой-то причине у тебя репутация вспыльчивого, как порох.
Я хмуро покосился на него:
— Вовсе нет.
— И упрямого, как осел. И капризного, как девица.
— Совсем даже нет.
Усталая улыбка на мгновение мелькнула на лице Эбинизера, но тут мы подошли ко входу в здание, где собрался Совет. Я задержался у дверей, и Эбинизер вопросительно оглянулся на меня.
— Я не хочу входить вместе с вами, — пояснил я. — Если дела обернутся хреново, возможно, вам лучше держаться дальше от меня.
Эбинизер нахмурился, и мгновение мне показалось, что он будет спорить со мной. Но он только кивнул и шагнул в дверь. Я выждал пару минут, поднялся на крыльцо и вошел.
Здание напоминало старый театр: высокие сводчатые потолки, полы из полированного камня, по которым там и здесь протянулись ковровые дорожки, и анфилада высоких двустворчатых дверей. Должно быть, кондиционеры еще совсем недавно работали на полную мощь, но теперь я не слышал ни негромкого жужжания, ни шелеста воздуха, и в здании уже становилось теплее, чем полагалось бы. Свет тоже не горел. Наивно ожидать работы даже от самых простых осветительных и вентиляционных устройств в доме, полном чародеев.
Все двери, ведущие в зал, были заперты, кроме одной, у которой стояли двое мужчин в темных балахонах Совета, алых тюрбанах и серых накидках Стражей.
Одного из них я не узнал, зато второй оказался не кем иным, как Морганом. Ростом он почти не уступал мне, зато веса имел больше на добрую сотню фунтов — не жира, но крепких трудовых мускулов. Он щеголял короткой пегой бородкой и завязанными в хвостик волосами. Лицо его как было, так и осталось вытянутым, кислым — вполне под стать голосу.
— Наконец-то, — буркнул он при виде меня. — Я ждал этого дня, Дрезден. Наконец-то ты предстанешь перед правосудием.
— Похоже, нынче утром кто-то как нарочно подсовывает мне одних фанатиков, — отозвался я. — Я знаю, вам это не понравится, Морган, но все эти обвинения с меня сняли. Собственно, благодаря вам.
Его кислая физиономия перекосилась еще сильнее.
— Я только доложил о твоих действиях Совету. Я не думал, что они окажутся такими, — он выплюнул это слово будто проклятие, — снисходительными.
Я остановился перед Стражами и протянул им свой посох. Напарник Моргана снял с шеи хрустальный брелок и поводил им сначала вдоль посоха, а потом у меня над головой, у висков и вдоль всего тела. Кристалл начинал пульсировать мягким светом каждый раз, как оказывался рядом с одной из точек чакры. Страж кивнул Моргану, и я сделал шаг к двери.
Морган выставил здоровенную лапищу, загораживая мне путь.
— Нет, — сказал он. — Пока еще нет. Веди сюда собак.
Второй Страж нахмурился, но не стал возражать. Повернувшись, он скрылся в дверях. И почти сразу же вернулся, ведя за собой на сворке пару Сторожевых Псов.
Я невольно поперхнулся и сделал шаг назад:
— Дайте же вы мне хоть минуту покоя, Морган. Я не заговорен и не тащу с собой взрывчатки. И вообще я не из тех, кто склонен к самоубийству.
— Значит, небольшая проверка тебе не страшна, — фыркнул Морган, улыбнулся мне лишенной юмора улыбкой и шагнул вперед.
Сторожевые Псы последовали за ним. Собственно, Сторожевые Псы — не настоящие собаки. Собак я люблю. А это статуи, высеченные из какого-то серо-зеленого камня, и холка их приходится мне по пояс. У них разинутые клыкастые пасти и слишком большие глаза, выпученные, как у китайских храмовых собачек. От них же Псы унаследовали бородки и пушистые манишки. Хотя они не из плоти, передвигаются они со зловещей текучей грациозностью, и каменные мышцы играют под кожей так, словно они и впрямь живые существа. Морган погладил обоих по голове и прошептал им что-то на ухо — слишком тихо, чтобы я мог расслышать. Зато Псы услышали. Оба повернулись ко мне и принялись кружить вокруг меня, принюхиваясь. Пол подрагивал под их каменными лапами.
Я понимал, что они заговорены с целью обнаружить любую угрозу со стороны входящих на собрание. Впрочем, они все-таки не разумные существа — всего лишь устройства, действующие в рамках заложенной в них программы. В прошлом Сторожевые Псы не раз спасали людские жизни, но не всегда — и я не знал, оставит ли мое общение с Мэб следы, способные насторожить их.
Псы застыли, и один из них издал рычание, которое звучало столь же успокаивающе, сколь и треск горной породы под экскаватором. Я напрягся и посмотрел на собаку, стоящую справа от меня. Она оскалила темные сверкающие клыки, и пустые глаза ее уставились на мою левую руку — ту, которую Мэб ранила, демонстрируя свои способности.
Я судорожно сглотнул и постарался не шевелиться и думать о чем-нибудь невинном.
— Что-то им в тебе не понравилось, Дрезден, — заметил Морган. Мне показалось, в голосе его зазвучала потаенная радость. — Прогоню-ка я тебя, пожалуй, — для спокойствия.
Второй Страж положил руку на короткий тяжелый жезл, висевший на поясе, и шагнул вперед.
— Это может быть рана. Кровь чародея — отличный передатчик. Собака может реагировать на страх или злость, передающиеся с кровью.
— Возможно, — с сомнением в голосе сказал Морган. — А может, он пытается пронести что-нибудь под своей повязкой. Сними-ка бинт, Дрезден.
— Я не хочу, чтобы у меня снова пошла кровь, — возразил я.
— Отлично. Раз так, я воспрещаю тебе вход в соответствии с…
— Черт бы тебя подрал, Морган, — буркнул я и только что не швырнул ему свой посох.
Он поймал его и подержал, пока я срывал наложенную кое-как повязку. Было чертовски больно, но я отодрал только-только присохший к ране бинт и продемонстрировал ему свою опухшую, кровоточащую руку.
Сторожевой Пес рыкнул еще раз для острастки, после чего, похоже, потерял ко мне всякий интерес, попятился, сел рядом со своим приятелем и снова превратился в каменное изваяние.
Я поднял взгляд на Моргана и пристально посмотрел на него.
— Что, довольны? — спросил я.
Секунду мне казалось, что он встретится со мной взглядом. Потом он сунул посох мне обратно в руки и отвернулся:
— Ты просто позорище, Дрезден. Посмотри на себя. По твоей вине погибли достойные мужчины и женщины. Сегодня тебя призовут за это к ответу.
Я как мог поправил повязку и стиснул зубы, чтобы ненароком не пожелать ему провалиться ко всем чертям. Потом миновал Стражей и вошел в зал.
Похоже, я был последним, потому что Морган, пропустив меня, скомандовал своему напарнику замкнуть круг. Сам он вошел в зал следом за мной и закрыл за собой дверь. Одновременно с этим я ощутил, как в воздухе повисло невидимое, бесшумное напряжение, — это Стражи замкнули круг, отгородив здание от любого сверхъестественного нарушителя.
Мне ни разу еще не доводилось присутствовать на заседаниях Совета — во всяком случае, столь представительных. Само разнообразие собравшихся поражало воображение, и несколько секунд я просто стоял на месте, глазея по сторонам.
Зал служил раньше кабаре, причем сравнительно небольшим. Все освещение его составляли сейчас свечи, стоявшие на столах. Для аншлага здесь было, пожалуй, пустовато, но с точки зрения собрания чародеев народу более чем хватало. В партере вокруг столов сидели чародеи в черных балахонах, щеголявшие синими, золотыми и алыми тюрбанами. Ученики в коричневых балахонах стояли у стен или сидели на полу у ног своих наставников.
Более всего потрясало разнообразие собравшихся в этом зале типажей. Раскосые восточные глаза, темная кожа уроженцев Африки, светлые шевелюры европейцев, мужчины и женщины, молодые и старые, бороды, которые впору заталкивать за пояс, и щенячий пушок на подбородке… Зал гудел десятками языков, из которых я мог опознать лишь малую долю. Чародеи смеялись и хмурились, пили из фляжек и алюминиевых банок или просто сидели, медитируя с закрытыми глазами. Запахи духов, благовоний и химикалий сплетались в один постоянно меняющийся пышный букет, а ауры стольких собравшихся вместе чародеев, казалось, жили собственной жизнью, соприкасаясь друг с другом, обмениваясь энергией с почти осязаемой интенсивностью. Я ощущал себя так, словно иду сквозь завесу парящих в воздухе паутинок, то и дело касавшихся моих щек и ресниц, — не опасных, но сбивающих с толку, и каждая новая была уникальной, совершенно не похожей на предыдущую.
Единственное, что имелось у всех этих чародеев общего, — это то, что ни один из них не выглядел таким неряшливым, как я.
Отгороженный бархатными шнурами угол зала отводился приглашенным гостям — союзникам и специалистам по сверхъестественному миру, о большинстве которых я имел весьма приблизительное представление. Там и здесь, в тех местах, откуда хорошо просматривалась вся толпа, стояли Стражи. Их серые балахоны угрожающе выделялись на фоне черных и коричневых; впрочем, сомневаюсь, чтобы они казались более отталкивающими, нежели мой потертый сине-белый халат. Люди, мимо которых я проходил, косились на меня с неприязнью — в основном седобородые старцы. Один или два из школяров при виде меня поспешно прикрыли рты руками, пряча ухмылки. Я огляделся по сторонам в поисках свободного места, но не увидел ни одного до тех пор, пока не заметил Эбинизера, махавшего мне от стола в первом, ближнем к сцене ряду. Один стул рядом с ним был свободен. Других я не нашел, как ни старался, поэтому принял его предложение.
На сцене возвышались семь трибун, за шестью из которых стояли Старейшины в темных балахонах и алых тюрбанах, в том числе Индеец Джо — Слушающий Ветер и Марта Либерти.
За центральной трибуной стоял Мерлин — председатель Белого Совета, высокий, широкоплечий мужчина с голубыми глазами, длинными, струящимися по плечам светлыми волосами и холеной седой бородой. Мерлин говорил что-то своим бархатистым низким голосом. Фразы на латыни срывались с его губ гладко, как у римского сенатора.
— …et, quae cum ita sint, censeo iam nos dimittere rees cottidianas et de magna re gravi deliberate — id est, illud bellum contra comitatum rubrum. И с учетом сложившихся обстоятельств я опускаю обычные формальности, дабы обсудить наиболее важный вопрос — войну с Красной Коллегией. Consensum habemus? Все за?
В зале послышались согласные голоса. Я не стал присоединяться к ним. Я сделал попытку пробраться к стулу рядом с Эбинизером незамеченным, но ярко-голубые глаза Мерлина засекли меня и разом похолодели.
Мерлин заговорил снова, и, хотя я знал, что с английским у него никаких проблем, он обратился ко мне на латыни, быстрой и текучей. Впрочем, его совершенное владение языком обернулось против него: понять его мог даже такой неуч, как я.
— Ah-h-h, Magus Dresdenus. Prudenter ades nobis dum de bello quod inceperis diceamus. Ex omni parte ratio tua pro hoc comitatu nobis placet. Ах, чародей Дрезден. Как любезно с вашей стороны принять участие в нашей дискуссии по поводу войны, которую вы развязали. Приятно узнать, что вы все-таки питаете такое почтение к нашему Совету.
Последние слова он сопроводил выразительным взглядом в направлении моего потертого халата, после чего на мое неприглядное облачение обратили внимание даже те, кто не заметил его до сих пор. Ублюдок. Мерлин сделал паузу, предоставив мне отвечать. Тоже на латыни, разумеется. Жирный ублюдок.
С другой стороны, я впервые участвовал в заседании Совета в качестве полноправного чародея, а он, как ни крути, был все-таки сам Мерлин. И вид у меня и правда был тот еще. К тому же Эбинизер предостерегающе покосился на меня. Я сдержал готовый сорваться с языка колкий ответ и постарался напрячь все мои дипломатические способности.
— Э-э-э… — начал я. — Ego sum miser, Magus Merlinus. Dolor diei longi me tenet. Opus es nihi altera, э… vestiplicia. Прошу прощения, Мерлин. У меня выдался тяжелый день. Мне стоило надеть халат попристойнее.
Точнее сказать, я надеялся, что сказал именно это. Должно быть, я все же ляпнул что-то не так, потому что Мерлин выпучил на меня глаза.
— Quod est? — поинтересовался он.
Эбинизер поморщился.
— Хосс, — спросил он шепотом, — ты уверен, что не хочешь, чтобы я переводил тебя?
Я отмахнулся.
— Сам справлюсь, — буркнул я и нахмурился, подбирая нужные слова. — Excusationem vobis pro vestitu meo atique etiam tarditate facio. Прошу простить меня за опоздание и внешность.
Мерлин смерил меня бесстрастным взглядом, — похоже, мои потуги в латыни его вполне устроили. Эбинизер прикрыл глаза рукой.
— Что? — спросил я свирепым шепотом.
— Ну что ж. — Эбинизер отнял руку от лица и, прищурившись, взглянул на меня. — Сначала ты сказал: «Я жалкое извинение, Мерлин, долгий день имел меня. И я стоил поменять прачку».
Я моргнул:
— Что-что?
— Именно так ты и сказал. А потом добавил: «Прошу прощения, что я одет, и я делаюсь поздно».
Я почувствовал, что щеки и уши мои пылают. Большая часть зала смотрела на меня как на буйнопомешанного, и до меня дошло наконец, что многие из собравшихся здесь чародеев не знают английского. Так что стоит ли удивляться: судя по сказанному мною, я таким и был.
— Чертова латынь, — выдохнул я. — Пожалуй, лучше вам перевести.
В глазах Эбинизера заиграли искры, но он кивнул с серьезным выражением лица:
— С радостью.
Я плюхнулся на стул, а Эбинизер встал и извинился от моего имени на безупречной латыни. При его словах выражения лиц собравшихся несколько смягчились.
Мерлин кивнул и продолжил на своей образцовой, как в учебнике, латыни:
— Спасибо, чародей Маккой, за помощь. Первый вопрос, связанный со стоящим перед нами кризисом, — это восстановление Совета Старейшин до его полного состава. Как уже наверняка знают некоторые из вас, член Совета Старейшин чародей Петров убит два дня назад при нападении Красной Коллегии в Архангельске.
По залу прокатились потрясенные вздохи и шепот. Мерлин помолчал, дав шуму в зале утихнуть.
— Предыдущие стычки с Красной Коллегией не отличались подобной жестокостью, и это может означать изменение их обычной тактики. Как следствие этого, мы должны быть в состоянии быстро реагировать на подобные события, а это требует дееспособного руководства, обеспечиваемого Советом Старейшин в полном составе.
Мерлин продолжал говорить что-то еще, но я повернулся к Эбинизеру.
— Я правильно понимаю? — прошипел я ему на ухо. — Он хочет заполнить брешь в Совете Старейшин, чтобы иметь гарантированный перевес в голосах?
Эбинизер кивнул:
— Так он будет иметь три, а в большинстве случаев и четыре верных голоса.
— И что нам с этим делать?
— Тебе — ничего. Пока ничего. — Он внимательно посмотрел на меня. — Держи себя в руках, Хосс. Я серьезно. У Мерлина три плана убрать тебя.
Я тряхнул головой:
— Что? Вы-то откуда знаете?
— Он всегда так поступает, — буркнул Эбинизер. Взгляд его разом посуровел. — План, резервный план и туз в рукаве. С первым я разберусь и помогу тебе справиться со вторым. Но третий — целиком на тебе.
— Что вы хотите сказать? Какие планы?
— Тсс, Хосс. Не мешай слушать.
Сидевший напротив нас лысеющий чародей, с белоснежными бровями и кустистой иссиня-черной бородой, а также с татуировкой на черепе, повернулся и шикнул на меня.
Эбинизер кивнул ему, и мы оба повернулись к сцене.
— И в этой связи, — продолжал Мерлин, — я прошу Клауса Шнайдера, хорошо известного старейшего чародея с безупречной репутацией, принять на себя обязанности члена Совета Старейшин. Все за?
Марта покосилась на Эбинизера.
— Минуточку, почтенный Мерлин, — негромко произнесла она. — Мне кажется, протокол требует предоставить время для дебатов.
Мерлин вздохнул:
— При обычных обстоятельствах, чародей Либерти, разумеется, требует. Но, увы, у нас нет времени на обычные процедуры. Речь идет о самом нашем существовании. Посему спрашиваю еще раз: все за?
— Чародей Шнайдер, — вмешался в их спор Индеец Джо, — замечательный заклинатель, славный своими мастерством и честностью. Однако он слишком молод для подобной ответственности. В зале присутствуют чародеи, превосходящие его опытом и мастерством. Они более заслуживают избрания Старейшинами.
Мерлин одарил Индейца Джо хмурым взглядом:
— Спасибо за напоминание, чародей Слушающий Ветер. Однако, хотя твое замечание и уместно, к нему нет оснований. Здесь не присутствует ни одного чародея старше чародея Шнайдера, которые не отказывались уже занять место в Совете Старейшин. Посему, дабы избежать лишенных смысла выдвижений кандидатур и последующих самоотводов, я намеревался…
— Ты намеревался, — вмешался Эбинизер по-английски негромко, но так, чтобы слышал Мерлин, — затолкать своего любимчика всем в глотки, пока все слишком встревожены, чтобы заметить это.
Мерлин осекся, устремив на Эбинизера пристальный взгляд. Потом заговорил — так же негромко, с сильным британским акцентом:
— Возвращайся к себе в горы, Эбинизер. К своим овцам. Ты нежеланный гость здесь и никогда не был желанным.
Эбинизер отозвался Мерлину ослепительной улыбкой:
— Ага, Альфред, парниша. — В голосе его зазвучал явственный шотландский акцент. — Сам знаю. — Он снова перешел на латынь и повысил голос. — Каждый член Совета имеет право высказаться по этому поводу. Вам всем известно, насколько важным и ответственным мероприятием является назначение членом Совета Старейшин. Скажите, кто из вас согласен с тем, что это достаточно серьезное дело, чтобы вынести его на всеобщее голосование?
Зал откликнулся почти единогласным «да», к которому я присоединил и свой голос. Эбинизер окинул собравшихся взглядом и вопросительно посмотрел на Мерлина, приподняв бровь.
Я увидел на лице старикана плохо скрытую досаду. Больше всему ему явно хотелось хлопнуть кулаком по трибуне, но он сдержался и кивнул:
— Очень хорошо. В таком случае в соответствии с установленными правилами мы предложим этот пост старейшему из присутствующих здесь чародеев. — Он покосился в сторону примостившегося в уголке сцены узколицего старичка-чародея чопорного вида с пером, чернильницей и кипой пергаментных листов. — Чародей Пибоди, будьте добры, огласите список.
Тот кивнул, полез под стол и вынырнул оттуда с объемистым чемоданом. Потом буркнул что-то себе под нос, потер лоб пальцем, перепачкав его чернилами, и открыл чемодан. Он вытянул из стопки, как мне показалось, первый попавшийся лист, положил его перед собой на стол, удовлетворенно кивнул и дребезжащим голосом принялся зачитывать список:
— Чародей Монтджой.
— В научной экспедиции на Юкатане, — отозвалась Марта Либерти.
Пибоди кивнул:
— Чародей Гомес.
— Все еще не проснулся после приема того эликсира, — сообщил стоявший у стены Страж в сером плаще.
Пибоди кивнул:
— Чародей Лукоцци.
— В академическом отпуске, — сказал чернобородый татуированный чародей, сидевший за нашим столом.
Эбинизер нахмурился и нервно дернул щекой.
Так продолжалось примерно четверть часа. Наиболее любопытные причины отсутствия звучали вроде: «женился по любви», «живет под полярной ледяной шапкой» или «сидит на пирамиде».
Наконец Пибоди покосился на Мерлина:
— Чародей Маккой.
Эбинизер фыркнул и встал. Пибоди перечислил еще с полдюжины имен.
— Чародей Шнайдер, — возгласил он наконец.
Маленький круглощекий человечек, с седым пухом на голове и хорошо заметным даже под просторным балахоном округлым брюшком, встал и коротко кивнул Эбинизеру. Потом он повернулся к Мерлину.
— Я благодарен вам за предложение, почтенный Мерлин, — объявил он на латыни, но с сильным немецким акцентом. — Однако при всем моем почтении я вынужден отказаться от него в пользу чародея Маккоя. Он послужит Совету куда лучше, чем я.
Мерлин выглядел так, словно кто-то выжал ему в рот незрелый лимон.
— Очень хорошо, — сказал он. — Не желает ли кто-нибудь из старших чародеев предложить свою кандидатуру как альтернативу чародею Маккою?
Я не сомневался, что таковых не найдется, — об этом красноречиво говорили лица ближних к нам чародеев. Сам Эбинизер не спускал глаз с Мерлина. Он стоял, широко расставив ноги. В зале воцарилась тишина.
Сжав губы так, что они превратились в тонкую линию, Мерлин обвел зал взглядом и чуть заметно кивнул.
— Все за? — спросил он.
Зал снова откликнулся одобрением, на этот раз еще более единодушным.
— Очень хорошо, — повторил Мерлин, поджав нижнюю губу, отчего голос его сделался несколько кислее. — Раз так, пусть чародей Маккой займет место в Совете Старейшин.
По залу пробежал вздох — как мне показалось, облегчения. Эбинизер оглянулся и подмигнул мне.
— Один есть. Осталось два, — прошептал он. — Держи ухо востро.
Мой наставник подобрал балахон и поднялся на сцену, на пустующую трибуну между Мартой Либерти и Индейцем Джо.
— Меньше слов, больше дела, — произнес он громче, так чтобы слышал весь зал. — Идет война.
— Совершенно верно, — согласился Мерлин и кивнул куда-то в сторону. — Займемся делами военными. Страж Морган, будь добр, выйди и доложи соображения Совета Стражей насчет тактики Красной Коллегии.
В зале снова воцарилась такая тишина, что я отчетливо слышал стук подкованных башмаков Моргана, пока тот поднимался на сцену. Мерлин подвинулся, и Морган положил на трибуну переливающийся кристалл. Следом за этим он приладил за ним свечу, пробормотал себе под нос какое-то заклинание и зажег ее.
Свечной свет преломился в кристалле и расцвел над сценой подобием конуса, внутри которого повис вращающийся земной шар. Очертания континентов показались мне странно искаженными, словно их рисовали несколько веков назад.
По залу пробежал шепот, а Синяя Борода за моим столом пробормотал на латыни: «Впечатляюще».
— Тьфу, — возразил я по-английски. — Он украл это из «Возвращения джедая».
Синяя Борода непонимающе оглянулся на меня. Я прикинул, не стоит ли мне попытаться перевести «Звездные войны» на латынь, и решил, что, пожалуй, не стоит. Вот видите, порой и я бываю вполне благоразумным.
Своим низким голосом Морган бубнил на латыни — коряво, но более-менее понятно. Из чего следовало, что он владел латынью лучше меня. Ублюдок.
— Мигающие красные точки на глобусе обозначают места известных нам нападений Красной Коллегии и их союзников. Большая часть их сопровождалась теми или иными жертвами. — При этих его словах глобус начал переливаться мигающими красными огоньками, отчего сделался похожим на рождественскую елку. — Как видите, наибольшую активность неприятель проявляет в Западной Европе.
По залу пробежал ропот. Старый Свет до сих пор остается вотчиной старой школы чародейства, придерживающейся заповеди: «Блюди тайну и не привлекай к себе внимания». Пожалуй, у них есть на то основания — с учетом инквизиции и всего такого. Я не отношу себя к старой школе. Мой телефон значится в «Желтых страницах» в графе «Чародеи». Правда, он там один. Надо же мне оплачивать счета, верно?
Морган все бубнил бесцветным голосом:
— Нам давно известно, что основной центр Красной Коллегии расположен где-то в Южной Америке. Наши агенты там работают в чрезвычайно трудных условиях, так что информация оттуда поступает самая скудная. Мы получили предупреждения о нескольких готовившихся нападениях, и Стражам удалось свести потери к минимуму — везде, за исключением последнего инцидента в Архангельске. — Земной шар остановил вращение, и красный огонек на Северо-Западе России разгорелся ярче. — Хотя установлено, что смерть чародея Петрова дорого обошлась нападавшим, все его домочадцы тоже погибли. Нам неизвестно, каким образом вампиры проникли в дом, минуя оборону и защитные пояса. Судя по всему, Красная Коллегия каким-то образом получила доступ к информации об обороне, каковой раньше не располагала.
Мерлин вернулся на свое место; Морган забрал кристалл, и глобус исчез.
— Спасибо, Страж, — произнес Мерлин. — И еще одно: пути наших перемещений по Небывальщине находятся под угрозой. Мягко говоря, дамы и господа, Красная Коллегия получает дополнительное преимущество, заперев нас в материальном мире. Современная же техника так часто отказывает в нашем присутствии, что перемещения здесь также затруднительны, а в условиях военного времени на них просто нельзя положиться. Нам жизненно необходимы коридоры сквозь Небывальщину, иначе мы рискуем во всем проигрывать неприятелю, способному перемещаться и перебрасывать силы быстрее нас. В этой связи мы послали гонцов к обеим Королевам сидхе. Старейшина Мэй, прошу.
Я покосился на трибуну слева от Мерлина, за которой стояла еще одна из членов Совета Старейшин — судя по всему, та самая Мэй. Это была миниатюрная женщина восточного происхождения с бледной, гладкой кожей и волосами цвета серого гранита, заплетенными в длинную, смотанную в пучок и заколотую двумя нефритовыми гребнями косу. Изящные черты ее лица остались почти не тронуты возрастом, если не считать воспаленных глаз. Она развернула лист пергамента и чуть надтреснутым, но уверенным голосом обратилась к Совету:
— Мы получили следующий ответ от Лета: «Королева Титания не желает принимать чью-либо сторону в распрях смертных и антрофагов. Она обращается равно к Совету и Коллегии с требованием держаться подальше от владений Лета. Она сохраняет нейтралитет».
Эбинизер нахмурился и подался вперед.
— А что Зима? — спросил он.
Я поежился.
Мэй склонила голову набок и несколько секунд молча смотрела на Эбинизера, явно выражая ему неодобрение тем, что ее перебили.
— Наш посланник не вернулся. Однако история показывает, что Королева Мэб принимает ту или иную сторону в конфликте, однако сама выбирает для этого время и форму.
Я поежился еще сильнее. На столе стоял графин с водой и несколько стаканов. Я налил себе воды, ухитрившись почти не звякнуть горлышком о стакан. Покосившись на Синюю Бороду, я увидел, что тот задумчиво наблюдает за мной.
Эбинизер нахмурился еще сильнее:
— И что это должно означать?
— Это означает, — ответил за Мэй Мерлин, — что нам придется вести с Зимой дипломатическую игру. Нам жизненно необходимо любой ценой сохранить дружественные отношения хоть с одной из Королев сидхе — или, по крайней мере, не допустить, чтобы подобные отношения установила Красная Коллегия. До тех пор, пока имеющий место конфликт не будет разрешен.
Марта Либерти удивленно приподняла брови.
— Разрешен? — переспросила она. — Я бы выбрала иное слово. Например, «завершен».
Мерлин покачал головой:
— Чародей Либерти, нам нет необходимости усугублять конфликт. Если имеется хоть малейший шанс достичь перемирия…
— Спросите Семена Петрова, насколько заинтересованы в мирном решении вампиры. — Ледяной, чуть хрипловатый голос чернокожей женщины словно бичевал Мерлина.
— Придержи свои эмоции, чародей Либерти, — невозмутимо возразил ей Мерлин. — Смерть Петрова глубоко ранила всех нас, но мы не можем позволить, чтобы она ослепила нас, мешая принять разумное решение.
— Семен хорошо их знал, Мерлин, — ровным голосом сказала Марта. — Знал их лучше любого из нас, и они убили его. Неужели ты считаешь, что они согласятся на мир с нами теперь, когда они убили чародея, лучше других способного защититься от них? С какой стати им вообще желать мира, а, Мерлин? Они же побеждают.
Мерлин отмахнулся от нее:
— Твой гнев мешает тебе рассуждать здраво. Они будут искать мира, потому что даже победа может обойтись им слишком дорого.
— Не будь глупцом. Они никогда не предложат мира.
— Собственно говоря, — возразил Мерлин, — они его уже предложили. — Он кивнул в сторону второй слева от него трибуны. — Чародей Ла Фортье.
Ла Фортье оказался изящного сложения мужчиной среднего роста с гротескно выступающими скулами и выпученными глазами, словно позаимствованными им у кого-то раза в два больше его. Он был совершенно лыс; на лице не росло даже бровей, что придавало ему сходство со скелетом. Однако голос его, когда он заговорил, звучал на удивление сочно.
— Спасибо, Мерлин. — Он помахал в воздухе зажатым в тонких, длинных пальцах конвертом. — В этом конверте находится послание графа Ортеги, военачальника Красной Коллегии, полученное нами сегодня утром. В нем он излагает причины, побудившие Красную Коллегию начать войну, и условия, на которых они готовы пойти на мир. Кроме того, он предлагает в знак доброй воли временно, начиная с сегодняшнего утра, воздержаться от враждебных действий, дабы дать Совету время обдумать эти условия.
— Дерьмо собачье! — Слова эти сорвались у меня с языка прежде, чем я осознал, что говорю.
По залу прокатились смешки — преимущественно со стороны школяров в коричневых балахонах, и я услышал шорох одежд, когда все до единого чародеи повернулись посмотреть на меня. Я почувствовал, что снова краснею, и прокашлялся.
— То есть я хотел сказать, — начал я и остановился, давая Эбинизеру возможность перевести мои слова, — что убийцы Красной Коллегии покушались на мою жизнь всего несколько часов назад.
Ла Фортье улыбнулся мне. При этом губы его раздвинулись, обнажая зубы, как на высушенном лице тысячелетней мумии.
— Даже если вы не лжете, чародей Дрезден, я не ожидал бы стопроцентного контроля Красной Коллегии над своими подчиненными — с учетом лично вашей роли в развязывании этой войны.
— Развязывании? — возмутился я. — Да вы хоть знаете, что делали они?
Ла Фортье пожал плечами:
— Они лишь оборонялись, чародей, защищая свой суверенитет. Вы, выступая не лично от себя, а — я особо обращаю на это внимание — в качестве представителя Белого Совета, напали на нобля Красной Коллегии, нанесли ущерб ее имуществу и убили домочадцев означенного нобля, а также ее саму. Кроме того, в прессе и официальных заявлениях по поводу этого инцидента говорится о том, что при нем погибло несколько молодых мужчин и женщин — насколько я понял, погибли при пожаре. Не напоминает ли это вам кое-что, а, чародей Дрезден?
Я стиснул зубы. У меня даже в глазах помутнело от злости, так что говорить я даже не пытался. Впервые в своей жизни я присутствовал на Совете, когда меня судили за нарушение Первого закона магии: «Не убий». В тот раз я сжег своего старого наставника Джастина. Год назад, во время столкновения с Бьянкой, местной предводительницей Красной Коллегии, я устроил пожар — в ту минуту все шло к тому, что ни мне, ни моим спутникам уже все равно не выбраться оттуда живыми. Сгорело довольно много вампиров. Позже на пожарище нашли и человеческие останки. Трудно сказать, кто из них стал жертвой вампиров и умер прежде, чем огонь добрался до них, а кто еще был жив к тому моменту. Меня до сих пор мучают из-за этого кошмары. Я, конечно, далеко не подарок, но и не хладнокровный убийца.
К своему потрясению, я вдруг сообразил, что накапливаю энергию, готовясь разрядить ее в Ла Фортье с его ухмылкой скелета. Эбинизер перехватил мой взгляд, глаза его чуть расширились, и он быстро мотнул головой. Вместо того чтобы выбросить руки вперед, высвобождая смертоносный заряд, я сжал их в кулаки и сел, прежде чем ответить ему. Вот какой я дисциплинированный.
— Я уже подробно описал события в доме Бьянки в своем отчете Совету. Так все и было. Любой, кто утверждает, что все было не так, как там написано, — лжец.
Ла Фортье закатил глаза:
— Как это, должно быть, приятно — жить в столь прямолинейном мире, чародей Дрезден. Но мы платим цену за ваши действия не золотыми монетами и не потраченными впустую часами — мы платим кровью. Чародеи гибнут в результате того, что вы натворили, действуя от имени Совета. — Ла Фортье перевел строгий взгляд на зал. — Честно говоря, мне кажется, что со стороны Совета было бы разумно заключить, что в нынешнем конфликте мы действительно можем оказаться неправыми и что нам стоило бы внимательно изучить условия, предлагаемые нам Красной Коллегией в качестве платы за мир.
— Чего же они от нас хотят? — фыркнул я и помолчал, дав Эбинизеру перевести. — По пинте крови в месяц от каждого из нас? Или права охотиться там и тогда, когда они пожелают? Или амулетов, способных защитить их от солнечного света?
Ла Фортье улыбнулся мне и сложил руки на обрезе трибуны.
— Что вы, Дрезден. Ничего, столь драматичного. Они хотят только того, чего в такой ситуации желал бы любой из нас. Они хотят справедливости. — Он чуть подался в мою сторону, и выпуклые глаза его возбужденно блеснули. — Они хотят вас.

Глава 6

Я сглотнул.
— Меня? — переспросил я. Et la, Ла Фортье. Подавись моим красноречием.
— Вот именно. Граф Ортега написал, что Красная Коллегия считает вас, чародей Дрезден, преступником. В качестве условия прекращения конфликта они требуют вашей выдачи для суда. Согласен, этот выход из сложившейся ситуации не отличается высоким вкусом, но, возможно, другого у нас нет.
Не успел он произнести последнее слово, как несколько десятков чародеев, вскочив с места, возмущенно закричали что-то. Другие тоже поднялись, столь же громко возражая им, а третьи кричали, похоже, просто так, за компанию. В зале воцарилась настоящая какофония криков, угроз и ругани (но не проклятий, потому что, согласитесь, проклятие чародея может плохо кончиться), и все это на дюжине языков.
Мерлин дал им покричать с минуту, после чего звонким голосом призвал всех к порядку. Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Он сделал еще одну попытку, после чего поднял свой посох и с силой стукнул им по сцене.
Последовали вспышка, грохот и сотрясение, от которого вода у меня в стакане расплескалась, забрызгав мне халат, а пара наиболее хрупких чародеев так и вовсе попадали с ног. Так или иначе, крик утих.
— К порядку! — вновь потребовал Мерлин точно тем же тоном. — Я прекрасно осознаю сложность данной ситуации и ее возможные последствия. Однако на кону жизни. Как ваши, так и моя собственная. Мы должны обдумать выбор со всей возможной серьезностью.
— Какой выбор? — возмутился Эбинизер. — Мы чародеи, а не стадо перепуганных баранов. Неужели мы отдадим вампирам одного из нас и притворимся, что ничего не произошло?
— Вы читали отчет Дрездена, — огрызнулся Ла Фортье. — По его собственному признанию, все, в чем обвиняет его Красная Коллегия, — правда. Они являются пострадавшей стороной.
— Вся та ситуация была подстроена с целью спровоцировать Дрездена на подобные действия, после чего убить его.
— Значит, он должен был действовать умнее, — хладнокровно отпарировал Ла Фортье. — Политика — это не детская игра. Дрезден ввязался в нее и потерпел поражение. Теперь ему настало время заплатить за это, чтобы мы, остальные, жили в мире.
Индеец Джо положил руку на локоть Эбинизеру.
— Мира нельзя купить, Алерон, — тихо сказал он, обращаясь к Ла Фортье. — История неоднократно учила нас этому. Я выучил этот урок, чего и тебе советую.
В ответ Ла Фортье оскалился:
— Не знаю, о чем ты там лепечешь, но…
Я закатил глаза и все-таки снова встал с места:
— Он говорит об индейских племенах, потерявших свои земли, болван. — Подозреваю, Эбинизер опустил в своем переводе последнее слово, что не отменило, однако, приглушенного фырканья со стороны коричневых балахонов. — И о попытках Европы ублажить Гитлера накануне Второй мировой. И те и другие пытались купить мир ценой уступок, и в результате и тех и других скушали по кускам.
Мерлин смерил меня свирепым взглядом:
— Я тебя не узнаю, чародей Дрезден. До тех пор пока тебе не дадут слова, будь добр воздерживаться от подобных выступлений, иначе я удалю тебя из зала заседаний.
Я стиснул зубы и сел:
— Прошу прощения. Я-то считал, что моей обязанностью является защищать людей. Или я ошибался?
— Мертвые мы никого не защитим, чародей Дрезден! — рявкнул Мерлин. — Молчи или выйди.
Марта Либерти покачала головой:
— Мерлин, мне кажется, совершенно очевидно, что мы не можем выдавать одного из нас Красной Коллегии по их требованию. Несмотря на былые расхождения с политикой Совета, Дрезден — полноценный чародей. И с учетом его деятельности за последние годы он вполне заслужил этот титул.
— Я не ставлю под сомнение его владение Искусством, — возразил Ла Фортье. — Я оспариваю его суждения, его выбор. Со времени смерти Джастина он неоднократно выказывал возмутительную беспечность и даже безрассудство. — Лысый мерзавец устремил взгляд своих выпученных глаз в зал. — Чародей Гарри Дрезден. Подмастерье чародея Джастина Дю Морне, подмастерья чародея Семена Петрова. Скажите-ка, Дрезден, как вышло, что Красная Коллегия так хорошо узнала устройство обороны дома Петрова, что без труда проникла в него?
Мгновение я потрясенно смотрел на Ла Фортье. Неужели этот гад действительно верил в то, что я мог узнать об обороне Петрова от Джастина? И мог продать чародея, члена Совета Старейшин, вампирам? Ведь до самого суда надо мной я вообще не знал о существовании Белого Совета — и, если уж на то пошло, о других чародеях. Я дал ему единственный возможный ответ. Я рассмеялся. Негромко, но рассмеялся и покачал головой.
Лицо Ла Фортье исказилось от злости.
— Вот видите? — вскричал он, обращаясь к залу. — Видите, сколько уважения питает он к нашему Совету? К своему положению чародея? Дрезден постоянно представлял для нас угрозу своей неразборчивостью в средствах, своим безрассудным пренебрежением требованиями секретности и безопасности. Даже если кто-то другой предал Петрова и его учеников, Дрезден так же виновен в их гибели, как если бы сам перерезал им горло. Так пусть последствия его решений падут на него самого.
Я вскочил и повернулся было к Ла Фортье, но вовремя опомнился и посмотрел на Мерлина, испрашивая разрешения заговорить. Он нехотя кивнул, давая мне слово.
— Это невозможно, — сказал я. — Или, по меньшей мере, непрактично. Я не нарушил в этом деле ни одного закона магии, из чего следует, что вправе ожидать полноценного суда. Я полноправный чародей. По правилам Совета дело подлежит всестороннему изучению и суду — боюсь только, что ни то ни другое не дадут нам скорого решения наших проблем.
Эбинизер перевел мои слова, и зал согласно загудел. Что ж, не могу сказать, чтобы это меня удивило. Стоило бы Совету Старейшин замять суд и бросить меня на съедение волкам — и это создало бы опасный прецедент: никто не мешал бы преследовать любого чародея из находившихся в зале, и они прекрасно понимали это.
Ла Фортье уставил в меня свой костлявый палец.
— Совершенно верно, — сказал он. — Если только исходить из того, что вы полноправный чародей. В этой связи я требую, чтобы Совет немедленно поставил на голосование вопрос, действителен ли еще статус Дрездена как полноправного чародея. Кстати, напоминаю Совету, что присвоение ему этого статуса имело место де-факто и основывалось на показаниях свидетелей. Он никогда не проходил Испытания, по которому единственно можно судить об уровне его мастерства.
— Черта с два не проходил, — возразил я. — Я победил Джастина Дю Морне в смертельной дуэли. Или такого Испытания вам не достаточно?
— Верно, чародей Дю Морне погиб, — кивнул Ла Фортье. — Другой вопрос, действительно ли он погиб в честном поединке или сожжен во сне. Мерлин, вы слышали мое требование. Пусть же Совет проголосует по статусу этого безумца. Покончим с этой ерундой и вернемся к нормальной жизни.
Ох… Такого поворота я не ожидал. Если меня лишат тюрбана, это будет все равно как если бы средневекового дворянина лишили его титула. С политической точки зрения я больше не буду считаться чародеем, и тогда по правилам Совета и по соглашениям, существующим между ним и другими сверхъестественными силами, меня просто обязаны будут выдать как беглого убийцу Красной Коллегии. Что будет означать жуткую смерть — если мне повезет, конечно. Если не повезет, все может обернуться значительно хуже.
С учетом того, как складывался этот день с самого начала, сердце у меня в груди начало пробуксовывать.
Мерлин хмуро кивнул:
— Что ж, очень хорошо. Ставлю на голосование вопрос о статусе означенного Гарри Дрездена. Пусть те, кто считает его достойным тюрбана чародея, голосуют «за», а те, кто считает, что статус его должен быть понижен до подмастерья, голосуют «против». Те же, кто счи…
— Погодите-ка, — перебил его Эбинизер. — Пользуясь правами Старейшины, я требую ограничить голосование рамками Совета Старейшин.
Мерлин испепелил Эбинизера взглядом:
— На каком основании?
— На том основании, что в этом деле имеется много информации, неизвестной Белому Совету. Доведение же ее до всех в этом зале выглядело бы неразумной тратой времени.
— Поддерживаю, — пробормотал Индеец Джо.
— И я, — добавила Марта Либерти. — Три голоса «за», почтенный Мерлин. Пусть решение принимает Совет Старейшин.
Сердце мое снова забилось в более-менее нормальном ритме. Эбинизер вмешался вовремя. В помещении, полном напуганных мужчин и женщин, я и охнуть бы не успел, как лишился бы тюрбана. При голосовании, ограниченном рамками Совета Старейшин, у меня появлялся небольшой, но шанс.
Я почти воочию видел, как Мерлин пытается повернуть решение вспять, однако правила Совета высказываются на этот счет совершенно однозначно. Члены Совета Старейшин всегда могут добиться закрытого голосования, если в поддержку этого выступят хоть трое Старейшин.
— Очень хорошо, — в очередной раз повторил Мерлин. В зале оживленно шептались. — Мои интересы заключаются в сохранении жизни и здоровья членов этого Совета, а также человечества в целом. Я голосую против сохранения за Дрезденом статуса чародея.
— И я, я тоже против и по тем же причинам. — Ла Фортье только что не подпрыгивал от возбуждения, прищурив свои выпученные глаза.
Следующим заговорил Эбинизер:
— Я жил с этим юношей под одной крышей. Я знаю его. Он настоящий чародей. Я голосую за сохранение за ним его нынешнего статуса.
Маленький Брат пискнул что-то со своего места на плече у Индейца Джо, и старый волшебник погладил енота по хвосту.
— Мои инстинкты говорят мне, что он ведет себя так, как подобает чародею. — Он мягко покосился на Ла Фортье. — Я голосую за сохранение его статуса.
— Как и я, — кивнула Марта Либерти. — Это не решение проблем. Это всего лишь сведение счетов.
Что ж, три-два в пользу Гарри. Я перевел взгляд на старую Мэй.
С минуту миниатюрная женщина стояла, закрыв глаза и склонив голову.
— Чародей не может так легкомысленно относиться к своему статусу члена этого Совета, — произнесла она наконец. — И не может вести себя так безответственно, как вел себя Гарри Дрезден по отношению к Искусству. Я голосую против сохранения им статуса.
Три-три. Я облизнул пересохшие губы — и только теперь сообразил, что со всеми своими переживаниями совсем забыл про седьмого члена Совета Старейшин. Его трибуна стояла на сцене крайней слева. Подобно другим чародеям, он был облачен в черный балахон, но лицо его совершенно закрывал темно-бордовый, почти черный, капюшон. А все, что не скрывал капюшон, терялось в тусклом свете свечей. Роста он был высокого, выше меня, футов семь. И не растолстел. Он стоял, спрятав руки крест-накрест в просторные рукава балахона. Похоже, не один я обратил на него внимание; все взгляды устремились на него, и в зале воцарилась мертвая тишина.
Первым нарушил ее Мерлин.
— Привратник, — негромко окликнул он, — что скажешь ты?
Я привстал со стула; во рту у меня пересохло. Стоит ему проголосовать против меня, и можно не сомневаться: Стражи скрутят и выволокут меня прежде, чем стихнет эхо его голоса.
Последовала новая пауза длиной в несколько ударов сердца.
— Сегодня шел дождь из жаб, — произнес Привратник гулким, но неожиданно мягким голосом.
Реакцией на его слова стало ошеломленное молчание, спустя пару секунд сменившееся таким же ошеломленным шепотом.
— Привратник, — повторил Мерлин, на этот раз настойчивее, — как ты проголосуешь?
— Обдуманно, — отозвался Привратник. — Сегодня утром шел дождь из жаб. Это надо осмыслить. И в этой связи мне нужно знать, с чем вернется посланник.
— Какой еще посланник? — нетерпеливо спросил Ла Фортье. — О чем это вы?
Двери с грохотом распахнулись, и в зал вошли двое Стражей в серых плащах. Они даже не вели, а скорее тащили под руки молодого мужчину в коричневом балахоне. Лицо его опухло, на вид — от обморожения, а пальцы напоминали вздувшиеся протухшие сосиски. Волосы сплошь покрывала ледяная корка; балахон выглядел так, словно его погрузили в воду, а потом проволокли за собачьей упряжкой от Анкориджа до Нома. Губы его посинели, а глаза то и дело закатывались, как у пьяного. Стражи подтащили его к сцене, и Старейшины собрались на ее краю, глядя на бедолагу сверху вниз.
— Это мой посланник к Зимней Королеве, — заявила Мэй.
— Он настаивал, — сказал один из Стражей. — Мы пытались отвести его прежде к лекарю, но он так беспокоился из-за этого, что я испугался, не повредит ли он себе чего-нибудь, поэтому мы привели его к тебе, Мэй.
— Где вы его нашли? — спросил Мерлин.
— У входа. Кто-то вытолкнул его из машины и уехал. Мы не видели, кто это был.
— И даже номера не записали? — не выдержал я.
Оба Стража покосились на меня и снова повернулись к Мерлину. Похоже, они даже не поняли, о чем это я. Ну да, им ведь обоим лет по сто; они и о номерных знаках, поди, не имели ни малейшего представления.
— Адские погремушки, — пробормотал я себе под нос. — Жаль, меня там не было.
Старая Мэй осторожно спустилась со сцены и подошла к юноше. Она коснулась его лба рукой и тихо заговорила с ним на непонятном мне языке — наверное, по-китайски. Паренек открыл глаза и ответил ей что-то, едва ворочая языком.
Старая Мэй нахмурилась. Она спросила что-то еще; парень сделал попытку ответить, но совершенно очевидно, что это оказалось для него слишком тяжелой задачей. Он пошатнулся, глаза его окончательно закатились, и он бессильно обвис на руках у Стражей.
Мэй коснулась его волос.
— Унесите его, — сказала она на латыни. — Позаботьтесь о нем.
Стражи уложили паренька на плащ и вчетвером вынесли из зала.
— Что он сказал? — спросил Эбинизер, опередив меня с тем же вопросом.
— Он сказал, Королева Мэб просила передать Совету, что она согласится пропустить нас через свои владения, если ее просьба будет исполнена.
Мерлин выгнул бровь и задумчиво потеребил пальцами бороду:
— Какова же ее просьба?
— Этого она ему не сказала, — ответила старая Мэй. — Она сказала только, что дала знать об этом одному из членов Белого Совета.
Старейшины отошли в угол сцены. Несмотря на напряженность ситуации, они не повышали голосов.
Я не следил за ними. Слова посланника, переведенные старой Мэй, настолько потрясли меня, что я и дышать-то едва мог, не то что говорить. Когда я наконец вновь обрел способность двигаться, я повернулся к столу, наклонился пониже и стукнулся лбом о деревянную столешницу. Потом еще раз. И еще.
— Черт, — прошептал я. — Черт, черт, черт!
Чья-то рука легла мне на плечо. Я поднял голову и увидел перед собой закутанного с головы до ног Привратника. Рука его была затянута в черную кожаную перчатку. Даже постаравшись, я не смог бы увидеть ни клочка его кожи.
— Ты ведь знаешь, что означает дождь из жаб, — тихим, едва слышным голосом спросил он. Он говорил по-английски с едва заметным акцентом — наполовину британским, наполовину каким-то еще. Индийским? Ближневосточным?
Я кивнул:
— Неприятности.
— Неприятности, — повторил он. Лица его я так и не видел, но заподозрил, что слово это сопровождалось едва заметной улыбкой. Он кивнул в сторону остальных Старейшин. — Времени у нас в обрез, — прошептал он. — Ты ответишь мне на один вопрос, Дрезден? Только честно?
Я покосился на Синюю Бороду. Тот наклонился к сидевшей за соседним столом круглолицей чародейке крайне благопристойной внешности и, похоже, внимательно слушал ее. Я кивнул Привратнику.
Тот махнул рукой. Не было ни слов, ни даже секундной паузы на подготовку заклинания. Ничего. Он махнул рукой, и гул голосов в зале разом отдалился, сделавшись неразборчивым.
— Я понимаю, ты тоже умеешь Слышать. Я тоже не хотел бы, чтобы нас с тобой подслушали. — Голос его доходил до меня странно искаженным. Одни звуки казались неестественно высокими, другие — неестественно низкими, странно гулкими.
Я осторожно кивнул:
— И что за вопрос?
Он поднял руку и черной перчаткой чуть сдвинул капюшон так, что я увидел отблеск темного глаза и неровно остриженную седую бороду на фоне бронзово-смуглой кожи. Второго глаза я не видел. Лицо его, казалось, то и дело меняется в тени, и мне пришло в голову, что оно изувечено — возможно, обожжено. На том месте, где полагалось находиться второму глазу, блеснуло что-то серебряное.
Он придвинулся ближе ко мне.
— Мэб уже выбрала своего эмиссара? — прошептал он мне на ухо.
Я как мог постарался скрыть удивление, и, как обычно, это вышло у меня плохо. Я увидел в его единственном глазу огонек понимания.
Черт возьми. Теперь-то я понимал, почему Мэб держалась так уверенно. Она с самого начала знала наверняка, что подряжает меня на дело, от которого я не смогу отказаться. При этом она провернула это, не отказываясь от сделки. Мэб хотела, чтобы я взялся за ее дело, и она наверняка была просто счастлива ввязаться в войну сверхъестественных сил, чтобы получить то, что ей нужно.
Собственно, у меня в офисе она только играла со мной — а я-то, дурак, принял все это за чистую монету. Мне хотелось врезать себе со всей силы по лбу. Надо же, деревенский дурачок нашелся!
Так или иначе, смысла врать парню, чей голос решает мою судьбу, я не видел.
— Да.
Он покачал головой:
— Рискованное равновесие. Совет не может позволить себе ни оставить тебя, ни исключить.
— Не понял.
— Поймешь. — Он сдвинул капюшон обратно на лицо. — Я не могу предотвратить твою судьбу, чародей. Я могу только дать тебе шанс самому избежать ее.
— Что вы имеете в виду?
— Разве ты сам не видишь, что происходит?
Я нахмурился:
— Есть опасный дисбаланс сил. Белый Совет здесь, в Чикаго. Мэб лезет в наши дела.
— Или, возможно, мы — в ее. Почему она назначила своим эмиссаром смертного, а, юный чародей?
— Потому что кому-то там, наверху, доставляет удовольствие смотреть на мои мытарства?
— Равновесие, — подсказал мне Привратник. — Все дело в равновесии. Восстанови равновесие, юный чародей. Докажи, что ты достоин своего звания.
— Значит, вы говорите, я просто должен работать на Мэб? — Голос мой звучал глухо и отдавал жестью, будто слышался из кофейной банки.
— Какое сегодня число? — спросил вдруг Привратник.
— Восемнадцатое июня, — ответил я.
— А… Ну конечно.
Привратник отвернулся, и шум снова сделался нормальным. Привратник вернулся к остальным Старейшинам, и они заняли места на своих трибунах. Podii… Podia… Чтоб ее, эту латынь с ее склонениями…
— К порядку! — снова рявкнул Мерлин, и в зале не сразу, но довольно быстро воцарилась тишина.
— Привратник, — спросил Мерлин, — как ты голосуешь?
Темная фигура Привратника молча подняла руку.
— Мы ступили на тропу, теряющуюся во мраке, — негромко произнес он. — Тропу, которая чем дальше, тем опаснее. Поэтому первые наши шаги по ней могут оказаться решающими. Мы должны делать их с осторожностью.
Темное пятно лица под капюшоном повернулось в сторону Эбинизера.
— Ты любишь этого мальчика, чародей Маккой, — сказал Привратник. — Ты будешь сражаться за него. Твоя истовость в этом деле достойна внимания. Я уважаю твой выбор.
Он повернулся к Ла Фортье:
— Ты сомневаешься в преданности Дрездена и его способностях. Ты настаиваешь на том, что только порченое семя вырастает на порченой земле. Твои тревоги можно понять — и, если ты прав, Дрезден представляет собой угрозу Совету.
Он повернулся к старой Мэй и чуть склонил голову. Мэй ответила ему таким же легким поклоном.
— Почтенная Мэй, — произнес Привратник, — ты сомневаешься в его способности использовать свою силу с должной мудростью. Ты боишься, что уроки Дю Морне искалечили его, хоть это и не видно глазу. Твои страхи тоже заслуживают уважения.
И наконец, он повернулся к Мерлину:
— Почтенный Мерлин, тебе известно, что Дрезден принес Совету смерть и прочие угрозы. Ты веришь, что, устранив Дрездена, ты устранишь и угрозу. Твои опасения можно понять, но не принять. Что бы ни произошло с Дрезденом, Красная Коллегия нанесла Совету слишком болезненный удар, чтобы делать вид, будто ничего не произошло. Прекращение нынешних враждебных действий станет лишь затишьем перед бурей.
— Довольно, приятель, — не выдержал Эбинизер. — Говори, как ты голосуешь: за или против.
— Я проголосую в зависимости от исхода Испытания. От проверки, которая либо успокоит страхи одной стороны, либо докажет необоснованность доверия другой.
— Какого еще Испытания? — спросил Мерлин.
— Мэб, — сказал Привратник. — Пусть Дрезден исполнит просьбу Мэб. Это подарит нам помощь Зимы. Если ему удастся это, он докажет безосновательность твоих опасений в его способностях, Ла Фортье.
Ла Фортье насупился, но кивнул.
Привратник снова повернулся к Мэй:
— Если он выполнит эту задачу, это покажет, что он готов принять ответственность за свои ошибки и работать на благо Совета — даже в ущерб собственным интересам. Это успокоит твои опасения: совершать ошибки юности не преступление, но преступление — не извлекать из них уроков. Ты согласна?
Старая Мэй сощурила свои воспаленные глаза, но все же кивнула.
— Теперь ты, почтенный Мерлин. Его успех во многом облегчит наши задачи в грядущей войне. Гарантия прохода через Небывальщину поможет нам получить преимущество над Красной Коллегией, а то и совершенно избежать потерь от ее нападений. Это наверняка докажет преданность Дрездена делу нашего Совета.
— Все это очень мило, — вмешался Эбинизер. — А что, если он потерпит неудачу?
Привратник пожал плечами:
— Тогда, возможно, их тревоги имеют под собой больше основания, чем твое доверие, чародей Маккой. В таком случае, разумеется, мы придем к заключению, что его производство в ранг полноправного чародея преждевременно.
— Все или ничего? — возмутился Эбинизер. — Так, что ли, выходит? Ты ожидаешь от самого молодого чародея в Совете, чтобы он одержал верх над Королевой Мэб? Над Мэб? Да это не Испытание. Это, черт подери, настоящая казнь. Откуда ему вообще знать, чего она от него хочет?
Я встал. Ноги мои слегка дрожали.
— Эбинизер, — сказал я.
— Откуда, черт возьми, парню знать, чего хочет эта баба?
— Эбинизер…
— Я не собираюсь спокойно смотреть на то, как вы… — Он осекся и посмотрел на меня. И все остальные тоже.
— Я знаю, чего хочет Мэб, — сказал я. — Она приходила ко мне сегодня днем. Она просила расследовать для нее одно дело. Я дал ей от ворот поворот.
— Адские погремушки, — только и сказал Эбинизер. Он достал из кармана синий платок и вытер разом вспотевший лоб. — Хосс, этот омут для тебя слишком глубок.
— Похоже, выбор невелик: плыть или идти ко дну, — возразил я.
— Так ты возьмешься за это, чародей Дрезден? — негромко спросил меня Привратник по-английски.
Я кивнул. Во рту пересохло. Я сглотнул и постарался напомнить себе, что выбора у меня и правда нет. Если я не сыграю с феями по их правилам и при этом не выиграю, Совет выдаст меня вампирам на блюдечке с голубой каемочкой. В первом случае у меня очень неплохой шанс свернуть себе шею. Во втором это мне просто гарантировано — если не хуже.
Радужные перспективы, нечего сказать. И все же какая-то, совсем маленькая часть меня — та, что еще помнила все разрушения и смерти, которые учинил я в прошлом году, — подпрыгивала и визжала от восторга. В конце концов, других развлечений в городе не было. Я покрепче взялся за посох и, как мог, постарался совладать с непослушным языком:
— Да. Возьмусь.

Глава 7

Оставшаяся часть собрания Совета прошла значительно менее интересно — во всяком случае, для меня.
Мерлин распорядился, чтобы чародеи расходились, не задерживаясь, по заранее намеченным, безопасным маршрутам. В дополнение к этому каждый из нас получил по списку Стражей, в котором были отмечены те, кто проживал по соседству. Всем рекомендовалось обращаться к Стражам при малейшей необходимости и вообще связываться с ними каждые несколько дней — в качестве меры предосторожности.
Вслед за этим какая-то пожилая Страж-дама пустилась в пространные теоретические рассуждения, касающиеся пары недавно назначенных Стражей, которые, вероятно, лучше будут справляться с вампирами. Представители союзников Белого Совета — в основном тайных оккультных орденов — выступили с короткими речами, обещая нам поддержку в войне.
Ближе к концу заседания в зале появились Стражи, чтобы проводить чародеев из зала. Насколько я понял, Совет Старейшин должен был задержаться в городе на несколько дней, дабы удостовериться, убьюсь я в попытках доказать, что я хороший, или нет. Как мне показалось, делать ставки на меня никто не рвался.
Выждав ровно три секунды после того, как Мерлин объявил заседание закрытым, я вскочил и направился к двери. Эбинизер пытался поймать мой взгляд, но я был не в настроении говорить с кем-либо. Распахнув дверь чуть решительнее, чем стоило бы, я поспешил к «Голубому жучку» и погнал его прочь со всей скоростью, какую мог сообщить ему древний четырехцилиндровый движок. Остерегайтесь чародея, тарахтящего по дороге в раздолбанном «фольксвагене»!..
Я ощущал себя так, словно мозги мои состояли из подмокшего попкорна, кофейной гущи и остывшей пиццы. Мысли подавленно метались туда-сюда без всякого конкретного направления, если не считать того, как именно я угроблюсь, работая личным шпиком Мэб. Если дело сложится совсем хреново, я даже могу утопить с собой одного-двух ни в чем не виноватых свидетелей.
— А ну кончай хныкать, Гарри! — рявкнул я сам себе громким, по возможности твердым голосом. — Что из того, что ты устал? И что ранен? И что воняешь так, будто сто лет, как умер? Ты чародей, черт возьми. У тебя есть работа. Эта война по большей части лично твой промах, и если ты спрячешься в кусты, пострадает еще больше людей. Так что выше нос, уши торчком, чего там еще? И шевели задницей.
Последний совет встряхнул-таки меня немного, и я покосился на тот конверт, что оставила мне Мэб, — он лежал на правом сиденье. Итак, дано: имя, адрес, преступление. Мне нужно выйти на след убийцы. Из этого следует: мне необходима информация. А если в Чикаго есть люди, обладающие информацией спустя два дня после того или иного события, они, как правило, служат в Департаменте полиции.
Я поехал домой к Мёрфи.
Лейтенант Кэррин Мёрфи возглавляла отдел специальных расследований полиции Чикаго. ОСР являлся ответом города всему сверхъестественному. Туда передавались все необычные преступления — те, которые не укладывались в рамки обычных криминальных категорий. ОСР разбирался со всем, начиная с крокодилов в канализации и кончая похищением из могилы на одном из городских кладбищ. Очень занятно. Но, конечно, им приходилось иметь дело и с настоящими сверхъестественными штуками — теми, о которых не пишут в официальных отчетах, но которые все равно ухитряются происходить. С троллями, вампирами, призывающими демонов чернокнижниками — ну, сами знаете. Город назначил ОСР для того, чтобы официальная отчетность оставалась славной и удобной, не упоминающей всякие там нелепые фантазии, которых и существовать-то не может. Эту работу никак нельзя назвать благодарной, и руководители ОСР, как правило, вылетали из своего кресла после месяца попыток не верить в то, что они имеют дело с реально необъяснимыми вещами. Да и в полиции они потом недолго задерживались.
Мёрфи не вылетела. Она удержалась. Она отнеслась к делу серьезно и воспользовалась услугами единственного в Чикаго профессионального чародея (угадайте — кого?) в качестве консультанта по особо сложным вопросам. Нам с Мёрфи довелось повидать много всякого, о чем хотелось бы забыть. Мы с ней друзья. Она поможет.
У Мёрфи свой дом в Бактауне — там вообще живет много копов. Дом маленький, зато ее собственный, доставшийся ей в наследство от бабки. Дом окружен аккуратно подстриженным газоном.
Я подрулил туда на «жучке», когда уже совсем стемнело, но до полуночи. Я знал, что она наверняка дома, хотя не был уверен, не уснула ли она. Я сделал все, чтобы не создавать впечатления, будто хочу просочиться к ней незаметно. Громко хлопнув дверцей «жучка», я направился к двери, громко топая… постучал, правда негромко. Не прошло и секунды, как занавеска на забранном стальной решеткой окне рядом с дверью чуть отдернулась, потом задернулась обратно. Лязгнул замок, потом другой, потом дверная цепочка. Тем временем я успел заметить, что дверь у Мёрфи стальная. Как у меня. Правда, сомневаюсь, чтобы в нее ломилось столько демонов и просто убийц, как ко мне.
Мёрфи приоткрыла дверь на четверть и посмотрела на меня. Эта женщина никак не походила на главу чикагских охотников за монстрами. Ее ярко-голубые глаза казались усталыми, и под ними красовались темные круги. Роста в ней пять футов с мелочью. Золотые волосы были наверху длиннее, чем сзади, и пряди падали ей на глаза. Она вышла ко мне в махровом халате светло-персикового цвета, доходившем ей почти до пят.
В правой руке она держала автоматический пистолет, а с запястья свисал маленький крестик на цепочке. Она смотрела на меня.
— Привет, Мёрф, — сказал я по возможности спокойнее, косясь на пистолет с крестиком. — Извини, что так поздно. Мне нужна твоя помощь.
Мёрфи молча смотрела на меня почти минуту.
— Подожди здесь, — буркнула она, закрыла дверь и вернулась через минуту, открыв ее на этот раз настежь.
Так и не выпуская из руки пистолет, она сделала шаг назад от двери и остановилась, глядя на меня.
— Гм, — сказал я. — Мёрф, с тобой все в порядке?
Она кивнула.
— Хорошо, — сказал я. — Я могу войти?
— Сейчас узнаем, — ответила она.
Тут до меня дошло. Мёрфи не собиралась приглашать меня. В темноте шастает много всяких чудищ, но они не могут переступить порог чьего-либо дома, если их не пригласят. Один такой едва не убил ее год назад, а добрался он до нее, спрятавшись под моим лицом. Стоит ли удивляться, что она не изъявляла при виде меня бурной радости.
— Мёрф, — сказал я, — успокойся. Это я. Я не знаю такой твари, которая пыталась бы изобразить меня в таком виде. Даже у самых гнусных адских демонов вкуса чуть больше.
Я перешагнул через порог. Что-то — какая-то невидимая, почти неосязаемая энергия сопротивлялась мне. Она чуть затормозила меня, и мне пришлось сделать усилие, чтобы прорваться сквозь эту невидимую завесу. Таким и положено быть порогу. Подобное поле окружает каждый дом, не пуская внутрь незваные магические силы. Конечно, есть пороги сильнее, а есть слабее. У моей квартиры, скажем, порог так себе — но это ведь холостяцкая берлога, а те силы, что ответственны за эти дела, в арендуемых помещениях, тем более у одиночек, похоже, недостаточно организованны. Дом Мёрфи окружало сильное поле. Этот дом жил собственной жизнью, обладал биографией. Это был настоящий дом, а не просто место обитания.
Я переступил ее порог без приглашения, оставив при этом за дверью значительную часть своих сил. Мне пришлось бы здорово поднапрячься, чтобы сложить в доме даже самое простейшее заклинание. Я шагнул в прихожую и развел руки:
— Ну что, прошел я испытание?
Мёрфи не сказала ничего. Она подошла к столу в дальнем углу прихожей и убрала пистолет в лежавшую на нем кобуру.
Внутри дом Мёрфи оказался… как бы это сказать… милым и аккуратным. В комнате преобладали мягкие желтые и зеленые тона. И оборочки. Оборочки украшали занавески, покрывало дивана, обшивку двух кресел, скатерть кофейного столика, да и вообще любую поверхность, на которую можно было положить или повесить клочок ткани. Все это производило впечатление старого, красивого и ухоженного. Готов поспорить, бабка Мёрфи сама шила всю эту красоту.
Вклад самой Мёрфи в убранство помещения ограничился набором для чистки огнестрельного оружия, стоявшим на столе рядом с автоматическим пистолетом в кобуре, а также деревянной панелью над камином, на которой висели друг под другом два самурайских меча, длинный и короткий. Вот это была та Мёрфи, которую я знал и любил. Оружие наготове и под рукой. Рядом с мечами висели несколько фотографий в рамках — должно быть, ее семья. Толстый фотоальбом в обложке из натуральной, судя по виду, кожи лежал открытый на столике рядом с аптечным пузырьком и графином. Графин со спиртным — джином? — был наполовину пуст. Стоявший рядом стакан — пуст совершенно.
Я покосился на хозяйку — она устало опустилась на край дивана, в своем не по размеру большом халате; лицо ее оставалось отрешенным. На меня она не смотрела. Мне сделалось не по себе. Мёрфи вела себя не как Мёрфи. Она редко упускала возможность потрепаться со мной, обменяться шутками. Такой молчаливой и замкнутой я ее еще никогда не видел.
Черт, и это как раз тогда, когда мне нужна быстрая, решительная помощь. Что-то случилось с Мёрфи, а у меня, как назло, не хватало времени на игры в психоаналитиков, на попытки помочь ей. Я пришел за информацией, которую она могла для меня достать. Но мне все же следовало помочь ей справиться с тем, что довело ее до такого состояния, что бы это ни было. В одном я был уверен на все сто: мне не удастся добиться ни того ни другого, если я не разговорю ее.
— Славный у тебя дом, Мёрф, — сказал я. — Я еще ни разу не бывал у тебя.
Она едва заметно дернула плечом. Я нахмурился:
— Знаешь, если тебе совсем в лом говорить, мы можем сыграть в шараду. Чур я первый загадываю. — Я растопырил пальцы. Мёрфи продолжала молчать, так что я попробовал озвучить ее часть диалога: — Пять слов. — Я подергал себя за мочку уха. — Звучит примерно как: «Что Такого с Тобой Стряслось?»
Она покачала головой и покосилась на фотоальбом.
Я наклонился и развернул альбом к себе. Он был раскрыт на странице со свадебными фотографиями. Невестой была, разумеется, Мёрфи: волосы пышнее и длиннее; судя по шее и запястьям, совсем еще подросток. Рядом с одетой в белое подвенечное платье Мёрфи стоял мужчина во фраке, лет на десять старше ее. На других снимках она совала ему в рот куски торта, пила шампанское, целовалась — ну, в общем, занималась обычными свадебными глупостями. Он нес ее на руках к машине, и лицо ее сияло счастьем и радостью.
— Первый муж? — спросил я.
Это пробилось-таки к ее сознанию. На секунду она подняла на меня взгляд. Потом кивнула.
— Ты здесь совсем еще ребенок. Восемнадцать, да?
Она мотнула головой.
— Неужели семнадцать?
Она кивнула. Что ж, хоть какая-то реакция.
— Ты долго была за ним замужем?
Молчание. Я снова нахмурился:
— Мёрф, я не великий гений по этой части. Но если ты ощущаешь себя виноватой в чем-то, не слишком ли ты строга к себе?
Так и не говоря ни слова, она наклонилась и сдвинула альбом в сторону. Под ним обнаружился номер «Чикаго трибьюн», открытый на полосе некрологов. Она взяла газету со стола и протянула мне.
Я прочитал вслух верхний: «Грегори Таггард скончался вчера ночью в возрасте сорока трех лет после долгой борьбы с раком…» Я замолчал и посмотрел на фотографию в газете, потом на фотоальбом. Это был тот же человек — с поправкой, разумеется, на возраст и болезнь. Я поморщился и опустил газету:
— Боже мой, Мёрф. Мне очень жаль. Правда очень.
Она несколько раз моргнула.
— Он даже не говорил мне, что болен, — произнесла она тихим, напряженным голосом.
Нате вам сюрприз.
— Послушай, Мёрф. Я точно знаю, что… что все уляжется. Я понимаю, тебе сейчас очень больно, но…
— Понимаешь? — переспросила она все тем же тихим, очень тихим голосом. — Понимаешь, что я сейчас чувствую? Тебе приходилось терять первую любовь?
Почти целую минуту я сидел молча.
— Да, — ответил я наконец. — Приходилось.
— Как ее звали?
Мне было больно даже вспоминать ее имя, не то что произносить его вслух. Но если это могло помочь мне пробиться к Мёрфи, я не мог позволить себе излишнюю чувствительность.
— Элейн. Мы были… Мы оба рано осиротели. В возрасте десяти лет нас обоих усыновил один человек.
Мёрфи зажмурилась, потом открыла глаза и посмотрела на меня:
— Она была твоя сестра?
— У меня нет родственников. Нас обоих усыновил один и тот же тип, не более того. Мы жили вместе, валяли дурака вместе, повзрослели вместе. Уроки делали.
Она кивнула:
— И долго вы оставались вместе?
— А? До шестнадцати лет.
— И что случилось? Как она…
Я передернул плечами:
— Мой приемный отец пытался увлечь меня черной магией. С человеческими жертвоприношениями.
Мёрфи сдвинула брови:
— Он был чародеем?
— Сильным, — кивнул я. — И она тоже.
— Он что, пытался добраться и до Элейн?
— Добрался, — сказал я. — Она ему помогала.
— Что произошло? — тихо спросила она.
Я старался говорить ровным, спокойным голосом, но не уверен, что это мне удалось.
— Я сбежал. Он послал в погоню демона. Я одолел его и вернулся за Элейн. Она сковала меня заклятием, когда я не ожидал этого, а он попытался внедриться ко мне в сознание. Это заставило бы меня делать все, что он пожелает. Мне удалось высвободиться из-под наложенного Элейн заклятия и схватиться с Джастином. Мне повезло. Он проиграл. Все сгорело.
Мёрфи поперхнулась.
— Что случилось с Элейн?
— Сгорела, — хрипло произнес я. Горло сдавило так, словно меня душили. — Она умерла.
— Боже, Гарри. — Мёрфи помолчала немного. — Грег ушел от меня. Мы пытались поговорить несколько раз, и каждый раз это заканчивалось ссорой. — Глаза ее наполнились слезами. — Черт, мне могли хотя бы дать попрощаться с ним.
Я положил газету обратно на стол и закрыл альбом, старательно избегая смотреть на Мёрфи. Я знал, что ей не хотелось бы, чтобы я видел ее плачущей. Она со свистом втянула воздух сквозь зубы.
— Извини, Гарри, — сказала она. — Я гружу тебя своими проблемами. Я не должна. Не знаю, с чего это меня так развезло.
Я покосился на пойло и таблетки на столе:
— Ничего. У всех случается разгрузочный день.
— Я не могу позволить себе такого. — Она потуже запахнула халат. — Извини, Гарри. За пистолет. — Язык ее едва заметно заплетался. — Я просто должна была убедиться, что это действительно ты.
— Я все понимаю, — кивнул я.
Она посмотрела на меня, и в глазах ее мелькнуло нечто вроде признательности. Она порывисто поднялась с дивана и шагнула к двери.
— Пойду надену что-нибудь еще, — бросила она через плечо.
— Конечно, — сказал я ей вслед, хмурясь.
Потом повернулся к столу и взял с него пузырек. Средняя доза валиума. Еще бы у Мёрфи не заплетался язык. Валиум с джином. Адские погремушки.
Я все еще держал пузырек в руках, когда она вернулась в мешковатых шортах и футболке. Она наскоро причесалась и сполоснула лицо, так что следов недавних слез почти не осталось. Остановившись передо мной, она посмотрела на меня. Я промолчал. Она прикусила губу.
— Мёрф, — пробормотал я наконец, — с тобой все в порядке? Тебе не… Я хочу сказать, тебе не нужно…
— Успокойся, Дрезден, — сказала она, зябко сложив руки. — Я не самоубийца.
— Приятно слышать. Вообще-то, мешать спиртное со снотворным довольно верный способ для этого.
Она шагнула ко мне, вырвала пузырек из моих рук и взяла со стола бутылку.
— Это тебя не касается, — заявила она. Выйдя на кухню, она сунула свою ношу на полку и вернулась. — Со мной все в порядке. Все в порядке, слышишь?
— Мёрф, я в жизни не видел, чтобы ты пила. И еще валиум? И ты хочешь, чтобы я не беспокоился?
— Дрезден, если ты приперся читать мне нотации, можешь уходить сразу.
Я зарылся пальцами в свои всклокоченные волосы:
— Кэррин, клянусь тебе, меньше всего мне хочется читать нотации. Я просто хочу понять.
С минуту она сидела, отвернувшись от меня, нервно потирая ногу о лодыжку другой. До меня вдруг дошло, какая она маленькая. Какая хрупкая. И глаза — ее глаза были не просто усталые. Они были затравленные. Я подошел к ней и положил руку ей на плечо. Кожа ее сквозь тонкую футболку была теплой.
— Поговори со мной, Мёрф. Пожалуйста.
Она дернула плечом, уходя из-под моей руки:
— А тут и рассказывать нечего. Просто это единственный способ, с помощью которого я могу уснуть.
— Что ты имеешь в виду?
Она сделала глубокий вдох:
— Я имею в виду, я не могу уснуть без этого. Алкоголь не помогает. И таблетки тоже. Мне приходится принимать то и другое, иначе я не отдохну.
— Я все-таки не понимаю. Почему ты не можешь спать? Это из-за Грега?
Мёрфи покачала головой, потом отодвинулась от меня и съежилась в дальнем углу дивана, обхватив колени руками.
— Меня мучают кошмары. Настоящие кошмары — так врачи говорят. Они говорят, это не то же самое, что просто страшные сны.
Я почувствовал, что щека моя дергается от напряжения.
— И ты все время просыпаешься?
Она кивнула:
— И кричу при этом. — Она стиснула кулаки. — Черт подери, Дрезден. На это нет никаких причин. Несколько страшных снов не должны бы расшатать мне нервы. И мне не полагалось бы расклеиваться, услышав о смерти человека, с которым несколько лет не разговаривала. Я не знаю, черт подери, что со мной происходит.
Я зажмурился:
— Тебе снится прошлый год, так ведь? То, что сделал с тобой Кравос?
Она поежилась при упоминании его имени, но кивнула:
— У меня не получается не думать об этом. Не пытаться понять, что я сделала не так. Почему ему удалось добраться до меня.
Меня словно обожгло изнутри.
— Мёрф, ты все равно ничего не смогла бы с ним поделать.
— Думаешь, я не знаю этого? — негромко проговорила она. — Я же не могла знать, что это не ты. Да если бы и поняла, как бы я его остановила? Я ничего не смогла бы противопоставить ему, чтобы защитить себя. Чтобы остановить то, что он делал со мной, оказавшись у меня в голове. — Глаза ее заволокло слезами, но она сморгнула их и упрямо выпятила подбородок. — Нет ничего, что я смогла бы поделать. Это меня и пугает, Гарри. Поэтому мне и страшно.
— Мёрф, он мертв. Мертв и не воскреснет. Мы с тобой сами видели, как его опускали в могилу.
— Сама знаю, — огрызнулась она и тут же взяла себя в руки. — Я знаю, Гарри. Знаю, что он мертв. Знаю, что он ничего больше со мной не поделает — вообще ни с кем другим не поделает. — На мгновение она подняла на меня взгляд, почти посмотрев мне в глаза. Ну конечно, я вряд ли разглядел бы что-нибудь сквозь ее слезы. — И все равно мне снятся сны. Я знаю все это, но это ничего не меняет.
Бог мой. Бедняга Мёрфи. Этот гад основательно поковырялся у нее в душе, прежде чем я успел прийти ей на помощь. Тварь, напавшая на нее, была духом, и этот дух рвал ее на части изнутри, не оставляя при этом никаких следов на коже. В некотором роде это можно считать изнасилованием. Всю ее силу отобрали у нее на потеху другому. Стоит ли удивляться тому, что это оставило у нее на душе шрамы. А капля плохих новостей сработала как искра, попавшая на груду смоченных в авиационном керосине дров.
— Ты ведь меня знаешь, Гарри, — продолжала она все тем же тихим, мягким голосом. — Я не плакса. Боже, терпеть не могу плакаться в жилетку. Но что эта тварь со мной делала… Что заставляла меня видеть… Чувствовать. — Она подняла на меня взгляд, полный боли. — И это не проходит. Я пытаюсь стряхнуть это, но оно не проходит. И пожирает меня изнутри каждую минуту моей жизни.
Она отвернулась, схватив пакетик бумажных носовых платков. Я отошел к камину и принялся разглядывать мечи на стене.
Примерно через минуту она заговорила, и на этот раз голос ее звучал совсем по-другому.
— Ты-то что здесь делаешь так поздно?
Я повернулся к ней:
— Мне нужна помощь. Информация. — Я протянул ей конверт, который дала мне Мэб.
Мёрфи открыла его, проглядела фотографии и нахмурилась:
— Это снимки из дела о смерти Рональда Ройеля. Где ты их достал?
— Я их не доставал, — сказал я. — Их дал мне клиент. Я не знаю, откуда они у нее.
Она устало потерла глаза:
— Что она хотела от тебя?
— Она хочет, чтобы я нашел того, кто его убил.
Мёрфи покачала головой:
— Мне казалось, смерть произошла в результате несчастного случая.
— Я слышал, что это не так.
— Откуда слышал?
Я вздохнул:
— Это сказала мне волшебница-фея.
Мёрфи бросила на меня подозрительный взгляд и тут же нахмурилась:
— Боже, ты ведь это буквально?
— Угу.
Мёрфи покачала головой и устало улыбнулась:
— Чем я могу помочь?
— Мне хотелось бы покопаться в материалах дела о его смерти. Я не могу поработать на месте — слишком много времени прошло, — но, возможно, криминалисты нарыли чего-нибудь, что сами не считают уликой. Это дало бы мне, по крайней мере, отправную точку.
Мёрфи кивнула, не глядя на меня:
— Идет. С одним условием.
— Согласен. С каким?
— Если это убийство, ты подключишь меня к делу.
— Мёрф, — возмутился я, — ты что? Я не хочу втягивать тебя во что-то, что…
— Черт подери, Гарри! — зарычала Мёрфи. — Если кто-то или что-то убивает людей в Чикаго, мне нужно разобраться с этим. Это моя работа. И то, что со мной произошло, ровным счетом ничего не меняет.
— Твоя работа — разбираться с плохими парнями, — возразил я. — Но это, возможно, не парень вовсе. В смысле, не человек. Я не хочу подвергать тебя опасности, если…
— В жопу безопасность, — огрызнулась Мёрфи. — Это моя работа, Гарри. Если ты нароешь убийство, ты подключаешь меня.
Я колебался, стараясь не выказывать досады. Я не хотел впутывать Мёрфи в дела Мэб и компании. Шрамов у Мёрфи и так хватало, а феи известны своей наклонностью исподволь просачиваться в вашу жизнь. Мне ужасно не хотелось подставлять Мёрфи под удар — особенно с учетом ее нынешнего уязвимого состояния.
Но при всем при этом лгать ей я тоже не мог. Слишком многим я ей обязан.
Мёрфи была ранена. Ее глодал страх, который мог сожрать ее окончательно, не борись она с ним. Она это понимала. И как бы ей ни было страшно, она понимала, что должна работать, иначе не оправится никогда.
Хотя мне очень хотелось держать ее в стороне от опасности, особенно сейчас, я понимал, что это ей не поможет. Только сделает хуже. В некотором роде речь шла о ее жизни.
— Заметано, — тихо произнес я.
Она кивнула и встала с дивана:
— Посиди пока здесь. Пойду залезу в компьютер — посмотрю, что удастся нарыть.
— Слушай, я ведь могу подождать, если тебе удобнее.
Она мотнула головой:
— Я уже приняла валиум. Если я не займусь этим сейчас, у меня голова варить не будет. Ты посиди. Хочешь, налей себе выпить. Только постарайся ничего здесь не взорвать.
И она вышла, бесшумно ступая босыми ногами.
Я уселся в одно из кресел, вытянул ноги и, позволив голове свеситься на грудь, погрузился в легкую дрему. День выдался нелегкий, и, похоже, до завершения его было еще далеко.
Проснулся я, когда в комнату вернулась зевающая Мёрфи. В руках она держала картонную папку.
— Вот, — сказала она. — Тут все, что мне удалось распечатать. Фото, конечно, по резкости так себе, но и не полный отстой.
Я встряхнулся, сел прямо и взял у нее папку. Мёрфи села в кресло напротив, подобрав под себя ноги. Я принялся просматривать бумаги из папки, хотя мозг мой, похоже, превратился во фруктовое желе со взбитыми сливками.
— Что у тебя с рукой? — спросила она.
— Фея, — буркнул я. — Фея с ножом для бумаги.
— Вид скверный. И повязка наложена сикось-накось. Ты ее показывал кому-нибудь?
Я мотнул головой:
— Некогда.
— Гарри, ты просто идиот.
Она встала и скрылась на кухне, а вернулась с аптечкой первой помощи. Я решил не спорить с ней. Еще она притащила с кухни стул, поставила передо мной и положила мою руку на его спинку.
— Я тут читаю, Мёрф.
— У тебя все еще идет кровь. Сквозные ранения долго кровоточат, если их не перевязать как следует.
— Угу. Я пытался это объяснить, но меня все равно заставили снять повязку.
— Кто заставил?
— Долго рассказывать. Значит, охранник у входа не видел, чтобы кто-нибудь входил?
Решительными движениями она содрала с руки повязку. Это было больно. Она достала из коробки какой-то антисептик.
— Видеоконтроль тоже не засек ничего подозрительного, и помех, сопутствующих всяким магическим штучкам, тоже не было. Я проверила.
Я присвистнул:
— Неплохо, Мёрф.
— Ну да, иногда я пользуюсь и головой, не только пистолетом. Потерпи, будет больно.
Она щедро побрызгала мне на ладонь аэрозолем. Щипало и правда здорово.
— Ай!
— Не хнычь.
— А другие входы и выходы из здания?
— Никаких — если, конечно, кто-то не умеет летать или проходить сквозь стены. Все остальные двери — пожарные выходы с сигнализацией, которая срабатывает, стоит кому-то открыть их.
Я продолжал листать бумаги:
— Перелом шеи как следствие падения с лестницы — так здесь написано. Его нашли у нижней ступени.
— Верно. — Мёрфи вытерла мою руку с двух сторон салфеткой, потом снова побрызгала антисептиком. Щипало заметно слабее. — Повреждения на теле вполне соответствуют тем, что можно получить при падении, и ведь он был пожилой человек. Никого постороннего не видели ни входящим, ни выходящим из здания, оборудованного совершенной системой сигнализации, так что, вполне естественно…
— …никто не искал убийцу, — договорил за нее я. — И не доложил ничего такого, что могло хотя бы намекнуть на это. Нет, погоди-ка, не так ведь. Вот, тут написано, что первый прибывший по вызову полицейский обнаружил на верхней площадке лестничного пролета, откуда упал Ройель, «скользкую слизь».
— Но никто из детективов, прибывших на место происшествия позже, ничего такого не видел, — возразила Мёрфи. Она наложила на рану с обеих сторон по тампону и принялась фиксировать их бинтом. — Первый полицейский был новичок. Все решили, что он видит убийство там, где его нет, чтобы ему поручили вести расследование.
Я нахмурился, вертя в руках распечатки фотографий:
— Вот, видишь? Рукава плаща Ройеля мокрые. Видишь, совсем другой цвет.
Она вгляделась и кивнула:
— Возможно. Но об этом в рапорте ни слова.
— «Скользкая слизь». Очень похоже на эктоплазму.
— Чего-чего? Экто-как-ее?
Я согнул и разогнул пальцы, пробуя повязку:
— Вроде хорошо. Эктоплазма. Материя из Небывальщины.
— Из мира духов, да? Из страны фей?
— И их — в том числе.
— Тамошняя материя — слизь?
— Она превращается в слизь, когда магия, которая сдерживала ее, исчезает. Но пока та действует, она ничем не отличается от настоящей. Например, то тело, которое соорудил себе Кравос, когда отправился на расправу с тобой. Помнишь, оно внешне ничем не отличалось от моего?
Мёрфи поежилась и начала убирать принадлежности обратно в аптечку.
— Значит, когда тот, кто превращает эту эктодрянь в материю, уходит, она превращается в…
— Слизь, — подтвердил я. — Она прозрачная и скользкая и через несколько минут испаряется совсем.
— Получается, убить Ройеля могло что-то из Небывальщины?
— Угу, — кивнул я. — Или кто-то мог открыть портал прямо в дом. Обыкновенно, когда кто-то открывает портал, остаются следы. Пыль, попавшая из Небывальщины. Кто-то мог отворить портал, а потом уйти тем же путем.
— Надо же! А я-то думала, в этой твоей Небывальщине нет никого, кроме чудищ. Значит, люди тоже могут туда попадать?
— Ну… да, если знаешь нужные заклинания. Правда, там на каждом шагу полно жутко опасных штук. Это тебе не воскресная прогулка.
— Господи Исусе, — выдохнула Мёрфи. — Значит, кто-то…
— Или что-то, — поправил я.
— Или что-то могло войти в дом и выйти незамеченным. Всего делов-то. Минуя замки, охранников и камеры наблюдения. И эта штука страшная?
— Может быть. Не знаю. Вошла, спихнула дедулю с лестницы и ушла.
— Господи. Бедный старикашка.
— Знаешь, Мёрф, не думаю, что он был таким уж беспомощным. Ройель путался с феями. Как-то мне не верится, чтобы он был кристально чист.
Она кивнула:
— Пусть так. Он что, нажил сверхъестественных врагов?
Я вгляделся в фотографию:
— Похоже на то.
Мёрфи покачала головой. Она чуть подалась вперед, но встряхнулась, подвинулась и положила голову на спинку дивана.
— И что дальше?
— Буду рыть. Так сказать, пробовать почву под ногами.
— Выглядишь ты паршиво. Отдохнул бы ты сначала. Принял душ. Отъелся немного. Ну, может, постричься не помешало бы.
Я потер глаза здоровой рукой.
— Ага, — сказал я и зевнул.
— И ты скажешь мне, если узнаешь что-нибудь.
— Мёрф, если это что-то из Небывальщины, то, скорее всего, не из твоей… — Я чуть было не сказал «весовой категории», но спохватился. — Это вне твоей юрисдикции.
Она передернула плечами:
— Если это является в мой город и причиняет вред кому-то, кого я обязана защищать, я хочу, чтобы виновник ответил за это. — Она закрыла глаза. — Ты тоже этого хочешь, полагаю. А кроме того… Ты обещал.
Что ж, тут она меня одолела.
— Угу. Ладно, Мёрф. Как только узнаю что-нибудь, позвоню.
— Договорились, — сказала она, сворачиваясь в клубок на углу дивана.
Глаза ее слипались. Она откинула голову назад, трогательно открывая беззащитную шею.
— От Сьюзен ничего? — спросила она, помолчав минуту.
Я мотнул головой:
— Нет.
— Но статьи ее в «Волхве» продолжают выходить. Значит, с ней все в порядке.
— Надеюсь, что так.
— Тебе удалось найти что-нибудь, что смогло бы ей помочь?
Я вздохнул и мотнул головой:
— Пока нет. Это все равно что об стенку лбом биться.
Она чуть улыбнулась:
— С твоим-то лбом мне жаль стену. Упрямее тебя я никого еще не встречала.
— Давно не слышал комплимента приятнее.
Мёрфи кивнула:
— Хороший ты мужик, Гарри. Если кто-то и может помочь ей, так только ты.
Я опустил взгляд, чтобы она не видела слез, набухших у меня на глазах, и принялся убирать бумаги обратно в папку.
— Спасибо, Мёрф. Твои слова очень много для меня значат.
Она не ответила. Я поднял взгляд и увидел, что она лежит щекой на спинке дивана, чуть приоткрыв рот.
— Мёрф? — спросил я.
Она не шелохнулась. Я встал, положил папку на стул, потом нашел одеяло и укрыл ее, подоткнув края. Она негромко вздохнула и потерлась щекой о шелковую обивку.
— Спокойной ночи, Мёрф, — сказал я, взял папку и пошел к двери.
Я запер все, что мог, вернулся к «жучку» и поехал домой.
Все тело мое болело — не столько от нагрузок, сколько просто от усталости. И раненая рука, конечно, вела себя так, словно ее хорошенько вымочили в бензине и подожгли.
Однако душа моя болела еще сильнее. Бедняга Мёрфи жестоко страдала. Она боялась того, с чем могла встретиться, хотя решимости ее от этого не становилось меньше. Вот она смелость — мне до нее в этом смысле далеко. Я, по крайней мере, знал, что смогу хоть как-то обороняться, если какой-нибудь потусторонний монстр нападет на меня. У Мёрфи не было и этого.
Мёрфи была настоящим другом. Она не раз спасала мне жизнь. Мы бились бок о бок. Теперь она снова нуждалась в моей помощи. Ей приходилось сражаться с собственным страхом — это я прекрасно понимал. Нравилось мне это или нет, но я не мог не помочь ей в этом. В ее нынешнем состоянии она становилась особенно уязвимой к нападениям вроде того, что имело место в прошлом году. И если такое случится прежде, чем она хоть немного оправится от этой истории с Кравосом, это ее не просто ранит — это может сломать ее раз и навсегда.
Сомневаюсь, чтобы я смог жить в мире с собой, если позволю такому случиться.
— Черт, — буркнул я себе под нос — тоже мне помощи попросил! Ох, ладно, постараюсь, чтобы ты, Мёрф, выбралась из этого целая и невредимая.
Я постарался задвинуть свои тревоги насчет Мёрфи в дальний уголок мозга. Лучшим способом защитить ее было бы сосредоточиться на деле, добиться какого-то прорыва. Беда только, мой мозг чувствовал себя так, словно какая-то тварь залезла в него да там и издохла. Так что самый вероятный прорыв, что мне светил пока, вел прямиком в комнату с мягкой обивкой стен и смирительной рубашкой.
Мне нужно было поесть. Поспать. Умыться. Если я не приведу себя хоть в какое-то подобие порядка, запросто могу вляпаться во что-нибудь, что наверняка угробит меня, и я не замечу этого, пока не будет поздно.
Я остановил «жучок» у своего дома. Я живу в подвале старого жилого здания, построенного больше ста лет назад. Покинув машину, я не забыл захватить с собой свои жезл и посох. Идти от машины к моей двери всего ничего, но и на этом пути на меня уже нападали. Вампиры не отличаются в таких делах избыточной разборчивостью.
Я спустился по ступенькам, отпер дверь и пробормотал фразу, отключающую охранительные заклятия ровно настолько, чтобы войти и запереть за собой дверь. Я шагнул внутрь, и инстинкты мои взвыли, предупреждая о том, что я не один.
Я поднял жезл и послал в него заряд воли, от которого конец его ярко засиял, осветив помещение.
Так оно и оказалось: стройная, длинноногая женщина в джинсах и красной футболке стояла у моего потухшего камина. На ее груди весьма скромного размера красовалась на цепочке серебряная пентаграмма, которая в свете моего жезла засияла почти таким же ярким светом. Бледная кожа женщины напоминала оттенком подкорку дуба, пышные волосы — зрелую пшеницу, глаза — набухшие дождем грозовые облака. Красиво очерченные губы шевельнулись — сначала в улыбке, потом чуть удивленно надулись. Она подняла руки и растопырила длинные, изящные пальцы, показывая мне, что безоружна.
— Я позволила себе войти, — негромко сказала она. — Надеюсь, ты не против. Тебе стоило бы почаще менять заговоры.
Я опустил жезл, не в силах даже рта раскрыть от ошеломления. Сердце прыгало в груди какими-то дикими скачками. Она опустила руки и подошла ко мне. Она привстала на цыпочки, но с ее ростом она и без того могла дотянуться губами до моей щеки. От нее пахло полевыми цветами и жарким летним полуднем. Потом она отодвинулась, чтобы вглядеться в меня. Лицо ее приобрело чуть озабоченное выражение.
— Привет, Гарри.
И я отозвался едва слышным шепотом, с трудом ворочая онемевшим от потрясения языком:
— Привет, Элейн.

Глава 8

Элейн обогнула меня и двинулась в обход по моей квартире. Это не заняло у нее много времени. Моя берлога состоит из гостиной и спальни. Кухня представляет собой небольшую нишу с мойкой и холодильником. Пол у меня каменный, но я застелил его коврами — десятка два, не меньше. Вся мебель куплена на распродажах, зато уютная и удобная. Выдержать какой-либо стиль я даже не пытался. Большая часть стен занята книжными полками, а оставшуюся я тоже завесил коврами и постером «Звездных войн», который подарил мне Билли на Рождество. Это старый постер, на нем принцесса Лея жмется к ногам Люка Скайуокера.
Ну, скажем честно, таково убранство моей квартиры в нормальном состоянии. В последнее время я ее несколько подзапустил. Пахнет в ней если не как в хлеву, то не намного лучше, а коробки из-под пиццы и банки из-под колы давно уже переполнили мусорное ведро и усеяли значительную часть кухни. По комнате трудно пройти, не наступив на какой-нибудь предмет одежды, изрядно нуждающийся в стирке. Меблировки почти не видно под слоем бумаг, покрытых моими каракулями, и исписанных шариковых ручек.
Элейн прошлась по всему этому с видом сотрудника Красного Креста в зоне военных действий и покачала головой:
— Я знала, что ты меня не ждал, Гарри, но не думала, что одета слишком парадно. И ты живешь в этом?
— Элейн, — выдавил я из себя, — ты жива?
— Я ожидала комплиментов получше… впрочем, могло быть и хуже. — Она остановилась у входа на кухню и посмотрела на меня. — Да, Гарри, я жива. — На лице ее промелькнуло какое-то подобие любопытства. — Как ты себя чувствуешь?
Я опустился на диван, хрустнув наваленными на него бумагами. Потом убрал изготовленную к испепеляющему броску энергию в жезле, и его сияние померкло, оставив комнату в темноте. Какая разница — я все равно видел гостью перед глазами.
— Я потрясен, — сказал я наконец. — Этого не может быть. Адские погремушки, это, должно быть, какой-то трюк.
— Нет. Это я. Если бы я оказалась кем-нибудь из Небывальщины, как бы я переступила твой порог без приглашения? И потом, знаешь ли ты кого-нибудь другого, кто знал бы, как ты расставляешь охранительные заговоры?
— Ну, кто угодно может рано или поздно вычислить их.
— Ладно. Как думаешь, известно ли кому-нибудь еще, как ты пять раз за одну неделю завалил экзамен на водительские права? Или как ты вывихнул плечо, пытаясь произвести на меня впечатление своим футбольным мастерством? Или что мы заглянули друг другу в душу в первую же нашу с тобой ночь? Если хочешь, пожалуй, я смогу вспомнить код нашего замка.
— Боже мой, Элейн. — Я тряхнул головой. Элейн… жива? Мой мозг отказывался переварить такую возможность. — Но почему ты со мной не связалась?
Я видел ее — темный силуэт на фоне стены. Она помолчала, словно тщательно подбирая слова.
— Сначала… Я даже не знала, спасся ли ты. А потом… — Она покачала головой. — Я не была уверена, что хочу этого. И что ты этого хочешь. Столько всякого произошло…
Мое потрясение, мое недоверие разом сменились зудящей болью и старой, давно уже, казалось, забытой злостью.
— Ты смягчаешь выражения, — возразил я. — Ты пыталась уничтожить меня.
— Нет, — сказала она. — Боже мой, Гарри, нет. Ты не понимаешь. Я никогда не хотела этого.
— Ну да, — буркнул я с горечью. — Потому ты и сковала меня тем заклятием. Потому и удерживала меня, пока Джастин пытался меня уничтожить.
— Он никогда не желал твоей смерти…
— Конечно нет. Всего-то хотел залезть ко мне в голову. Хотел управлять мной. Превратить меня в… в… — От досады я даже не мог подобрать нужного слова.
— В раба-зомби, — тихо произнесла Элейн. — Он оплел бы тебя сетью заклятий, гарантирующих твою преданность. Чтобы превратить тебя в раба-зомби.
— А ведь это хуже смерти. И ты ему помогала.
Ее голос тоже дрогнул от злости.
— Да, Гарри. Я помогала ему. Рабы-зомби по-другому не могут.
Весь мой гнев разом куда-то улетучился.
— Что?.. Что ты сказала?
Даже в этой темноте я увидел, как низко опустила она голову.
— Джастин поймал меня примерно за две недели до того, как напустил на тебя демона. Помнишь, мне нездоровилось и я осталась дома? Когда ты вернулся из школы, все было уже сделано. Я пыталась сопротивляться, но я ведь была еще сопливой девчонкой. У меня не хватало ни сил, ни опыта. А после того, как он поработил меня, я не видела повода сопротивляться.
Долгую минуту я молча смотрел на нее.
— Значит, ты хочешь сказать, у тебя не было выбора? — выдохнул я наконец. — Он силой заставил тебя делать это. Помогать ему.
— Да.
— Какого черта я должен тебе верить?
— А я и не жду от тебя этого.
Я встал и принялся расхаживать взад-вперед по комнате.
— Не верю. Не верю, что ты можешь пытаться убедить меня в том, что дьявол заставил тебя сделать все это. Ты хоть сама-то понимаешь, насколько невероятным представляется это оправдание?
Судя по бледному пятну лица, Элейн тоже смотрела на меня.
— Это не оправдание, Гарри. Той боли, которую я тебе причинила, не может быть оправдания.
Я остановился и посмотрел на нее:
— Тогда зачем ты мне все это говоришь?
— Потому что я не могла не сказать тебе этого, — прошептала она. — Потому что так все и было. Ты имеешь право это знать.
Довольно долго мы оба молчали.
— Он правда поработил тебя? — спросил я наконец.
Элейн поежилась и кивнула.
— На что это было похоже?
Она нервно прикусила нижнюю губу:
— Я не заметила, как это произошло. Во всяком случае, тогда не заметила. Я вообще не способна была тогда рассуждать здраво. Джастин сказал мне, что тебе просто надо показать, что делать, и что если я удержу тебя достаточно долго, чтобы он смог все тебе объяснить, то все будет в порядке. Я ему верила. — Она тряхнула головой. — Я никогда не хотела причинять тебе боль, Гарри. Никогда. Мне очень жаль.
Я сел и потер виски руками. Мои эмоции снова грозили вырваться из-под контроля. Лишившись поддерживавшего меня гнева, я остался наедине с болью. Мне-то казалось, я давно пережил и потерю Элейн, и ее предательство. Думал, все это давным-давно забылось. Я ошибался. Раны снова отворились и болели так же сильно, как прежде. Может, даже сильнее. Мне приходилось следить за голосом, за дыханием.
Я любил ее. Мне ужасно хотелось верить ей.
— Я… я искал тебя, — сказал я тихо. — В огне и в воде. Я заставил духов прочесать всю землю в поисках тебя. В надежде на то, что ты осталась жива.
Она оттолкнулась от стены и подошла к камину. Я услышал, как она кладет в него несколько поленьев, потом она прошептала несколько слов. Пламя легко охватило поленья — сначала невысокими голубыми языками, потом ровными золотыми. Я смотрел на ее склонившийся над огнем профиль.
— Я выбралась из дома прежде, чем ты разобрался с Джастином, — сказала она наконец. — Его заклятья начали терять силу, и я смогла высвободиться. Мне было страшно. Наверное, я бежала. Не помню. Я вообще плохо помню, что делала тогда.
— Но где ты была? — спросил я. — Элейн, я ведь тебя много лет искал. Много лет.
— Там, где ты не нашел бы меня, Гарри. Ни ты, ни кто угодно другой. Я нашла себе убежище. Место, где я смогла укрыться. Но я должна платить за него — вот почему я здесь. — Она подняла на меня взгляд, и, хотя лицо ее оставалось спокойным, я увидел в ее глазах страх, услышал его в звуках ее голоса. — Я попала в беду.
Я отозвался не задумываясь. Видите ли, рыцарство для меня не пустой звук, но безусловный рефлекс. Собственно, скажи эти слова любая другая женщина, и я ответил бы точно так же. Возможно, на это потребовалось бы на секунду-другую больше, но результат был бы таким же. В случае с Элейн мне не потребовалось даже этого времени на размышление.
— Я помогу.
Она как-то разом ссутулилась и сжала губы, но кивнула:
— Спасибо. Спасибо, Гарри. Мне не хотелось делать этого. Мне не хочется впутывать тебя во все это — через столько-то лет. Но я просто не знаю никого другого, к кому могла бы с этим обратиться.
— Да нет, — буркнул я. — Все в порядке. Правда. Так что все-таки происходит? Что ты имела в виду, говоря про плату?
— Все это довольно сложно, — вздохнула она. — Но если попробовать вкратце, мне дали убежище при дворе Летней Королевы сидхе.
Душа моя не просто ушла в пятки — она пробила пол и углубилась в землю футов на двадцать.
— Получилось так, что я в долгу перед Титанией, Летней Королевой, — это она дала мне защиту и кров. А теперь пришло время расплачиваться. — Элейн тяжело вздохнула. — Во владениях сидхе произошло убийство.
Я устало потер глаза:
— И Титания хочет, чтобы ты стала ее эмиссаром. Она хочет, чтобы ты нашла убийцу и доказала, что во всем виноват двор Зимней Королевы. Она сказала тебе, что с тобой свяжется эмиссар Мэб, но не сказала тебе, кто это будет.
Глаза Элейн потрясенно расширились, она открыла рот, но не издала ни звука. Долгое мгновение мы молча смотрели друг на друга.
— Звезды и камни! — выдохнула она наконец.
Рукой она откинула волосы с лица — я-то знал, что этот жест выдает ее волнение, хотя внешне он так не выглядел.
— Гарри, если мне не удастся этого сделать, если я не отработаю своего долга, я… это очень плохо для меня кончится.
— Ха, — буркнул я. — Можешь не рассказывать. Мэб держит меня более-менее на такой же мушке.
Элейн тихо чертыхнулась:
— И что нам делать?
— Гм, — сказал я.
Она вопросительно посмотрела на меня. Я нахмурился:
— Я думаю. Думаю. Гм.
Она встала и несколько раз возбужденно прошлась по комнате.
— Должно же найтись что-то… какой-нибудь выход из этого положения. Боже, порой меня просто тошнит от их чувства юмора. То-то Мэб с Титанией смеются над нами сейчас.
Останься у меня еще хоть немного сил, я тоже наверняка забегал бы по комнате. Вместо этого я зажмурился и попытался думать. Если мне не удастся сделать того, что от меня хочет Мэб, она не разрешит Белому Совету проход сквозь свои владения. Совет решит, что я не справился с Испытанием, перевяжет меня ленточкой и, упакованного, с поклоном вручит вампирам. Я не знал особенностей ситуации, в которой оказалась Элейн, но не сомневался в том, что условия ее сделки не менее фатальны. Голова гудела как котел.
— Ну же, Гарри, — не унималась она. — О чем ты думаешь?
— Я думаю, что если эта проблема отрастит еще хоть пару рогов, то я пристрелю ее и повешу их на стену.
— Я понимаю, тебе этого в голову не вдолбить, но сейчас не время для шуток. Нам нужно придумать хоть что-то.
— Уже придумал, — сказал я. — Собирай свои манатки и идем со мной.
Элейн потянулась в тень за камином и достала оттуда изящный посох из светлого дерева, украшенный замысловатыми абстрактными фигурами.
— Куда мы идем?
Я с усилием оторвался от стула:
— Поговорить с Советом насчет их помощи.
Брови Элейн удивленно поползли еще выше.
— Не обижайся, Гарри, но ты, случайно, не спятил?
— Выслушай меня.
Она сжала губы, но все же кивнула.
— Все очень просто. У нас проблем выше головы. Нам нужна помощь. И потом, к Совету тебе придется обратиться в любом случае.
— С чего это?
— Ох, да пойми же: ты смертная, Элейн, и чародей. К такому они относятся в высшей степени серьезно. Они встанут на нашу сторону против фей, помогут нам найти выход из этой передряги.
Элейн поморщилась и непроизвольно огляделась по сторонам:
— Я слыхала про этот ваш Совет совсем другое.
— Возможно, ты слышала только предвзятую точку зрения, — предположил я.
Элейн кивнула:
— Возможно. Тот Совет, о котором я слышала, едва не казнил тебя за то, что ты посмел защищаться от Джастина.
— Ну да. Но…
— Они назначили тебе испытательный срок, и ты едва не убился, доказывая свою невиновность.
— Ну да, но я и без того мог бы угробиться. Я хочу сказать, что я и без Совета…
Она покачала головой:
— Боже мой, Гарри. Ты что, сам не видишь? Совету на тебя наплевать. Они не собираются тебя защищать. Они только терпят тебя — да и то пока ты более-менее следуешь их правилам и не становишься помехой.
— Я уже стал помехой.
— Тем более, — заметила Элейн.
— Послушай, у некоторых членов Совета вместо головы и правда задница. Но и нормальных людей там тоже хватает.
Элейн скрестила руки на груди и тряхнула головой:
— И сколько, скажи на милость, этих нормальных людей готовы поддержать тебя в Совете?
— Элейн…
— Нет, Гарри, я серьезно. Я не хочу иметь с ними ничего общего. Я столько прожила без их, с позволения сказать, защиты, что смогу, мне кажется, продержаться без нее и еще немного.
— Элейн, они в любом случае узнают о тебе, и это должно исходить от тебя. Это хотя бы отчасти снимет их подозрения насчет тебя.
— Подозрения? — возмутилась Элейн. — Гарри, я что, преступница?
— Ты нарываешься на неприятности, Элейн.
— И как, интересно, они обо мне узнают? А? Или ты сам собираешься настучать им на меня?
— Конечно нет, — буркнул я.
Если честно, в голове моей мелькнула мысль, сколько неприятностей свалится на меня, если кто-нибудь из Стражей пронюхает о том, что я связан с возможной нарушительницей Первого закона и к тому же помощницей Джастина Дю Морне в таком нарушении. В моем нынешнем, на редкость неустойчивом положении даже подозрений подобного рода хватило бы, чтобы пустить меня на дно, в какую сторону ни повернулось бы расследование. Чудесно — только этого мне еще не хватало…
— Ладно, — сказал я наконец. — Я ничего не стану тебе говорить. Выбирай сама, Элейн. И все-таки, прошу тебя, поверь мне. Доверься мне. В Совете у меня есть и друзья. Они могут помочь.
Лицо Элейн немного смягчилось.
— Ты уверен?
— Ага, — подтвердил я. — Сердцем клянусь.
Она облокотилась на свой причудливо украшенный посох и нахмурилась. Потом открыла рот, чтобы сказать что-то, — и тут моя стальная дверь содрогнулась от тяжелого удара.
— Дрезден! — рявкнул с улицы Морган. — Открывай, подлый предатель! Я хочу, чтобы ты ответил мне на пару вопросов.

Глава 9

Элейн бросила на меня испуганный взгляд.
— Совет? — шепнула она едва слышно.
Я кивнул и ткнул пальцем в сторону моего посоха, стоявшего в углу. Элейн схватила его и перебросила мне. Потом бесшумно прошла сквозь дверь моей спальни и исчезла.
В дверь снова ударили кулаком.
— Дрезден! — рычал Морган. — Я знаю, что ты здесь. А ну открывай!
Я распахнул дверь, не дожидаясь новых криков:
— А то что? Как дунешь, как двинешь?
Морган свирепо уставился на меня — высокий, массивный и, по обыкновению, с кислым выражением физиономии. Он успел сменить балахон и плащ на темные брюки, серую шелковую рубаху и спортивную куртку. На плече его висела сумка для гольфа, и мало кто из случайных зрителей заметил бы торчавшую среди клюшек рукоять меча. Он сунул голову в дверь и обшарил помещение холодным взглядом:
— Я тебе помешал, Дрезден?
— Ну, я как раз собирался оттянуться — припас порнуху на видео и бутылочку детского масла. Но, боюсь, на двоих не хватит.
Морган брезгливо скривился, и я испытал прилив мелкого, абсурдного мстительного удовлетворения.
— Ты мне противен, Дрезден.
— Да, я гадкий. Гадкий, гадкий, нехороший. Рад, что в этом вопросе мы сходимся. До свидания, Морган.
Я сделал попытку закрыть дверь, но Морган уперся в нее ладонью. Он был куда сильнее меня. Дверь осталась открытой.
— Я еще не закончил, Дрезден.
— А я — да. У меня был не день, а ад кромешный. Так что говори, что имеешь сказать, и выметайся.
Рот Моргана сложился в жесткую улыбку.
— Обычно я приветствую такую прямолинейность. Но не с твоей стороны.
— Тю, ты меня вообще не приветствуешь. Сейчас заплачу от досады.
Морган провел большим пальцем по ремешку сумки для гольфа.
— Я хочу знать, Дрезден, как вышло, что Мэб явилась со своей проблемой именно к тебе. Единственное, что может сохранить твой статус в Совете, — и это сваливается прямо к тебе в руки.
— Целомудренный образ жизни, — сказал я. — Плюс умерщвление плоти и узкая холостяцкая койка.
Морган посмотрел на меня лишенным эмоций взглядом:
— Думаешь, смешно?
— О, в том, что это смешно, я не сомневаюсь. Тебе это не нравится, но смешно.
Морган покачал головой:
— Знаешь, что я думаю, Дрезден?
— Ты? Думаешь???
Морган не улыбнулся. Сказал же я, ему это не нравилось.
— Я думаю, ты все это подстроил. Думаю, ты заодно с вампирами и Зимней Королевой. Думаю, это часть какого-то коварного замысла.
Я уставился на него. Я приложил все усилия, чтобы не засмеяться. Правда, я старался.
Ладно, может, недостаточно старался.
Должно быть, мой смех пронял-таки Моргана. Он сжал кулак и с размаху двинул меня в живот. Я разом задохнулся и едва не упал.
— Нет, — сказал он. — Смехом ты не отделаешься, приятель.
Он шагнул в комнату. Порог не заставил его даже поморщиться. Расставленные мной заговоры сработали через шесть дюймов, но предназначались они в основном для противостояния потусторонним существам, не людям. Морган крякнул, произнес несколько слов на каком-то гортанном языке — древненемецком, возможно, — и сделал рубящее движение рукой. Воздух зашипел и затрещал электрическими разрядами; с кончиков пальцев его разлетелись искры. Брезгливым движением он отряхнул руки и вошел.
Оглядевшись по сторонам, он снова покачал головой:
— Может, ты, Дрезден, и не такой плохой человек, в конце концов. Но мне кажется, ты скомпрометирован. Если ты и не работаешь на Красную Коллегию, я уверен, они тебя используют. В обоих случаях это представляет угрозу Совету. Которую проще всего устранить, устранив тебя.
Я сделал попытку вздохнуть, и в конце концов мне удалось выдавить из себя несколько звуков.
— Что, черт подери, ты хочешь этим сказать?
— Сьюзен Родригес, — сказал Морган. — Твоя любовница, вампирша.
От ярости в моих глазах поплыли багровые круги.
— Она не вампир! — прорычал я.
— Они ее обратили, Дрезден. Оттуда не возвращаются. Это раз и навсегда.
— Они не успели. Она не обратилась.
Морган пожал плечами:
— Именно это ты и сказал бы, пристрасти она тебя к вампирской слюне. Ты бы говорил и делал все, как им удобно.
Я посмотрел на него, оскалившись:
— А ну угребывай из моего дома!
Он подошел к камину и взял в руки покрытую пылью открытку. Прочитал, фыркнул. Потом взял в руки фотографию Сьюзен.
— Красивая, — сказал он. — Впрочем, сейчас это ничего не значит. Все говорит в пользу того, что она была их пешкой с момента вашего с ней знакомства.
Я стиснул кулаки.
— Заткнись, слышишь? — прорычал я. — Заткнись и не смей отзываться о ней так. Все не так, как ты говоришь!
— Ты болван, Дрезден. Молодой болван. Неужели ты вправду веришь, что нормальная смертная женщина может хотеть такого, как ты? Ты просто не хочешь признаться себе в том, что она была всего лишь орудием. Одной из их шлюх.
Я метнулся в угол, на ходу отшвырнув посох, и схватил трость-шпагу. Лезвие с лязгом выскользнуло из деревянных ножен, и я повернулся к Моргану. Он уже успел выхватить из сумки серебряный меч Стража.
Все мое усталое, измученное тело жаждало броситься на него. Я не то чтобы слишком мускулист, но и неуклюжим меня не назовешь, а руки и ноги мои с милю длиной. Морган превосходил меня опытом, но в столь стесненном пространстве это преимущество сошло бы на нет. В общем, я побоялся бы однозначно ставить на парня с мечом.
В то мгновение я не сомневался, что смог бы убить его. Возможно, он прихватил бы и меня с собой, но сам бы погиб — это точно. И я отчаянно желал этого — не разумом, а той частью мозга, которая думает постфактум. От выдержки моей не осталось и следа.
И тут в самый разгар адреналинового шторма одна-единственная мысль остудила меня. Дрожа, сжимая рукоять шпаги побелевшими пальцами, я заставил себя выпрямиться.
— Значит, вот он — номер третий, — произнес я чуть слышно.
Морган наморщил брови и, не опуская меча, посмотрел на меня:
— О чем это ты, Дрезден?
— О третьем плане. О козырном тузе, который Мерлин приберегал в рукаве. Он послал тебя сюда затеять со мною драку. При открытой, заметь, двери. Там ведь, на улице, еще один Страж, верно? Свидетель, чтобы снять с тебя все подозрения в умышленном убийстве. Тело передадут вампирам, и проблеме конец — так?
Глаза Моргана изумленно расширились.
— Я н-не понимаю, — от неожиданности он даже начал заикаться, — о ч-чем это ты.
Я подобрал с пола ножны и спрятал шпагу.
— Конечно не понимаешь. Убирайся, Морган. Уходи, если только не хочешь заколоть безоружного человека, не пытающегося напасть на тебя.
С минуту Морган молча смотрел на меня. Потом убрал меч в сумку для гольфа, нацепил ее обратно на плечо и повернулся к двери.
Он уже ступил за порог, когда из спальни послышался стук.
Морган застыл. Он посмотрел на меня, потом на закрытую дверь спальни. Глаза его нехорошо блеснули.
— Кто у тебя в спальне, Дрезден? Уж не твоя ли девица-вампирша?
— Нет там никого, — буркнул я. — Уходи.
— А вот посмотрим, — сказал Морган. Он повернулся и шагнул к двери в спальню, положив руку на эфес меча. — Скоро, скоро тебя и твою подружку выведут на чистую воду. Уж я-то прослежу за этим.
Мне снова сделалось не по себе. Стоит Моргану обнаружить Элейн, и это может привести к миллиону последствий — разных, но одинаково неприятных. Впрочем, поделать я тоже ничего не мог. Я не мог предупредить ее, и придумать способ выставить Моргана из квартиры прежде, чем это случится, у меня тоже не получалось.
Морган открыл дверь, сунул голову в темный проем и повертел ею из стороны в сторону. Потом вдруг вскрикнул осипшим от неожиданности голосом и отпрыгнул назад. Одновременно с этим послышалось чуть гнусавое мяуканье, и из двери пулей вылетел Мистер, мой серый бесхвостый кот. Он проскочил у Моргана между ногами и исчез на улице.
— Ба, Морган, имей в виду: мой кот может быть опасен для общества. Ты бы допросил его.
Морган выпрямился. Лицо его заметно побагровело. Он кашлянул и снова направился к выходу:
— Совет Старейшин велел мне передать тебе, что они будут присматривать за тем, как ты проходишь Испытание, но вмешиваться в него не станут, тем более помогать. — Он достал из кармана рубахи визитную карточку и бросил ее на пол. — По этому телефону ты сможешь связаться со Старейшинами. Дашь им знать, когда провалишь Испытание.
— Поосторожнее на выходе, — посоветовал я. — Не ровен час, дверь мозги вышибет.
Морган испепелил меня взглядом и вышел, хлопнув за собой дверью. Я услышал, как он, грохоча башмаками, поднимается по ступенькам.
Отходняк начался только через полминуты после его ухода. Меня начало трясти — реакция на стресс. Хорошо еще, это случилось не у него на глазах. Я прислонился к двери, зажмурился и зябко охватил себя руками. Так, по крайней мере, дрожь ощущалась слабее.
Еще через минуту, а может, через две я услышал негромкие шаги Элейн. Огонь в камине разгорелся сильнее.
— Они ушли? — спросила Элейн. Голос ее звучал осторожно и ровно.
— Угу. Хотя наверняка наблюдают за входом.
Я ощутил ее пальцы у себя на плече.
— Гарри, ты весь дрожишь.
— Сейчас пройдет.
— Ты ведь мог убить его, — заметила Элейн. — Ты первый выхватил шпагу.
— Угу.
— Он что, правда хотел подставить тебя так, как ты сказал?
Я посмотрел на нее. Лицо ее было встревоженным.
— Угу, — вздохнул я.
— Боже мой, Гарри. — Она тряхнула головой. — Это хуже паранойи. И ты хочешь, чтобы я сдалась на милость этих людей?
Я накрыл ее руку своей.
— Не этих, — попытался успокоить ее я. — Не все в Совете похожи на Моргана.
На мгновение она заглянула мне в глаза. Потом осторожно отняла у меня руку:
— Нет. Я не собираюсь зависеть от таких людей, как эти. Ни за что.
— Элейн!
Она покачала головой:
— Я ухожу, Гарри. — Она откинула волосы с лица. — Ты расскажешь им обо мне?
Я вздохнул. Если Стражам станет известно о том, что Элейн все еще жива и избегает встречи с ними, они развяжут натуральную охоту на ведьм. Стражи никогда не отличались терпимостью и попытками понять противоположную сторону, и Морган служил наглядной иллюстрацией этого. Любой, кто попробовал бы укрыть ее, автоматически становился их мишенью. Можно подумать, у меня мало проблем без этого…
— Нет, — сказал я. — Конечно нет.
Элейн одарила меня чуть натянутой улыбкой:
— Спасибо, Гарри. — Она перехватила свой посох обеими руками. — Выпустишь меня?
— Они наверняка оставили кого-то следить.
— Я прикроюсь завесой. Они меня не увидят.
— Они неплохие наблюдатели.
Она пожала плечами:
— Я круче. У меня богатый опыт.
Я покачал головой:
— Что будем делать с феями?
— Не знаю, — призналась она. — Я с тобой свяжусь.
— Как мне найти тебя?
Она кивнула в сторону двери. Я отворил ее. Она шагнула ко мне и снова коснулась моей щеки теплыми губами.
— Это у тебя есть офис с телефоном, — сказала она. — Я позвоню.
Она шагнула к двери и чуть слышно шепнула что-то. Вокруг нее возникло серебристое сияние, и я на секунду зажмурился. Когда я открыл глаза, ее уже не было.
Я не сразу закрыл дверь — и, как выяснилось, не зря. Мгновением спустя огромным пушистым шаром по ступенькам скатился Мистер. Он сипло и печально мяукнул и царственной походкой проследовал в комнату. Там он дождался меня, свернулся клубком вокруг моих ног и замурлыкал — звук напоминал рокот судового дизеля на холостом ходу. Веса в Мистере фунтов тридцать, так что размерами он больше напоминает пуму. Я сильно подозреваю, что одним из его родителей был саблезубый тигр.
— Отличный расчет, как раз вовремя, — похвалил я его, запирая дверь.
Я постоял немного в полутемной, освещенной одним камином комнате. Щеку еще покалывало в том месте, где ее коснулись губы Элейн. В воздухе висел запах ее духов, пробудивший в памяти уйму всего такого, что я считал давным-давно забытым. От этого я вдруг почувствовал себя совсем старым, усталым и одиноким.
Я подошел к камину и поправил на полке открытку, которую Сьюзен прислала мне на последнее Рождество. Потом посмотрел на стоявшую рядом фотографию. В то воскресенье мы с ней гуляли в парке — она была одета в узкий голубой топик и коротко обрезанные шорты. Зубы казались неправдоподобно белыми на фоне дочерна загорелой кожи и черных как смоль волос. Я снял ее в тот момент, когда она смеялась и глаза ее счастливо сияли.
Я тряхнул головой.
— Устал я, Мистер, — сказал я. — Устал черт знает как.
Мистер сочувственно мяукнул.
— Ну, отдохнуть было бы разумнее всего… хотя кто я такой, чтобы говорить о разумном, а? Если я и разговариваю-то больше со своим котом. — Я вздохнул, поскреб бороду и кивнул сам себе. — Ладно, минуту на диване. А потом за работу.
Я помню еще, как опустился на диван, а потом все заволокло благословенной чернотой.
Что ж, очень даже кстати. На следующий день все запуталось еще сильнее.

Глава 10

Как выяснилось, я недостаточно устал, чтобы уснуть мертвым сном. В какой-то момент мое подсознание — я с ним знаком, и такого извращенца надо еще поискать — свернуло на проторенную дорожку, поскольку мой сон сделался очередной вариацией на тему, что снилась мне почти каждую ночь с тех пор, как я в последний раз видел Сьюзен.
Сон начался с поцелуя.
У Сьюзен восхитительные губы. Не слишком тонкие, не слишком полные. Всегда мягкие, всегда теплые. Когда она целовала меня, весь мир словно переставал существовать. Не было ничего, кроме прикосновения ее губ к моим. Я целовал эту приснившуюся Сьюзен, и она словно таяла, обволакивая меня своим телом. Пальцы ее скользнули по моей груди, чуть царапнув кожу ногтями.
Наконец я оторвался от ее губ, чтобы вздохнуть, но веки мои казались слишком тяжелыми, чтобы открыть глаза. Губы дрожали в ожидании новых поцелуев. Она посмотрела на меня затуманенным взглядом. Волосы ее были подхвачены в хвост, спускавшийся ей до лопаток. Странное дело, во сне ее волосы казались длиннее. Лицо ее приблизилось к моему.
— Ты в порядке? — спросил я ее.
Я всегда спрашивал это. И, как всегда, она улыбнулась мне горькой улыбкой и не ответила. Я прикусил губу.
— Я все еще ищу. Я не сдался.
Она покачала головой и отстранилась от меня. Мне хватило ума оглядеться по сторонам. На этот раз действие происходило в темном переулке. Ближняя к нам стена содрогалась от музыки из диско-клуба. Сьюзен была одета в темные слаксы в обтяжку и блузку с короткими рукавами; на плечи она накинула мой черный кожаный плащ. Она пристально посмотрела на меня и повернулась ко входу в клуб.
— Подожди, — сказал я.
Она подошла к двери и оглянулась на меня. Дверь отворилась, и багровый отсвет упал на ее лицо, странно преобразив его. Ее темные глаза сделались больше.
Нет, не так. Сами глаза не увеличились, это случилось только со зрачками — они расширялись до тех пор, пока белки не исчезли и на месте глаз не осталось ничего, кроме черноты. Это были глаза вампира — огромные, нечеловеческие.
— Я не могу, — сказал я. — Нам туда нельзя, Сьюзен.
Лицо ее исказилось от злости. Она требовательно протянула ко мне руку.
Из темноты проема вынырнули руки — бледные, тонкие, бесполые. Они скользили по телу Сьюзен. Тянули ее за волосы, за платье. На мгновение она закрыла глаза, тело ее напряглось и медленно подалось к двери.
На мгновение меня охватило желание — бездумное, острое, как хирургический скальпель. Голод, примитивная, почти разрушительная жажда коснуться ее лишили меня способности думать.
— Не надо, — произнес я и шагнул к ней.
Я ощутил, как она берет меня за руку. Я ощутил, как она со стоном прижимается ко мне, как ее губы жадно целуют меня, и я отвечал ей такими же жадными поцелуями, забыв все свои сомнения. Я заметил перемену, когда поцелуи ее сделались отравленными, когда рот мой вдруг онемел от наркотической слюны, которая тут же разбежалась по телу. Впрочем, мне уже было все равно. Я целовал ее, рвал с нее одежду, а она — с меня. Впрочем, я уже и этого почти не замечал. Во всем мире существовали только губы Сьюзен, ее руки, ее бархатная кожа, тепло ее тела…
В этом не было никакого чувства — одна животная страсть. Я прижал ее к залитой багровым светом стене, и она охватила меня руками и ногами. Я запрокинул голову…
Она вздрогнула — и, как всегда, укусила меня. Ее зубы сомкнулись на моем горле, и острая боль от ее укуса опьянила меня не слабее наркотического поцелуя. Я утратил остаток контроля над собой; мои мышцы словно превратились в желатин. Я медленно сполз на землю. Сьюзен навалилась на меня сверху, жадно припав губами к моей шее, продолжая прижиматься ко мне всем телом.
Странное действие оказывала на меня ядовитая слюна: разум мой высвободился из тела и повис в нескольких футах над землей, глядя на меня сверху вниз. Я лежал под Сьюзен, бледный, с пустым взглядом. Я увидел, как тело ее начало меняться. Я увидел, как оно бьется, выгибается, как трескается и начинает расходиться кожа и из-под нее рвется наружу что-то жуткое, черное, с выпученными черными глазами и скользкой черной шкурой. А пасть была перепачкана кровью — моей кровью.
Тварь потрясенно застыла, глядя на мой труп. И когда разум мой уже почти уплыл в сторону, тварь с тонким и гибким, как у змеи, телом запрокинула голову и испустила нечеловеческий визгливый вопль, полный ярости, боли и жажды.
Я вскрикнул и проснулся в холодном поту. Мышцы свело от напряжения.
Мгновение я, задыхаясь, оглядывался по сторонам. Губы еще пощипывало приснившимися поцелуями, кожа хранила тепло прикосновений ее рук.
Я застонал, но заставил себя встать и потащился в душ. Черт, иногда я даже рад, что не пользуюсь газовой колонкой — во избежание несчастного случая. Конечно, зимой это превращается в подобие пытки, но порой ничего не оказывает восстанавливающего действия так, как холодный душ.
Я разделся и некоторое время постоял, лязгая зубами, под ледяной водой. Скажем честно, дрожал я не только от холода. Меня трясло по разным причинам. Во-первых, от абсолютно нерациональной похоти. Душ унял ее, но только на время. Поймите меня правильно — я вовсе никакой не сексуальный маньяк. И отсутствие Сьюзен в моей жизни я переживаю так остро вовсе не из-за нехватки секса. Однако в редкие моменты этих проклятых снов проклятые гормоны ведут себя так, как этого хочется им, а не мне, словно пытаясь отыграться за все упущенное.
Во-вторых, я дрожал от страха. Мои ночные кошмары, конечно, всего лишь сны, но эти сны служат и предостережением. Проклятье Сьюзен может убить меня и погубить ее. Я не могу этого забыть.
И наконец, я дрожал от чувства вины. Если бы мне удалось отговорить ее от этой авантюры, то, возможно, ничего этого не случилось бы. А теперь она исчезла, и я не имел ни малейшего представления о том, где она.
Я сунул голову под струю ледяной воды, смывая эти мысли, потом как следует проскреб себя намыленной мочалкой и вымыл голову остатками шампуня из флакона. Я почесал бороду, поколебался немного, но все же взялся за бритву. Несколько минут я орудовал своим опасным лезвием, сражаясь с бородой. Темные спутанные волосы клочьями летели на пол, и подбородок приятно щипало — как-никак это был для него первый за пару месяцев глоток свежего воздуха. Что ж, это бодрило, так что мысли мои наконец прояснились немного.
Я откопал в шкафу что-то из чистых шмоток, вылез из ванной и отодвинул ковер, закрывавший люк в подвал, где у меня размещается лаборатория. Потом откинул крышку, зажег свечу и полез по лестнице вниз.
В противоположность царившему наверху хаосу лаборатория выглядела так, словно ее содержал какой-то особенно тугозадый военный писарь. В центре помещения у меня стоит длинный стол, а вдоль стен — еще два, оставляя между собой только узкие проходы. По стенам висят дешевые белые полки на проволочном каркасе — тут я храню материалы, используемые мною при работе. Они содержатся в банках, пузырьках, коробочках и пластиковых контейнерах всех размеров, и почти на каждой емкости красуется ярлык — что это, сколько его осталось и когда я его приобрел. Столы, можно сказать, чистые, если не считать стопок бумаги с записями, жестянок с ручками и карандашами, а также множества свечей. Я зажег несколько штук и прошел в дальний угол лаборатории, проверив по дороге магический круг из заделанной в цементный пол медной полосы: не лежит ли на нем никаких посторонних предметов. Никогда не знаешь, когда может понадобиться такая вещь, как магический круг.
Только одно место в лаборатории сохранилось в том же беспорядке, какой царил в ней до того, как я в прошлом году практически переселился сюда. Одна полка — старая, деревянная — осталась без изменений. По краям ее стояли, утопая в потеках застывшего воска, два подсвечника. Между ними разместилось несколько разных предметов: с полдюжины бульварных романов в мягкой обложке, несколько журналов для мужчин, алая шелковая ленточка, некогда служившая единственным одеянием юной дамы по имени Жюстина, непарный браслет от наручников на оборванной цепочке, а также побелевший от времени человеческий череп.
— Боб, просыпайся, — буркнул я, зажигая свечи. — Мне нужно напрячь твои мозги.
Глубоко в пустых глазницах черепа вспыхнули оранжевые огоньки. Череп поерзал немного по полке и разинул костлявые челюсти в подобие зевка.
— Ну что, малыш сказал правду? Там и впрямь имела место потусторонняя активность?
— Дождь из жаб, — ответил я.
— Настоящих?
— Еще каких настоящих.
— Ух ты, — сказал Боб-Череп.
Вообще-то, Боб был вовсе не черепом. Череп служил всего лишь сосудом, вместилищем разумного духа — тот проживал в нем и помогал мне держаться более-менее в курсе постоянно совершенствующейся магической науки. Впрочем, «Боб-Череп» произносится гораздо проще, чем, скажем, «Боб — Разумный Дух и Лабораторный Ассистент».
Я кивнул, сдвигая в сторону горелки Бунзена и штативы с пробирками.
— Совершенно согласен. Слушай, Боб, я тут попал в одну сложную ситуацию и…
— Ничего у тебя не выйдет, Гарри. От вампиризма нет лекарства. Мне тоже очень нравится Сьюзен, но с этим ничего не поделаешь. Думаешь, до тебя никто не пытался отыскать это средство?
— Я знаю, что я не пытался найти его прежде, — буркнул я. — И у меня тут пара свежих идей, которые мне хотелось бы проверить.
— Есть, капитан Ахав, бузделано! Мы добудем для вас этого белого дьявола, сэр!
— Еще как, черт подери, добудем. Но прежде нам нужно заняться кое-чем другим.
Глазницы черепа вспыхнули ярче.
— Ты хочешь сказать, что-то новое, а не эти безнадежные, лишенные смысла изыскания насчет вампиров? Черт, уже интересно. Это связано как-нибудь с дождем из жаб?
Я нахмурился, нашел чистый лист бумаги, карандаш и принялся записывать события прошедшего дня. Это и мне самому помогало разложить их по полочкам.
— Не исключено. Вообще-то, это расследование убийства.
— Ясно. И кто у нас труп?
— Художник. Рональд Ройель.
Глаза Боба превратились в две маленькие светящиеся точки.
— Ого. Кто просил тебя найти убийцу?
— Я еще не знаю точно, убит ли он. Копы считают это несчастным случаем.
— Но ты считаешь иначе.
Я покачал головой:
— Сам я ничего пока не считаю, но Мэб говорит, его убили. Она хочет, чтобы я нашел убийцу и доказал, что это не она.
Боб погрузился в потрясенное молчание почти на целую минуту. Я скрипел ручкой по бумаге и ждал.
— Мэб? — выпалил наконец Боб. — Я не ослышался, Гарри? Мэб?
— Угу.
— Королева Воздуха и Тьмы? Та самая Мэб?
— Ага, — чуть более раздраженно повторил я.
— И она твоя клиентка?
— Ну да, да, Боб.
— И ты удивляешься, когда я спрашиваю тебя, почему ты не посвящаешь свое время чему-нибудь безопаснее, пусть даже немного скучнее. Ну, скажем, почему ты не вставляешь противозачаточные свечи бешеным гориллам?
— Моя жизнь — вызов, — сказал я.
— Вот и зря — по крайней мере, в этом случае, — доброжелательно заметил Боб. — Гарри, я тебе не раз и не два говорил: не путайся ты с сидхе. С ними все обязательно выйдет запутаннее, чем ты себе представлял поначалу.
— Спасибо за совет, костяшка. Можно подумать, у меня был выбор. Леа продала ей мой долг.
— Раз так, тебе стоило предложить ей что-нибудь в обмен на свободу, — не сдавался Боб. — Например, украсть для нее какого-нибудь младенца или еще чего…
— Украсть? Младенца? Можно подумать, у меня без этого мало неприятностей.
— Ну, если бы ты не разыгрывал из себя все время пай-мальчика…
Я потер большим пальцем переносицу. Наш разговор явно приобретал характер, неизменно вызывавший у меня головную боль.
— Послушай, Боб, будь добр, давай не будем уклоняться от темы. Время — деньги, так что займемся делом, ладно? Мне нужно знать, за что Ройеля могли столкнуть с лестницы.
— Нет ничего проще, Гарри, — ухмыльнулся Боб. — Уж не за то ли, что он был Летним Рыцарем?
Ручка выпала у меня из пальцев и покатилась по столу.
— Ого, — пробормотал я. — Ты уверен?
— Спрашиваешь, — с усмешкой в голосе отозвался Боб.
— Гм, — сказал я. — Это означает неприятности. Это означает…
— Это означает, что эти штучки сидхе куда более запутанны, чем тебе кажется. Тю, можно подумать, тебе не советовали не валять дурака и серьезнее относиться к заключаемым сделкам.
Я хмуро покосился на череп и подобрал ручку.
— Как думаешь, я здорово вляпался?
— Изрядно, — ободрил меня Боб. — Владыки сидхе наделяют Рыцарей немалой властью. Крутые ребята.
— Я мало что о них знаю, — признался я. — Они что-то вроде полномочных представителей фей, так?
— Только не вздумай брякнуть это при них, Гарри. Им это понравится не больше, чем тебе понравилось бы, если бы тебя обозвали обезьяной.
— Ладно. Скажи хоть, с чем я имею дело.
Светящиеся глаза Боба сузились, почти погасли, потом снова посветлели.
— Рыцарь-сидхе смертен, — сказал Боб. — Это вроде как чемпион одной из династий сидхе. Он обладает властью высшего придворного, и он единственный, кому позволено действовать в тех случаях, когда дело касается не только сидхе.
— Не понял.
— Чего тут понимать? Если одна из Королев хочет устранить кого-то, она делает это руками своего Рыцаря.
Я нахмурился:
— Погоди-ка. Ты хочешь сказать, что Королевы не могут собственноручно прихлопнуть никого, не относящегося к их подданным?
— Ну конечно, не в случае, если мишень сдуру заключает фатальную сделку, даже не попытавшись выменять краденого младенца на…
— Не уклоняйся от темы, Боб. Скажи просто: надо мне на этот раз опасаться, что меня укокошат, или нет?
— Конечно надо, — ободряюще заверил меня Боб. — Это значит всего лишь, что Королеве не позволено лично, своими руками укоротить тебе жизнь. Не царское это дело. Впрочем, никто не мешает ей, скажем, заманить тебя в зыбучие пески и смотреть, как ты барахтаешься. Или превратить тебя в оленя и напустить на тебя гончих. Или усыпить на пару-тройку столетий. В таком роде.
— Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но знаешь, что мне кажется? Если Ройель и правда Летний Рыцарь, Мэб не смогла бы убить его. Верно? Тогда почему подозревают ее?
— Потому что она могла совершить это не лично. И еще, Гарри, есть шансы, и немалые, что само по себе убийство Ройеля сидхе не слишком беспокоит. Они меняют Рыцарей как перчатки. Сдается мне, их огорчает кое-что другое. Единственное, о чем они пекутся по-настоящему.
— Власть, — предположил я. — Сила.
— Вот видишь, и ты иногда способен при желании шевелить мозгами.
Я покачал головой:
— Мэб сказала, что-то похитили, и я узнаю это «что-то». И у меня есть предположения на этот счет. Насчет какой власти мы говорим?
— Рыцарь-сидхе — это тебе не фиг собачий, — напомнил Боб.
— Значит, мы имеем дело с уймой магии, исчезнувшей в неизвестном направлении. Ограбление века. — Я постучал ручкой по столу. — Откуда, кстати, берется вся эта магическая энергия?
— От Королев.
Я нахмурился:
— Ладно. Скажешь мне, когда я собьюсь со следа. Если она исходит из Королев, значит это часть их, так? Если Рыцарь погибает, энергия возвращается к Королеве, словно притянутая резинкой.
— Совершенно верно.
— Но на этот раз ничего такого не произошло. Значит, Летняя Королева лишилась уймы сил. В общем, ослабла.
— Если все так, как ты говоришь, то да, — согласился Боб.
— Равновесие между Летом и Зимой нарушено, к чертовой матери… Черт, да ведь это объясняет дождь из жаб. Это серьезный поединок сил, так ведь?
Боб закатил свои глаза-огоньки:
— Ты про смену времен года? Разумеется, Гарри. Сидхе ближе к миру смертных, чем кто-либо другой из Небывальщины. До сих пор Лето обладало незначительным преимуществом, но, похоже, оно его лишилось.
— А я-то думал, глобальное потепление имеет место из-за того, что коровы пукают, — тряхнул головой я. — Значит, Титания утратила уйму жизненных соков, и подозрение, разумеется, падает на ее извечного врага Мэб.
— Ага. И ведь ничего не скажешь, от извечного врага вполне естественно ожидать такого.
— Наверняка, — согласился я и хмуро покосился на свои записи. — Боб, а что случится, если баланс между дворами не восстановится?
— Ничего хорошего, — ответил Боб. — Это скажется на климате, вызовет изменения в составе растительного покрова и животного мира и рано или поздно приведет к войне династий сидхе.
— Это почему?
— Да потому, Гарри. Когда равновесие уничтожено, единственное, что остается Королевам, — это разнести все в пух и прах, а потом дать улечься и образоваться заново естественным путем.
— А чем это аукнется мне? — поинтересовался я.
— Это зависит от того, кто будет иметь преимущество, когда все уляжется, — вздохнул Боб. — Война может породить новый ледниковый период, а может спровоцировать буйное размножение.
— Ну, последнее звучит не так уж и плохо, — заметил я.
— Если только это не относится, скажем, к вирусу лихорадки Эбола. У тебя ведь много друзей.
— А… Что ж, значит, и это не лучше.
— Вот именно, — с энтузиазмом согласился Боб. — Впрочем, ты не забывай: это всего лишь теория. На моей памяти такого не случалось. Впрочем, по их меркам я еще малолетка. Так или иначе, это нечто, чего Королевы по возможности постараются избежать.
— Чем и объясняется интерес Мэб к этому делу, если она здесь ни при чем.
— Да даже если при чем, — поправил меня Боб. — Она разве сказала тебе прямо, что невиновна?
Я помолчал, припоминая разговор.
— Нет, — сказал я наконец. — Только намекала, а так ходила вокруг да около.
— Значит, не исключено, что это дело ее рук. Или следствие каких-то ее шагов.
— Логично, — согласился я. — Получается, чтобы выяснить, что это дело рук одной из Королев, нам придется найти ее орудие. Кстати, это очень трудно — укокошить одного из этих Рыцарей?
— Одного лестничного пролета для этого маловато. И двух тоже. Возможно, если бы он ехал на лифте, причем в твоем обществе…
— Очень смешно, — буркнул я, насупившись, и снова постучал ручкой по столу. — Итак, чтобы убрать Ройеля, требовалось нечто из ряда вон. Кто способен на такое?
— Да кто угодно. Правда, этого бы не удалось без побочных факторов — горящих зданий, огнедышащих кратеров или чего-нибудь другого в этом роде. Но убить его так, чтобы это выглядело несчастным случаем? Возможно, другой Рыцарь и смог бы. В общем, если ограничивать круг подозреваемых исключительно дворами сидхе, это или Зимний Рыцарь, или одна из Королев.
— А чародею такое под силу?
— Не подлежит сомнению. Но это должен быть очень крутой чародей, потративший уйму времени на подготовку и имеющий хорошие выходы на жертву. И даже в этом случае огнедышащий кратер куда проще фатальной бытовой травмы.
— Чародеи в последнее время держатся тише воды ниже травы. И потом, их слишком много, чтобы очертить мало-мальски приемлемый круг подозреваемых. Давай пока исходить из того, что это внутренние разборки фей. Это ограничивает круг тремя подозреваемыми.
— Тремя?
— Ну, ты же сам говорил, что на такое способны трое: Летняя Королева, Зимняя Королева, Зимний Рыцарь. Раз, два и три.
— Гарри, я ведь сказал, что это могла быть одна из Королев.
Я удивленно уставился на череп:
— А их что, больше двух?
— Ну, фактически их три.
— Три?
— У каждой династии.
— По три Королевы у каждой династии? Шесть? Бред какой-то.
— Не такой уж и бред, если пошевелить извилинами. У каждого двора имеются фактически три властительницы: Королева, Которая Оставила Престол; Королева, Которая Правит; Королева, Которая Унаследует Престол.
— Блестяще. И на которую из них работает Рыцарь?
— На всех. Это своего рода групповуха. Да нет, не бойся, у него разные обязанности по отношению к каждой.
Я ощутил, как зародившаяся в загривке боль медленно, но верно расползается по всей голове.
— Ладно, Боб. Я хочу больше знать об этих Королевах.
— О которых именно? О тех, Которые Правят, о тех, Которые Оставили Престол, или о тех, Которые Унаследуют Престол?
С минуту я молча смотрел на череп. Боль устраивалась в моей голове поудобнее.
— Всему этому наверняка есть объяснение проще, чем это.
— Вот это совершенно в твоем духе. Ты не можешь даже младенца украсть, но слишком ленив для сопряжения.
— Эй, — возмутился я. — В моей личной жизни нет места… Как его?
— Сопряжения, Гарри. Сопря… черт, не стоит и стараться. Королева — она и есть просто Королева. Королева Титания, Королева Мэб. Королеву, Которая Оставила Престол, принято звать Матерью. Королева, Которая Унаследует Престол, известна как Леди. В настоящий момент, например, Зимней Леди является Мэйв. Летнюю Леди зовут Аврора.
— Леди, Королева, Мать — ясно. — Я взял ручку и записал все это вместе с именами — просто так, для лучшего усвоения. — Значит, у нас есть шесть подозреваемых, способных на это?
— Плюс Зимний Рыцарь, — напомнил мне Боб. — В теории.
— Точно, — согласился я. — Семь. — Я сделал пометку на бумаге и задумчиво постучал ручкой. — Вообще-то, восемь.
— Восемь? — переспросил Боб.
Я сделал глубокий вдох.
— Элейн жива, — пояснил я. — Она расследует это дело для Летних.
— Ого, — сказал Боб. — Вот это да. Говорил же я тебе.
— Знаю, знаю.
— Ты думаешь, она могла пришить Ройеля?
— Нет, — покачал головой я. — Но если вспомнить, когда они с Джастином взяли меня тепленьким, я тоже ничего не заметил. Мне нужно только обдумать, имелись ли у нее возможности для этого. Я хочу сказать, если ты считаешь, что это было бы не по зубам мне, то ей — тем более. Я всегда был на порядок сильнее ее.
— Ну да, — хмыкнул Боб. — Зато она была лучше тебя. У нее уйма такого, чего у тебя не было и не будет. Изящество. Стиль. Элегантность. Бюст.
Я закатил глаза:
— Короче, она остается в списке до тех пор, пока я не найду оснований ее вычеркнуть.
— Надо же, Гарри, что за логика. Я почти горд.
Я подтянул к себе папку, полученную от Мэб, и еще раз перебрал газетные вырезки.
— Да, кстати, а тебе известно, кто сейчас Зимний Рыцарь?
— Нет. Мне очень жаль, — признался Боб. — Видишь ли, мои контакты с Зимними носят, скажем так, ограниченный характер.
— Раз так, ладно. — Я вздохнул и собрал свои записи. — По крайней мере, я знаю, что делать дальше.
— Приятно слышать, — подозрительно сухо заметил Боб.
— Можешь не сомневаться. Я хочу больше знать об этом Ройеле. Кто был с ним близок? Может, кто-нибудь что-нибудь видел. Если полиция расценила это как несчастный случай, сомневаюсь, что велось хоть какое-то расследование.
Боб кивнул и каким-то образом ухитрился придать себе задумчивый вид:
— И что? Дашь объявление в газету или как?
Я медленно двинулся в обход стола, задувая свечи.
— Пожалуй, начну с незаконных проникновений. Потом схожу на его похороны: посмотрю, кто там покажется.
— Надо же! Скажи, мне тоже разрешат заниматься такими же интересными вещами, когда я вырасту?
Я фыркнул и повернулся к лестнице, забрав с собой последнюю горящую свечу.
— Гарри? — окликнул меня Боб, когда я уже поставил ногу на нижнюю ступеньку.
Я помедлил и оглянулся.
— Ты только это… осторожнее.
Если бы я не знал Боба лучше, я решил бы, что этот чертов череп дрожит.
— Ты же с женщинами идиот идиотом, — продолжал он. — И ты даже представить себе не можешь, на что способна Мэб.
Секунду-другую я молча смотрел на него. Его оранжевые глаза оставались единственным пятном света в моей темной лаборатории. Почему-то меня пробрала дрожь.
Я тряхнул головой и забрался по стремянке наверх, готовясь к новым неприятностям.

Глава 11

Я сделал пару телефонных звонков, кинул в нейлоновый рюкзак пару-другую предметов и отправился вламываться в квартиру Рональда Ройеля.
Ройель проживал в южной части Петли, в доме, напоминающем бывший театр. Высоченный потолок входного холла заставил меня оглядываться по сторонам в поисках бархатных шнуров и прислушиваться в ожидании нестройной какофонии настраиваемых инструментов в оркестре.
Я вошел в вестибюль решительным шагом. На голове моей красовалась форменная кепка с эмблемой службы доставки на дом; под мышкой я держал длинную белую коробку из-под цветов. Я небрежно кивнул пожилому охраннику в вестибюле и тем же решительным шагом направился мимо него к лестнице. Нет, право же, вы и сами удивились бы тому, как далеко вас могут завести кепка, коробка и решительный шаг.
По лестнице я поднялся на третий этаж, в квартиру Ройеля. Я поднимался медленно, навострив все свое чародейское чутье: в первую очередь меня интересовало, не осталось ли на месте гибели старикана хоть каких-то следов магической энергии. Для верности я даже постоял с минуту на том месте, где нашли тело, но не ощутил ничего такого. Если для убийства Ройеля и использовали уйму магии, кто-то сумел здорово замести следы. Чертовски здорово.
В общем, я поднялся на третий этаж, но, только когда отворил дверь с лестничной клетки в коридор, мои инстинкты предупредили меня, что я не один. Я застыл в двери и прислушался.
Слушать не особенно сложно. Я даже не уверен, что это настолько магическое свойство. Вряд ли я смогу объяснить это; суть в том, что я способен отключить все, кроме того, что я слушаю, и это позволяет улавливать то, что в обычном состоянии я упустил бы. Это умение, которым в наши дни мало кто обладает, и оно здорово пригодилось мне не раз и не два.
На этот раз я услышал негромкое басовитое проклятие и шорох перебираемых бумаг.
Я открыл коробку из-под цветов, достал оттуда свой жезл и на всякий случай проверил браслет-оберег на руке. Вообще-то, в замкнутом пространстве вроде этого я предпочел бы жезлу свой револьвер, но не уверен, что смог бы быстро и убедительно объяснить это охране или полиции, если бы они застали меня рыскающим по квартире покойника. Я покрепче стиснул жезл и бесшумно скользнул вперед по коридору, надеясь, что мне не придется воспользоваться им. Хотите верьте, хотите нет, но моей первой инстинктивной реакцией не обязательно является желание пожечь все, к чертовой матери.
Дверь в квартиру Ройеля оказалась приоткрыта, и, подойдя ближе, я разглядел, что ее вскрывали, и довольно бесцеремонно — на полу валялись щепки. Мое сердце забилось чаще. Похоже, кто-то успел опередить меня. Из этого следовало, что я нащупал верный след.
Еще из этого следовало, что тот, кто меня опередил, — кем бы он ни был — вряд ли обрадуется, увидев меня.
Я подкрался к двери и заглянул внутрь.
Ту часть квартиры, которую я мог разглядеть, словно импортировали с Бейкер-стрит, 429-Б. Темное дерево, вычурная резьба и обилие драпировок сообщали помещению этакое викторианское великолепие. Вернее, сообщали совсем недавно. Теперь же по комнате прошлись погромом. Все ящики стола выдернули с их мест и пошвыряли на пол. Старый дорожный сундук валялся на боку с сорванной крышкой, а его содержимое разлетелось по ковру. Сквозь открытую дверь спальни видно было, что с тем помещением обошлись не деликатнее, только там пол был завален не бумагами, а одеждой и безделушками.
Мужчина, орудовавший в квартире Ройеля, производил впечатление эталонного громилы. Ростом он превосходил меня на ладонь, и я не смог на взгляд определить, где кончаются его плечи и начинается шея. На нем были старые, потертые бриджи, свитер с рваными локтями и шляпа, в какой щеголяли в годы Великой депрессии: круглый котелок с темно-серой лентой. Одной ручищей он держал потертый кожаный саквояж, а другой совал в него небольшие листочки бумаги — возможно, учетные карточки, вынимая их из стоявшей на столе сапожной коробки. Судя по округлившимся бокам, саквояж был уже набит битком, но тип все пихал в него бумагу резкими, нервными движениями. Он буркнул себе под нос что-то еще, потом схватил со стола папку и тоже сунул в саквояж.
Я отошел от двери и прислонился спиной к стене. Позволить себе терять время я не мог, но и дальнейший ход тоже следовало обдумать. Если кто-то залез в квартиру Ройеля за бумагами, значит Ройель скрывал какое-то важное доказательство. Так или иначе, мне необходимо было увидеть, что складывает этот Кинг-Конг в свой мешок.
Правда, у меня почему-то сложилось впечатление, что он не обязательно покажет мне свою добычу, даже если я очень попрошу. Но и альтернатива меня не слишком ободряла. В столь стесненном пространстве, в окружении других жильцов я боялся рисковать, высвобождая свою боевую магию. Тем более я в ней не слишком силен. Даже пользуясь жезлом в качестве регулятора, я ухитрился в прошлом причинить серьезный ущерб не одному зданию в нашем городе. Хорошо еще, до сих пор мне удавалось выбраться из этого более-менее живым. В общем, рисковать лишний раз мне не очень хотелось.
Ну конечно, я мог бы просто наброситься на громилу и попытаться отобрать у него саквояж. У меня сложилось впечатление, что при этом меня могут ожидать новые, не самые приятные ощущения, но попробовать мне никто не мешал.
Я вытянул шею и посмотрел на громилу еще раз. Одной рукой он небрежно приподнял диван, весивший никак не меньше двух сотен фунтов, и заглянул под него. Я снова отодвинулся от двери. Нет, последняя идея мне явно не нравилась. Решительно не нравилась.
Секунду-другую я задумчиво пожевывал губу. Потом сунул жезл обратно в коробку, поправил на голове форменную кепку и, отойдя от стены, постучал в полуоткрытую дверь.
Голова громилы повернулась в мою сторону; при этом ему пришлось повернуть всю верхнюю половину корпуса. Он злобно оскалился.
— Доставка на дом, — как можно более непринужденно произнес я. — Заказ на имя мистера Ройеля. Распишитесь в получении.
Громила свирепо воззрился на меня из-под сильно выступающих надбровных дуг.
— Цветы? — прорычал он, подумав с полминуты.
— Ага, приятель, — подтвердил я. — Цветы.
Я вошел в комнату и сунул ему под нос накладную. Эх, черт, как я не догадался сунуть в зубы жвачку!
— Подпишитесь здесь, внизу.
Он еще раз испепелил меня взглядом, но накладную взял:
— Ройеля тут нет.
— А мне какое дело? — Свободной рукой я сунул ему ручку. — Вы только черкните закорючку, и я пошел.
На этот раз он свирепо покосился сначала на ручку, а только потом уже на меня. Подумав немного, он опустил свой саквояж на журнальный столик:
— Ну ладно…
— Вот и хорошо. — Я шагнул мимо него и поставил коробку на стол.
Он стиснул ручку в лапище и склонился над бумажкой. Пока он был занят этой непосильной задачей, я быстро сунул руку в саквояж, схватил первую попавшуюся бумажку размером чуть больше игральной карты и зажал ее в кулаке. Я успел вынуть руку из саквояжа прежде, чем он разделался с подписью и, ворча, сунул накладную обратно мне.
— А теперь, — буркнул он, — вон отсюда!
— А то, — заверил я его. — Спасибочки.
Я повернулся было уходить, но рука его вдруг метнулась ко мне и стальной хваткой стиснула мое запястье. Я оглянулся. Он сощурился и раздул ноздри.
— Цветы? — прорычал он. — А чего тогда не пахнут?
Душа моя стремительно ушла в пятки, но я сделал последнюю попытку сблефовать:
— О чем это вы, мистер… э… — я покосился на накладную, — Грум?
Мистер Грум?
Он придвинулся ко мне еще ближе и снова раздул ноздри, на этот раз с шумом втягивая в себя воздух:
— Магией пахнет. Чародеем пахнет.
Должно быть, улыбка на моем лице сделалась несколько кисловатой.
Грум взял меня лапищей за горло и без видимого усилия оторвал от земли. Поле моего зрения резко сузилось, да и то, что я еще видел, заволокло дымкой. Накладная выпала у меня из рук. Я сделал попытку дернуться или хотя бы стряхнуть его руку. Безрезультатно. Он недобро сощурился и оскалился в ухмылке.
— Зря ты ввязался не в свое дело… не знаю, как тебя звать! — прорычал он, сдавливая мое горло все сильнее.
Мне послышался треск. Я надеялся только, что это трещали его пальцы, а не моя трахея.
— Как тебя звали при жизни, — поправился он.
Пользоваться моим браслетом было уже поздно, а жезл лежал в коробке, вне моей досягаемости. В глазах уже начинало темнеть, и я поспешно полез в карман в поисках единственного остававшегося у меня оружия. Я искренне молился о том, чтобы догадка моя оказалась верна.
Я нащупал в кармане ржавый железный гвоздь и, стиснув его как можно крепче, ткнул им в руку Грума чуть ниже локтя. Гвоздь впился в его плоть.
Он взревел басом, от которого стены содрогнулись, дернулся, крутанулся на месте и отшвырнул меня от себя. Я врезался в дверь спальни Ройеля, распахнул ее и спиной вперед полетел дальше. Мне повезло: я приземлился на кровати, не зацепив деревянных столбов по углам. Попади я на один из них — наверняка сломал бы себе позвоночник. Я подпрыгнул на пружинах матраса, больно ударился о стену и рухнул обратно на кровать.
Я поднял взгляд и увидел, что с Грумом произошли разительные изменения.
В отличие от киношных громил, на нем красовалась теперь кожаная набедренная повязка — и ничего больше. Кожа его приобрела темно-красный оттенок и сплошь поросла волосами. Уши торчали по сторонам головы этаким подобием тарелок спутникового ТВ, а лицо сплюснулось, приобретя сходство с горилльей мордой. Роста в нем тоже заметно прибавилось. Ему приходилось пригибаться, но даже так плечи его шваркали по расположенному на высоте добрых десяти футов потолку.
Взревев еще раз, Грум выдернул гвоздь из руки и отшвырнул его в сторону. Тот пробил стену, оставив за собой отверстие размером с мой большой палец. Потом он повернулся и, оскалив жуткую зубастую пасть, шагнул ко мне. Паркет скрипнул под его весом.
— Огр! — выдохнул я. — Вот дрянь! — Я вытянул руки в сторону моего жезла и напряг волю. — Ventas servitas!
Внезапный вихрь сорвал коробку из-под цветов со столика и швырнул ко мне. Она больно стукнула меня в грудь, но я, крякнув, перехватил ее, быстро вытащил из нее жезл и нацелил в приближавшегося Грума. Я закачал в жезл изрядную порцию воли, и конец его засиял багровым светом.
— Fuego! — рявкнул я, высвобождая энергию.
Огненная струя толщиной с мой кулак устремилась к Груму и ударила его прямо в грудь.
Огонь не замедлил его ни на секунду. Кожа его вообще не горела — даже волосы не задымились. Огонь разбился о его тело, не причинив ему ни малейшего вреда.
Грум с трудом протиснулся в дверь спальни, снеся при этом косяк, и занес кулак размером с небольшую бочку. Он с размаху опустил его на кровать, но я не стал этого дожидаться. Перекатившись, я юркнул в щель между кроватью и стеной. Огр потянулся ко мне, но я оттолкнулся ногами от стены, врезался лбом в его ноги и, обогнув их, на четвереньках устремился к двери.
Я почти успел. В последний момент что-то тяжелое и твердое с размаху ударило мне по мягкому месту и ткнуло носом в ковер. Я успел еще сообразить, что Грум запустил в меня антикварным стулом Викторианской эпохи, напоминавшим скорее трон.
Секундой позже меня пронзила боль от удара, но я продолжал упрямо ползти к двери. Пол содрогался под шагами догонявшего меня огра…
— Что это за бардак у вас там? — послышался из коридора возмущенный женский голос. — Я уже вызвала полицию, так и знайте! А ну выметайтесь отсюда, если не хотите за решетку!
Грум застыл. На его обезьяньей физиономии явственно обозначилась досада. Он зарычал и, перешагнув через меня, забрал со столика саквояж. Я откатился к стене. Наступи он на меня — и мокрого места бы не осталось, и у меня не имелось ни малейшего желания облегчать ему эту задачу.
— Считай, тебе повезло, — буркнул огр. — Погоди, еще встретимся!
Очертания его тела расплылись, он уменьшился в размерах и превратился в обычного громилу, каким я видел его пару минут назад. Он поправил котелок на голове и пошел к двери, не забыв по дороге лягнуть меня ногой. Я успел увернуться, а он не стал задерживаться. Хлопнула дверь, и он ушел.
— Ну? — продолжал все тот же женский голос. — Что там у вас, хулиганье? А ну, вон!
Где-то на улице взвыла полицейская сирена. Я встал и, пошатнувшись, привалился к стене, чтобы не упасть. Другой рукой я выудил из кармана клочок бумаги, украденный из Грумова саквояжа.
Это оказалась не просто бумажка. Это была фотография. Ничего особенного — обыкновенный поляроидный снимок. Седовласый Ройель стоял на фоне Волшебного замка в одном из Диснейлендов.
Его окружало несколько молодых людей — улыбающихся, загорелых и, судя по выражению лиц, счастливых. Одна из них была высокая, с крепкой шеей женщина в линялых джинсах, с волосами, выкрашенными в болотно-зеленый цвет. На ее широком, некрасивом лице играла улыбка. Рядом с ней стояла девушка из тех, которых снимают в каталогах нижнего белья, — длинноногая, с изящно очерченным телом. Одета она была в короткие шорты и лифчик от бикини. Ее волосы тоже имели зеленый оттенок, но яркий, травяной, а не болотный. С другой стороны от Ройеля стояло двое молодых мужчин. Один — невысокий, коренастый тип в бейсболке и солнцезащитных очках — исподтишка показывал рожки из-за головы своего спутника — миниатюрного мужчины хрупкого сложения с бронзовым загаром и выгоревшими почти добела волосами.
Что это за компания? Что делал с ними Ройель? И почему Грум так спешил убрать эту фотографию из квартиры Ройеля?
Сирена взвыла ближе, и, если я только не хотел быть арестованным по звонку какой-то благонамеренной чикагской богачки, мне стоило убираться отсюда. Я потер продолжавшее болеть горло, поморщился от боли ниже пояса, куда саданул чертов стул, и, спотыкаясь, поспешил из дома.

Глава 12

Я выбрался из старого дома и вернулся к «Голубому жучку» не потревоженный никем — ни смертными, ни нежитью. Когда я выруливал на проезжую часть, навстречу мне пронеслась патрульная машина с включенными синими мигалками. Я повел «жучок» прочь на умеренной скорости, стараясь, чтобы дрожь в руках не сказывалась на направлении движения. Впрочем, никто за мной не погнался, так что, должно быть, мне это удалось. Один-ноль в пользу хороших парней.
Теперь у меня появилось время подумать, хотя я не был уверен в том, что мне этого хочется. Я залез в квартиру Ройеля на всякий случай, не рассчитывая найти многого. Но мне повезло. Я оказался не только в нужном месте, но и в нужное время. Кто-то явно желал припрятать что-то оттуда — либо фотографии вроде той, которую я свистнул из саквояжа, либо какие-то другие бумаги. Что ж, теперь мне предстояло выяснить, что собирал там Грум или — что не менее важно — зачем ему нужно было ликвидировать какие-то хранившиеся у Ройеля улики. Не узнав этого, вряд ли можно было рассчитывать на то, чтобы узнать, для кого он это делал: огры не отличаются самостоятельностью действий. И с учетом обстоятельств наивно было бы предполагать, что один из потусторонних громил-тяжеловесов орудовал в доме убитого сам по себе.
Огры считаются диким племенем — они могут работать и на Зиму, и на Лето, а характером бывают от веселых мордоворотов до патологических садистов.
По первому знакомству Грум, похоже, не принадлежал к первым, но решительности ему было явно не занимать. И дисциплины тоже. Обычная гора мускулов из Небывальщины вряд ли удержалась бы от соблазна размолоть меня в труху, что бы там ни кричали соседи. Это означало, что Грум — не какой-то там заурядный потусторонний медведь. Что ж, это делало его еще опаснее, даже если не брать в расчет ту легкость, с которой он игнорировал наложенные мною на него заклятья.
Вообще-то, все огры способны в той или иной степени нейтрализовывать действие магических сил. Мои заклятья оказали на Грума не больше эффекта, чем если бы я пытался поразить его электрическим разрядом, в попытках добыть который долго-долго вытирал бы подошвы о коврик. Это означало, что он силен и опытен. Мой вывод подтверждался и скоростью, с которой он менял внешность. Заурядный мордоворот с палицей вряд ли принял бы человеческий облик — с одеждой, заметьте! — с такой легкостью.
Силен, опытен, скор — и вреден до невозможности. Скорее всего, он служил доверенным телохранителем какого-нибудь высокопоставленного чернокнижника.
Интересно какого?
Остановившись у светофора, я еще раз вгляделся в украденную у Грума фотографию.
— Черт, — пробормотал я. — Кто эти люди?
Список вопросов рос, как плесень в сырой кладовке.
Я приехал, когда церемония похорон Ройеля уже началась. Похоронное бюро Фленнери в Ривер-Норт всего несколько лет назад было семейным предприятием. Это старое заведение, но его всегда поддерживали в идеальном порядке. Теперь аккуратно подстриженные кусты и газоны заменили композициями из камней — еще бы, ведь за ними проще ухаживать. Асфальт на стоянке растрескался, и горело не больше половины уличных фонарей. Над главным входом светилась аляповатая сине-зеленая вывеска, гласившая:
АКРЫ ВЕЧНОГО ПОКОЯ
РИТУАЛЬНЫЕ УСЛУГИ
Я припарковал «жучок» на стоянке, сунул фотографию в карман и вылез из машины. Увы, жезл с посохом пришлось оставить. Люди, которые не верят в магию, имеют привычку подозрительно коситься на тебя, когда ты входишь в помещение со здоровенной, украшенной странными знаками палкой. Люди же, которым известно, кто я такой, реагируют на меня примерно так, как если бы я был увешан гранатами, а в каждой руке на манер Джона Уэйна держал по крупнокалиберному пулемету. В зале могло находиться немало и тех и других, так что я постарался не слишком выделяться, ограничившись кольцом — почти разряженным, хоть этого никто и не знал, — браслетом-оберегом и материнским амулетом-пентаграммой на цепочке. Взгляд на отражение в стеклянной двери подтвердил, что с точки зрения общественного мероприятия наряд мой так себе, впрочем на упоминание в светской хронике я и не претендовал. Войдя в здание, я направился к залу, в котором прощались с Рональдом Ройелем.
Старика облачили в серый, с металлическим отблеском, шелковый костюм — явно рассчитанный на человека помоложе и к тому же больше на пару размеров. В твидовом костюме тот смотрелся бы лучше. В морге над Ройелем поработали тоже тяп-ляп. Щеки его казались слишком румяными, а губы так и остались синими. На губах виднелись ямочки в местах, где их сшили, чтобы рот не открывался. При всем желании Ройеля не приняли бы за вздремнувшего старика — это был труп, и ничего больше. Народу в зале собралось немного; те, что пришли, сбились в кучки беседующих или расхаживали взад-вперед перед гробом.
Никто не курил, схоронясь в тени, никто не шарил по собравшимся подозрительным взглядом. Я не видел никого, поспешно прячущего за спиной окровавленный нож или хотя бы поправляющего отклеившийся ус. Что ж, значит, азбучный метод поисков убийцы исключается. Возможно, его — или ее — здесь не было.
Разумеется, никто не мешал фэйри, входя, спрятаться за завесой или чужой внешностью, однако известно, что даже самые опытные из них сталкиваются со сложностями в этом деле в мире смертных. Верно, Мэб выглядела очень даже неплохо, но и ее внешность я не назвал бы нормальной. То же самое относилось к Груму. Я хочу сказать, он казался человеком, но при этом производил впечатление статиста из «Отверженных». Короче, фэйри замечательно умеют много всякого, но к умению теряться в толпе это никак не относится.
Так или иначе, толпа показалась мне состоящей преимущественно из родственников и деловых партнеров покойного. Никто не походил на персонажей с фотографии, никто не производил впечатления фэйри в плохо сидящем костюмчике смертного. И если только мои инстинкты не устроили себе отгул, никто в зале не использовал никакой завесы или магической маскировки. Один-ноль в пользу плохих парней.
Я выскользнул из зала в вестибюль — и сразу же услышал чей-то шепот. Стараясь ступать как можно тише, я подобрался ближе к его источнику, на полную мощность навострив Слух.
— Да не знаю я, — шипел мужской голос. — Я весь день ее искал. Она еще ни разу не пропадала так долго.
— Именно это я и говорю, — отвечал приглушенный женский голос. — Она ни разу не пропадала так долго. Ты же знаешь, она одна совершенно беспомощна.
— Господи, — вмешался третий голос, совсем еще молодой тенорок. — Ему это все-таки удалось. На этот раз удалось.
— Это нам пока неизвестно, — возразил первый голос. — Может, она наконец-то напрягла извилины и смогла вырваться из города.
— Нет, Туз. — Женский голос звучал совсем устало. — Она не могла просто так взять и уехать. Во всяком случае, по собственной воле. Нам надо что-то делать.
— Что уж тут поделаешь… — усомнился второй мужчина.
— Что-нибудь, — вздохнула женщина. — Что угодно.
— Вау, это уже интереснее. — Первый голос, предположительно принадлежавший Тузу, сделался вдруг напряженным. — Что бы ты там ни собиралась делать, тебе стоит поторопиться. В доме чародей.
Я ощутил, как напряжение невидимой рукой сжимает мне затылок. На мгновение за дверью воцарилась тишина.
— Здесь? — панически пискнул второй мужской голос. — Сейчас? Почему ты сразу не сказал?
— Я и сказал, тупица, — буркнул Туз.
— Что нам делать? — спросил второй мужчина. — Что делать, что, что?
— Заткнись! — рявкнул женский голос. — Да заткнись же, Хват!
— Он в кармане у Мэб, — сообщил Туз. — Ты же сама знаешь. Она приехала сюда сегодня из Феерии.
— Ну и что, — возразил второй голос, предположительно принадлежащий Хвату. — Он ведь не из титанов, правда?
— Это смотря от кого ты о нем слышал, — хмыкнул Туз. — Те, кто становился у него на пути, отличаются одной странной привычкой: почти все они мертвы.
— Господи, — произнес Хват перехваченным голосом. — Господи, господи!
— Послушайте, — вмешалась в их разговор женщина. — Если он здесь, нам здесь нечего делать. Во всяком случае, пока не узнаем, что все это значит. — Скрипнула мебель. Возможно, стул. — Пошли отсюда.
Я скользнул за угол и подождал, пока они не выйдут из двери в холл. Они направились не в мою сторону. Вместо этого шаги их удалялись прочь от входа. Должно быть, к запасному выходу. Я пожевал губу и прикинул шансы. Трое весьма встревоженных типов — возможно, смертных, а возможно, и нет — направлялись по полутемному вестибюлю к запасному выходу, открывающемуся, несомненно, в еще более темный переулок. Звучало как рецепт новых неприятностей.
Впрочем, и других вариантов мне в голову тоже не приходило. Я сосчитал до пяти и пошел следом.
Я успел увидеть в дальнем углу вестибюля только неясную тень. Проходя мимо комнатки, откуда они вышли, я заглянул внутрь. Ничего особенного: небольшая комната ожидания с несколькими обитыми тканью креслами. Я помедлил секунду у двери и услышал негромкий щелчок отворяемой стальной двери. Потом она закрылась. Подойдя ближе, я увидел над дверью полустершуюся наклейку: ВЫХОД.
Подойдя к двери, я как мог бесшумнее отворил ее. Потом сунул голову в щель и, вытянув шею, повертел ею во все стороны.
Они стояли меньше чем в пяти футах от меня — трое молодых людей с фотографии Ройеля. Невысокий костлявый тип с очень светлыми волосами и темным загаром стоял лицом ко мне. Он был одет в коричневый, с чужого плеча костюм с желтым синтетическим галстуком-клипсой. Глаза его до забавного расширились, а рот потрясенно открылся. Он пискнул, и этого хватило, чтобы я опознал его как Хвата.
Рядом с ним стоял другой молодой мужчина, Туз, с темными курчавыми волосами, в серой спортивной куртке, белой рубахе и темных брюках. Когда он повернулся посмотреть на меня, я увидел на его носу все те же темные очки. При виде меня рука его сразу же потянулась к карману куртки.
Третьей оказалась та самая крепко сложенная молодая дама с волосами болотного цвета. Джинсы в обтяжку, пожалуй, только подчеркивали развитую мускулатуру ног. Наряд ее довершался блузкой цвета хаки. Она не колебалась ни секунды. Даже не посмотрев на меня, она резко развернулась, взмахнула рукой и вмазала мне по щеке тыльной стороной ладони размером с хорошую совковую лопату. В последнее мгновение мне удалось чуть ослабить удар, но даже так он выбросил меня из двери на улицу. Перед глазами моими заплясали звезды и мультяшные птички, и я покатился по земле, пытаясь только оказаться как можно дальше от нее, чтобы не схлопотать нового удара.
Туз уже достал из кармана куртки маленький полуавтоматический пистолет, но его остановила женщина:
— Не валяй дурака. Нас всех убьют.
— Добдый дефь, — попытался поздороваться я, хотя мой рот слегка онемел, а язык, казалось, сделался тяжелее свинца. — Я хофел тофько поговодить ффами.
Женщина лягнула меня по ребрам с силой, достаточной, чтобы лишить меня дыхания. Потом подняла меня за ремень и, крякнув от натуги, швырнула в воздух. Я приземлился футах в десяти от нее в открытом мусорном контейнере. Пустые картонные коробки и гниющие отбросы смягчили падение.
— Бежим! — рявкнула женщина. — Бежим, быстро!
С минуту я полежал в мусоре, пытаясь отдышаться. Шум трех пар бегущих ног стих в дальнем конце переулка.
Я уже почти смог сесть, когда из-за края контейнера высунулась чья-то неразличимая в темноте голова. Я встряхнулся и выбросил вперед левую руку, послав одновременно энергию в свой браслет-оберег. Щит получился у меня слишком большим, и там, где он коснулся стенок контейнера, от металла полетели искры, но в их свете я наконец увидел, кто это.
— Гарри? — окликнул меня Билли Оборотень. — Что ты здесь делаешь?
Я убрал щит и протянул ему руку:
— Ищу подозреваемых.
Он нахмурился и выдернул меня из мусора. Я постоял пару секунд, качаясь, пока голова не перестала идти кругом. Билли поддержал меня за локоть.
— И что, нашел?
— Угу. Пожалуй, да.
Билли кивнул и окинул меня взглядом:
— Ты это решил до или после того, как тебе съездили по физиономии и бросили в мусор?
Я стряхнул с джинсов кофейную гущу.
— Слушай, я лезу к тебе с советами насчет твоей работы?
— Ну… вообще-то, да. Все время.
— Ладно-ладно, — буркнул я. — Пиццу принес?
— Угу, — кивнул Билли. — Только в машине оставил. А зачем она?
Я взъерошил свою и без того растрепанную шевелюру, надеясь вытряхнуть из нее остатки кофейной гущи. Потом повернулся и пошел обратно к дому.
— Тут кое-кого подкупить надо, — пояснил я, оглянувшись через плечо на Билли. — Ты как, веришь в фэйри?

Глава 13

Билли держал пиццу в руках, пока я рисовал мелом круг на асфальте.
— Гарри, — не выдержал он наконец, — а как это все-таки должно действовать?
— Подожди немного, — сказал я.
Я не довел круг до конца, но забрал у него коробку с пиццей. Открыв ее, я достал одну дольку и положил ее в центр круга на салфетку. Потом помазал пиццу кровью из расквашенной губы, отступил назад и дочертил круг, не замыкая его пока заклинанием.
— Проще простого, — сказал я. — Я заманиваю фэйри поближе к этой пицце. Он унюхивает ее, бросается к ней и начинает есть. В процессе он невольно поедает и частицу моей крови, и этой энергии достаточно, чтобы круг замкнулся.
— Так-так, — скептически хмыкнул Билли. Он достал из коробки второй кусок пиццы и поднес его ко рту. — А потом ты выбиваешь из него информацию, так?
Я вынул кусок у него из рук, положил его обратно в коробку и закрыл крышку.
— А потом я выманиваю у него эту информацию подкупом. И не трожь пиццу.
Билли насупился, но пиццу в покое оставил.
— А мне что делать?
— Сидеть тише воды и смотреть, чтобы никто не пытался меня прихлопнуть, пока я буду говорить с Тук-Туком.
— С Тук-Туком? — недоверчиво переспросил Билли.
— Адские погремушки, Билли, не я же выбираю имена. Просто помалкивай, и все. Если он заподозрит, что поблизости находятся другие смертные, он может занервничать и удрать прежде, чем я его отловлю.
— Ну, если ты так говоришь… — вздохнул Билли. — Просто я надеялся, что смогу пригодиться не только для доставки пиццы.
Я взъерошил волосы руками.
— Я еще не нашел для тебя другой работы.
— Я мог бы попытаться отследить тех троих с фотографии, что ты мне показал.
Я покачал головой:
— Скорее всего, они просто сели в машину и уехали.
— Угу, — терпеливо произнес он. — Просто, если я найду сейчас их запах, это может помочь мне отыскать их позже.
— А… — кивнул я, ощущая себя болваном. Ладно, не посмотрел я на этот вопрос под таким углом. — Хорошо, если хочешь. Ты только осторожнее, ладно? Не знаю, что еще может ошиваться поблизости.
— Хорошо, мамочка, — ухмыльнулся Билли.
Он поставил коробку с пиццей на закрытый мусорный бак, повернулся и исчез в переулке.
Я подождал, пока Билли скроется из виду, нашел славное местечко в тени и спрятался там. Потом на мгновение зажмурился, концентрируясь, и нашептал имя нужного мне фэйри.
Любое разумное существо имеет свое имя — специфический набор звуков, связанных с его истинной сутью. Если практикующий чародей знает чье-то имя — знает его со всеми нюансами произношения и правильно расставленными ударениями, — он может использовать это имя для установления магической связи с его обладателем. Так, например, призывают в смертный мир демонов. Назовите чье-либо имя — и вы установите связь. И если вы, конечно, чародей, это означает, что вы будете обладать властью над его обладателем, где бы он ни находился.
Власть над потусторонним существом посредством его имени — рискованный раздел магии, и всего один шаг отделяет его от попыток овладеть волей другого смертного. Исходя из Семи законов магии, установленных Белым Советом, последнее считается серьезнейшим преступлением, и Совет карает его со всей наглядностью и неотвратимостью.
Учитывая особую любовь, питаемую ко мне Советом, я прямо-таки параноик во всем, что касается возможных нарушений законов магии. Поэтому, произнося имя фэйри, я добавил в него самую капельку принуждения — ровно столько, чтобы ненавязчиво привлечь его внимание, заинтриговать тем, что может находиться в этом переулке. В общем, я прошептал имя фэйри и принялся ждать, хоронясь в тени.
Минут через десять с неба по спирали спустилось нечто, напоминающее гибрид колибри и метеора, этакий мерцающий шар бело-голубого света. Он приблизился к земле, и сияние померкло настолько, что стала видна миниатюрная фигурка фэйри, Тук-Тука.
Роста Тук имел примерно шесть дюймов. Шевелюра его напоминала воздушностью лиловый одуванчик, а за плечами трепетала пара прозрачных стрекозьих крыльев. Во всех остальных отношениях он напоминал человека, и в чертах его проскальзывала красота повелителей фэйри, сидхе. Однако сегодня на голове его красовался шлем, сооруженный, похоже, из пластмассовой пробки из-под кока-колы, а пробку удерживала на голове пропущенная под подбородком лямка из тонкой нитки. Выбивающиеся из-под шлема волосы почти закрывали ему глаза. В руке он держал копье, представлявшее собой старый желтый карандаш второго номера с примотанным к нему ниткой острием из булавки. На поясе висела голубая пластмассовая шпажка для коктейля.
Тук осторожно приземлился рядом с пиццей. Потом обошел ее кругом и, прикрыв глаза рукой от фонарного света, настороженно огляделся по сторонам. Потом поднял руку в воздух, сжал крошечный кулачок и несколько раз энергично взмахнул им.
Сразу же с неба спикировало еще с полдюжины разноцветных огненных шариков. Все до одного фэйри были вооружены предметами, судя по всему позаимствованными из пенала какого-то школьника.
— Р-равняйсь! — пронзительно пискнул Тук-Тук. — Смир-рна! Пер-рекличка!
Залитая зеленым сиянием маленькая фея рядом с Туком вытянулась по стойке смирно, хлопнула себя по лбу и по-строевому четко повернулась налево.
— Недотрога Лу по приказу прибыла! — отчеканила она.
Стоявший рядом с ней фэйри багрового цвета тоже хлопнул себя по лбу.
— Звездный Скачок по приказу прибыл! — доложился он.
Перекличка продолжалась до тех пор, пока последний, в чине рядового второго класса, не подошел, чеканя шаг, к Тук-Туку.
— Все на месте, генерал, — доложил он. — И все голодны как собаки.
— Отлично, — кивнул Тук-Тук. — Воль-на! Для принятия пищи р-разойтись!
Фэйри восторженно завопили, побросали оружие и набросились на кусок пиццы.
Стоило им приняться за еду, как магический круг с едва заметным хлопком замкнулся. Реакция последовала незамедлительно. Фэйри испустили резкий, пронзительный крик и взмыли в воздух. Разумеется, невидимый барьер не пропустил их, и по его периметру там, где в него врезались фэйри, вспыхнули фонтанчики сверкающих искр. Разноцветные светлячки метались внутри круга до тех пор, пока Тук-Тук не приземлился и не огляделся по сторонам.
— Отставить бардак! — рявкнул он. — Смир-рна!
Надо отдать ему должное: он неплохо вымуштровал свою маленькую армию. Все до одного застыли в воздухе в тех местах, где застала их команда. Похоже, стоять по стойке смирно и махать крыльями одновременно у них не получалось, поскольку все разом повалились на мостовую, взметнув еще полдюжины облачков светящейся пыльцы, и каждый, соприкоснувшись с поверхностью, издал негромкое «ой».
Тук-Тук подобрал свое копье-карандаш, подошел к самому краю круга и посмотрел в темноту:
— Гарри Дрезден? Это ты?
Я вышел из своего убежища и кивнул:
— Это я. Как дела, Тук?
Я ожидал лавины гневных, но пустых угроз. Так, во всяком случае, вел себя Тук-Тук обычно. Вместо этого он с шипением пригнулся, держа копье на изготовку. Остальные фэйри похватали свое оружие и окружили своего командира.
— Тебе нас не взять, — заявил Тук. — Призыва еще не объявляли, а до тех пор мы принадлежим сами себе.
Я изумленно уставился на него:
— Призыва? О чем это ты, Тук?
— Нас не провести, эмиссар, — сказал Тук. — Я знаю, кто ты. Я на тебе запах Зимней Королевы за версту чую.
Интересно, подумал я, делают ли они от этого дезодоранты? Так или иначе, я поднял руку, успокаивая его:
— Тук, я работаю сейчас на Мэб, но она всего лишь клиент для меня, правда. Я здесь не для того, чтобы забирать тебя куда-то или принуждать к чему-то.
Тук упер копье ластиком в асфальт и подозрительно насупил брови:
— Не врешь?
— Не вру.
— Клянешься?
— Клянусь.
— Правда клянешься?
— Век свободы не видать, — с серьезным видом поклялся я.
— Сплюнь, — потребовал Тук.
Я плюнул на асфальт.
— Ну, тогда ладно, — кивнул Тук.
Он отбросил копье и, к замешательству своих подчиненных, метнулся обратно к пицце. Они возмущенно заголосили и поспешили за ним. Куска пиццы хватило ненадолго. Зрелище напоминало кадр из научно-популярного фильма, где пираньи расправляются с незадачливой тварью, попавшей в воду не вовремя и в неудачном месте, — с той только разницей, что вместо водяных брызг здесь мелькали слюдяные крылья и облачка разноцветной светящейся пыльцы.
Я, хмурясь, смотрел на это пиршество до тех пор, пока Тук-Тук с несколько округлившимся животиком не отвалился от пиццы. Он удовлетворенно вздохнул и подождал остальных.
— Ну, Гарри, — сказал он наконец, — как думаешь, кто выиграет войну?
— Белый Совет, — ответил я. — У Красной Коллегии физическая подготовка слабее и на скамье запасных никого стоящего.
Тук фыркнул и сорвал с головы свой пластмассовый шлем-пробку. Волосы сразу же разметались по ветру.
— То, что у них тылы слабоваты, еще не значит, что они автоматически проиграют. Но я имел в виду совсем другую войну.
Я нахмурился:
— Войну Зимы и Лета?
— Да, — кивнул Тук.
— Ясно. С чего это ты весь в броне и при оружии, Тук?
Фэйри расплылся в ухмылке:
— Круто, да?
— Просто ужас наводит, — с серьезным видом согласился я. — Но зачем тебе все это?
Тук скрестил руки на груди и принял самую мужественную позу, какую только можно принять, имея шесть футов роста и стрекозьи крылья за спиной.
— Надвигается беда.
— Так-так. Я слышал, династии в смятении.
— Не просто в смятении, Гарри Дрезден. Начался призыв Диких фэйри. Я видел нескольких дриад в обществе Летнего Рыцаря сидхе, а русалка из канала выбралась на берег в паре кварталов отсюда и вошла в дом Зимних.
— Значит, призыв, говоришь? Ребят вроде вас?
Тук кивнул и лягнул под зад развалившегося с сытой ухмылкой Звездного Скачка. Тот отозвался неожиданно басовитой отрыжкой.
— Не все же тусуются при дворе. Обыкновенно мы заняты своими делами и не обращаем на них особого внимания. Но в военное время Диких фэйри призывают — на ту или другую сторону.
— И кто выбирает, за кого вам воевать?
Тук пожал плечами:
— Ну, как правило, те, кто подобрее, идут к Летней Королеве, а те, кто повреднее, — к Зимней. Наверное, все зависит от того, что ты делал в мирное время.
— Так-так, — повторил я. — А ты что делал? Холодные дела или теплые?
Тук звонко рассмеялся:
— Чтобы я помнил всякую такую ерунду! — Он похлопал себя по животику, а затем поднялся на ноги, оценивающе глядя на меня. — Эй, Гарри, это у тебя там не коробка ли с пиццей?
Я взял коробку, снял крышку и продемонстрировал им остальные куски пиццы. Это вызвало у фэйри хоровое «У-у-у-у-у!», и все разом столпились на самой границе круга, приплюснув носики к невидимому барьеру.
— Ты ведь частенько угощал нас пиццей последние пару лет, а, Гарри? — заметил Тук, сглотнув слюну. Взгляд его не отрывался от коробки у меня в руках.
— Ну, ты же протянул мне руку, когда я нуждался в твоей помощи, — кивнул я. — Так что все по справедливости, так?
— По справедливости, говоришь? — буркнул Тук, внезапно насторожившись. В глазах его вспыхнуло подозрение, но нос против воли снова принюхался к запаху из коробки. — Это… это… Гарри, это ведь пицца!
— Мне нужно от тебя кое-что еще, — сообщил я. — Мне нужна информация.
— И ты платишь за нее пиццей? — с надеждой в голосе спросил Тук.
— Да, — кивнул я.
— Ур-ра! — завопил Тук и описал в воздухе восторженную спираль.
Остальные фэйри не уступали ему в бурности эмоций, так что воздух внутри круга превратился в разноцветный фейерверк, от которого зарябило в глазах.
— Даешь пиццу! — кричал Тук.
— Пиццу, пиццу, пиццу! — вторили ему остальные.
— Сначала я хочу, — напомнил я, — чтобы мне ответили на несколько вопросов.
— Идет, идет, идет! — закричал Тук. — Да спрашивай же!
— Мне нужно поговорить с Зимней Леди, — сказал я. — Где я могу ее найти, Тук?
Тук взъерошил свою фиолетовую шевелюру:
— И это все, что ты хотел узнать? Да под городом! Там, где все под землей: и магазины, и тротуары.
Я нахмурился:
— В Преисподней?
— Ну да, да, да! Там, куда смертные не заглядывают, можно найти вход в Подземный город. Зимняя Леди переехала в Подземный город. И весь ее двор тоже в Подземном городе.
— Что-о? — поперхнулся я. — С каких это пор?
Тук нетерпеливо закружился в воздухе:
— С прошлой осени!
Я почесал в затылке. Что ж, пожалуй, в этом имелась какая-то логика. Прошлой осенью одна мстительная вампирша и ее союзники посеяли потусторонние беспорядки, до предела расшатав границу между реальным миром и Небывальщиной, миром духов. Вскоре после этого началась война между чародеями и вампирами.
Подобные события не могли не привлечь внимания самых разных существ.
Я покачал головой:
— А Летняя Леди? Она тоже в городе?
Тук упер руки в боки:
— Ну разумеется, Гарри. Если Зима сюда явилась, как могло Лето не прийти?
— Разумеется, — устало согласился я. Черт, что-то я не в форме. — А ее где найти?
— Она на самом верху одного из высоких домов.
Я вздохнул:
— Тук, это же Чикаго. Здесь полным-полно высоких зданий.
Тук удивленно уставился на меня, на мгновение нахмурился, а потом просветлел:
— Ну, того, рядом с пиццерией.
Голова заболела немного сильнее.
— Послушай-ка. Как насчет проводить меня туда?
Тук обиженно выставил вперед подбородок:
— И пропустить пиццу? Ищи дурака.
Я стиснул зубы.
— Тогда найди мне кого-нибудь в провожатые. Ты ведь наверняка знаешь кого-то подходящего.
Тук наморщил лоб. Он подергал себя за мочку уха, но это явно не просветлило ему память, потому что он потер одну ногу о лодыжку другой, потом в задумчивости побродил немного по кругу, прежде чем вернуться ко мне. Нимб света вокруг него сделался чуть ярче.
— Ага! — пропел он. — Да! Будет тебе провожатый! — Он уставил в меня палец. — Но только если это последний вопрос, Гарри. Пиццу гони, пиццу!
— Сначала провожатый, — настаивал я. — Потом пицца.
Тук взмахнул руками и ногами так, словно хотел стряхнуть их прочь:
— Ну да, да, да!
— Заметано, — сказал я.
Открыв коробку с пиццей, я поставил ее на перевернутый пустой ящик. Потом шагнул к кругу, чуть наклонился и, взмахнув рукой, усилием воли отворил его.
Послышался восторженный крик и вопли «ура!», и фэйри, оставив за собой шлейф возмущенного воздуха, еще сильнее растрепавшего мне волосы и взметнувшего с асфальта бумажки и листья, метнулись мимо меня к коробке. Они впились в пиццу с тем же энтузиазмом, что и в первый кусок, только теперь трапеза заняла у них чуть больше времени.
Наконец Тук взмыл в воздух, завис у меня перед лицом и вытянул руку ладошкой вверх. Секундой спустя что-то, напоминающее яркую, выстрелившую из костра искру, слетело с неба и приземлилось у него на ладони. Тук произнес что-то на совершенно незнакомом мне языке, и крошечный огонек возбужденно замерцал в ответ.
— Все верно, — кивнул Тук.
Прищурившись, я разглядел, что это крошечная, размером с муравья, светящаяся фигурка. Еще один фэйри. Или одна. Огонек пульсировал и менял цвет, и Тук, еще раз кивнув, повернулся ко мне.
— Гарри Дрезден, — объявил Тук-Тук, подняв ладонь повыше, — это Элиди. Она готова оказать мне услугу и проводить тебя к Зимней Леди, а потом к Летней. Тебя это устраивает?
Я нахмурился:
— А она меня понимает?
Элиди возмущенно топнула крошечной ножкой, и окружавший ее алый огонек дважды мигнул.
— Да, — перевел Тук. — Две вспышки означают «да», а одна — «нет».
— Две — «да», одна — «нет», — повторил я.
Тук наморщил лоб:
— Или это одна означает «да»… Никак не запомню.
С этими словами он повернулся и метнулся обратно в кучу переливавшихся над остатками пиццы огоньков.
Элиди потребовалось несколько секунд, чтобы восстановить равновесие, нарушенное поднятым ее крыльями вихрем. Она покружилась немного в воздухе и уселась мне на переносицу. Мне пришлось скосить глаза, чтобы смотреть на нее.
— Эй, — сказал я. — Как, гожусь я в качестве дивана?
Две вспышки.
Я вздохнул:
— Ладно, Элиди. Хочешь пиццы, прежде чем мы отправимся в путь?
Снова две вспышки, на этот раз ярче. Крошечная фея взметнулась в воздух и присоединилась к пиршеству.
В переулке послышались шаги, и из темноты показался Билли, в водолазке, туго обтягивавшей его мускулистый торс. Я испытал короткий приступ зависти. У меня нет мускулистого торса. Не то чтобы мой живот выпирал над поясом или что-то в этом роде, но и стальных мышц у меня тоже нет. Даже бронзовых. Да что там бронзовых, даже пластиковых и то нет.
Билли покосился на пиццу и на мгновение зажмурился:
— Вау. Ничего себе картинка. Ни дать ни взять «Челюсти».
— Угу, — буркнул я. — Не смотри на это слишком долго. Огоньки фэйри способны действовать на человеческую психику.
— Ясно, — сказал Билли и перевел взгляд на меня. — И как? Добился, чего хотел?
— Угу, — кивнул я. — А ты?
Он пожал плечами:
— Городской переулок — не лучшее место, чтобы идти по следу, но при встрече я их узнаю — если буду в другом обличье, конечно. Запах у них не совсем обычный.
— Что ж, этого можно было ожидать.
Билли блеснул в темноте зубами:
— Ха. И чего мы ждем?
Элиди оторвалась от остальных и снова водрузилась мне на переносицу. Билли изумленно выпучил на нее глаза:
— Какого черта?
— Это наша провожатая, — пояснил я. — Элиди, это Билли.
Элиди дважды мигнула. Билли снова на миг зажмурился:
— Э-э-э… очень приятно. — Он тряхнул головой. — Итак, каков план?
— Для начала навестим Зимнюю Леди в ее подземном логове. Говорить буду я. Ты будешь держать ухо востро и прикрывать мне спину.
— Хорошо, — кивнул он. — Задачу понял.
Я оглянулся — как раз вовремя, чтобы увидеть, как последний кусок пиццы в мельтешении разноцветных слюдяных крыл взмыл в воздух. Фэйри окружили его, разрывая на куски нетерпеливыми ручонками, и через пару секунд от него ничего не осталось. Покончив с ним, фэйри эскадрильей пузатых метеоров взмыли в воздух и исчезли из виду.
Элиди снялась с моего носа и полетела по переулку в противоположном направлении. Я двинулся следом.
— Гарри? — окликнул меня Билли, в его голосе еще теплилась надежда. — Как думаешь, неприятности будут?
Я вздохнул и потер переносицу.
Головная боль в эту ночь мне была гарантирована. Да и сама ночка обещала выдаться не самой легкой.

Глава 14

Элиди вела нас с Билли по темным переулкам. Потом мы лезли по пожарной лестнице на крышу какого-то здания, спускались с другой стороны и продирались сквозь мусор на заброшенной стоянке где-то в районе Педуэя. Через полчаса таких странствий я начал жалеть, что не попросил у Тук-Тука в провожатые кого-то, умеющего читать дорожные схемы. Добирались бы с комфортом, на машине…
Туннели чикагской подземки строились сравнительно недавно — во всяком случае, по сравнению с остальной частью города. Для человека, незнакомого с ними, это настоящий лабиринт — длинные полосы одинаковых светильников на потолке, стены с пятнами рекламных постеров и батареи указателей, не всегда точных, на перекрестках. Вход в подземку прекращается поздно вечером и открывается только в шесть утра, но Элиди уверенно довела нас до недостроенного здания на углу Рендольф и Уобэш. Она зависла перед дверью служебного входа; та и впрямь оказалась не заперта. За дверью обнаружилась вторая такая же, ведущая в темный переход подземки, — похоже, его бросили, недостроив.
Здесь царила совершенная темнота, так что я снял с шеи серебряную пентаграмму и усилием воли засветил ее. Пятиконечная звезда столетиями служила символом магии, олицетворяя собой четыре природные стихии и связанную человеческой волей стихию духовную. Я выставил пентаграмму перед собой, и она засветилась неярким голубоватым светом, достаточным, чтобы мы хоть немного различали стены туннелей. Крошечная фея летела все дальше, и мы молча следовали за ней. Она довела нас до пересечения двух переходов у Педуэя, свернула за угол, и через пару десятков ярдов мы уперлись в ржавую металлическую дверь с надписью «ОПАСНАЯ ЗОНА. НЕ ВХОДИТЬ». Дверь оказалась не заперта, и мы продолжили путь по туннелю. Здесь было сыро, и в воздухе стоял запах плесени — в обитаемой части подземки такого не встретишь.
Еще через пятьдесят или шестьдесят футов стены туннеля сделались неровными, и даже свет моей пентаграммы не мог разогнать сгустившиеся вокруг нас тени.
Элиди подлетела к особенно темному участку стены и описала в воздухе небольшой круг.
— Похоже, нам входить здесь, — сказал я.
— Как это — «входить»? — скептически хмыкнул Билли. — Куда входить?
— В Преисподнюю, — ответил я, шаря руками по стене. На первый взгляд она казалась сделанной из того же грубого бетона, но чуть подалась, стоило мне нажать сильнее. — Где-то здесь должен быть замок. Кнопка или что-нибудь в этом роде.
— Что это за Преисподняя в Чикаго? Ничего такого не слышал.
— Я проработал здесь, наверное, лет пять или шесть, прежде чем узнал об этом, — признался я. — Тут нужно знать историю Чикаго. Как он строился.
Билли сложил руки на груди:
— Я весь внимание.
— Город строился на болотах, — пояснил я, продолжая ощупывать стену. — Земля здесь практически на одном уровне с водами озера Мичиган. Когда начали возводить дома, они стали погружаться в болото. Не сразу, конечно, но с каждым годом проседали все глубже. Улицы мостились деревом, а потом поверх них настилали еще одну улицу — с расчетом на то, что первая медленно погрузится. Дома рассчитывались точно по такому же принципу. На втором этаже закладывали еще одну входную дверь и называли ее «чикагским парадным», так что, когда дом погружался, она оказывалась на уровне земли.
— А когда и эта улица погружалась?
— Строили над ней еще одну. В общем, под знакомыми нам улицами существует целый город. С ним была уйма проблем — пришлось справляться с крысами и бомжами.
— А теперь?
— И крыс, и бомжей практически вытеснили другие существа. Здесь теперь, можно сказать, еще одна цивилизация. И поскольку солнце сюда не попадает, это идеальное место для всяких ночных тварей.
— В общем, город-преисподняя, — кивнул Билли.
— Вот именно, Преисподняя. С большой буквы. Под Чикаго таких туннелей видимо-невидимо. Во время Второй мировой войны в них разместили проект «Манхэттен» — здесь создавали атомную бомбу.
— Звучит ободряюще. Ты здесь часто бывал?
Я покачал головой:
— Нет. Слишком много здесь всякой дряни.
Билли нахмурился:
— Какой еще дряни?
— Самой разной. Из того, чего ты почти никогда не встретишь на поверхности. Даже чародеи мало что знают об этих существах. Гоблины, духи земли, вурдалаки, разные безымянные твари. Плюс обычный сброд. Вампиры, например, иногда укрываются здесь на день. И тролли тоже. Всякая плесень, грибы, каких в естественной среде не найти. И так далее.
Билли задумчиво прикусил губу:
— Значит, ты ведешь нас в лишенный света лабиринт, полный злобных фэйри и прочих монстров.
Я кивнул:
— Возможно, еще и остаточной радиации.
— Господи, Гарри, с тобой точно не соскучишься.
— Не ты ли рвался в бой?
Пальцы мои нащупали на стене крошечный выступ, и, когда я нажал на него, часть стены со щелчком подалась, повернувшись на вертикальной оси и открыв проем в еще более непроглядную темень.
— Ха, — удовлетворенно хмыкнул я. — Вот так.
Билли шагнул вперед, к порогу, но я задержал его, положив руку ему на плечо:
— Погоди. Есть еще кое-что, о чем тебе стоило бы знать.
Билли нахмурился, но прислушался.
— Мы имеем дело с фэйри. Возможно, мы встретимся с сидхе — это их аристократия — во главе с Зимней Леди. Учти, они опасны и, скорее всего, попытаются заманить тебя в ловушку.
— О чем это ты? Какую ловушку? — удивился Билли.
— Сделку. Торг. Они попытаются предложить тебе что-нибудь в обмен на что-то другое.
— Но зачем?
Я покачал головой:
— Не знаю. Такова их природа. Сам принцип долга и связанных с ним обязанностей очень сильно влияет на их поведение.
Билли удивленно приподнял брови:
— Поэтому тот крошечный парень и работал на тебя, да? Он слопал твою пиццу и теперь в долгу перед тобой?
— Совершенно верно, — сказал я. — Только это может иметь и обратный эффект. Если ты в долгу перед ними, они могут обратить это против тебя, используя при этом свою магию. Основное правило общения с ними — не принимать от них никаких подарков. И бога ради, сам тоже не предлагай им ничего. Любой, самый невинный на вид обмен может расцениваться ими как подкуп или оскорбление. В случаях с мелюзгой, вроде Тука, это не так страшно, но, ввязавшись в сделку с сидхе, недолго и голову потерять. В буквальном смысле.
Билли пожал плечами:
— Ладно. Никаких подарков. Феи опасны. Усек.
— Я еще не закончил. Они ведь не будут предлагать тебе коробок в красивой упаковке, парень. Это же сидхе. Одни из самых прекрасных существ. Они попытаются сбить тебя с толка, соблазнить тебя.
— Соблазнить? Меня? Ты имеешь в виду секс?
— Я имею в виду все, связанное с чувственными ощущениями. Секс, пищу, красоту, музыку, запахи. Что бы они ни предлагали тебе, не принимай этого, если не хочешь стать уязвимым.
— Хорошо, — кивнул Билли. — Усек. Теперь идем?
Я внимательно посмотрел на него. Он ответил взглядом, полным нетерпения. Я покачал головой. Боюсь, у меня просто не нашлось слов, достаточно подходящих для того, чтобы описать угрозу, которая, возможно, поджидала нас в темноте за этой потайной дверью. Я сделал глубокий вдох и кивнул Элиди:
— Ладно, Динь. Идем.
Маленький алый огонек раздраженно подпрыгнул и устремился в темноту. Билли сощурил глаза и шагнул за ней. Я еще раз вздохнул и пошел следом. Мы оказались в туннеле, одна стена которого была сложена из покрытого плесенью древнего кирпича, а вторая представляла собой мешанину из полусгнивших бревен, пластов земли и извивающихся древесных корней. Света моего амулета едва хватало для того, чтобы разглядеть стены; сам туннель уходил в непроглядную темень. Наша провожатая летела дальше, и нам ничего не оставалось, как следовать за ней, стараясь держаться ближе друг к другу.
Туннель вывел нас в подобие пещеры с низким сводом, который подпирался расставленными как попало колоннами, грудами осыпавшейся земли и балками, — судя по виду последних, их устанавливали в меру своего умения уже обитатели Преисподней. Элиди сделала по пещере несколько неуверенных кругов, потом полетела направо.
Я, однако, последовал за ней не сразу: по спине моей вдруг пробежали мурашки, во рту как-то разом пересохло. Должно быть, я издал при этом какой-то звук, потому что Билли оглянулся на меня:
— Гарри? Что там?
Я поднял руку, останавливая его, и вгляделся в окружающую нас темноту.
— Смотри в оба, — сказал я. — Кажется, мы здесь не одни.
Откуда-то из окружавших нас теней послышалось негромкое шипение. Теперь мурашки ползали уже по всему моему телу, и я чуть поддернул рукав, открывая свой браслет-оберег.
— Я чародей Дрезден, — произнес я, возвысив голос, — эмиссар Зимнего двора, направляюсь поговорить с Зимней Леди. У меня нет ни времени, ни желания биться. Позволь мне пройти.
В ответ из тени послышался голос — таким голосом разговаривала бы кошка, которую дергают за хвост, обрети она дар речи.
— Нам известно, кто ты, чародей, — промяукал кто-то невидимый.
Какой-то неправильный, дикий был у него выговор; звук исходил откуда-то справа от меня, почти от самой земли. Элиди испуганно вскрикнула и, метнувшись ко мне, спряталась у меня в волосах. Жар ее сияния ощущался на коже подобием солнечного луча.
Я переглянулся с Билли и повернулся к источнику звука:
— Кто ты?
— Слуга Зимней Леди, — последовал ответ, на этот раз из-за моей спины. — Я послан проводить тебя через ее владения, к ее двору.
Я резко повернулся и пристальнее вгляделся в том направлении, откуда слышался голос. Неяркий свет моего амулета отразился в паре звериных глаз, расположенных футах в двадцати от меня и в нескольких дюймах от земли. Я оглянулся на Билли. Тот тоже заметил глаза и встал спиной ко мне, настороженно вглядываясь в темноту. Я повернулся обратно к говорившему:
— Еще раз спрашиваю: кто ты?
Глаза чуть подвинулись, и невидимый собеседник испустил раздраженное рычание.
— Многими именами называют меня, и многими тропами я прошел. Охотником был я, и наблюдателем, и провожатым. Моя госпожа послала меня привести тебя к ней в целости и сохранности.
— Не беси меня, Чарли! — рявкнул я. — Тебе правила известны не хуже, чем мне. В третий и последний раз я спрашиваю: кто ты?
Голос сделался совсем уже сиплым и сдавленным, едва членораздельным:
— Грималкином зовет меня Холодная Леди, повелевшая мне проводить эмиссара ее матери к ее двору, к ее трону.
Я перевел дух.
— Ладно, — буркнул я. — Веди нас.
Глаза опустились и снова поднялись, словно в поклоне, а потом Грималкин еще раз мяукнул. В тени что-то шевельнулось, затем на земле вдруг засветилось тусклым зеленоватым сиянием небольшое пятно. Я шагнул к нему и обнаружил на земле светящийся отпечаток лапы — очень похожей на кошачью, но с непропорционально растопыренными длинными пальцами. Стоило мне оказаться рядом с ним, как в нескольких футах дальше засветился новый след.
— Поспеши, чародей, — промяукал голос Грималкина. — Не медли. Госпожа ждет. Время года на исходе. Время не терпит.
Я подошел ко второму следу, и тут же перед нами возник третий, потом четвертый — и так далее.
— К чему все это было? — шепнул Билли. — В смысле, когда ты трижды спрашивал одно и то же?
— Это обязывает, — отвечал я таким же шепотом. — Фэйри не позволено говорить ложь, и если кто-то из них произносит что-то трижды, ему придется сделать так, чтобы это оказалось правдой. Ему придется исполнить обещание, произнесенное трижды.
— А… — кивнул Билли. — Выходит, даже если эту тварь и не посылали проводить нас, ты заставил его трижды сказать так, чтобы он поступил так наверняка. Что ж, ясно.
Я покачал головой:
— Просто я хотел убедиться в том, что Грималкин на самом деле тот, за кого себя выдает.
Где-то впереди вспыхнула на мгновение пара светящихся глаз, и новый мяукающий рык заставил меня похолодеть.
— О, — сказал Билли. Похоже, ему тоже стало не по себе. Лицо его слегка побледнело, а руки сжались в кулаки. — Послушай, а если Грималкин и правда имел лишь добрые намерения, не вывели ли его твои расспросы из себя?
Я передернул плечами:
— Я здесь не для того, чтобы дружбу заводить, Билли. Я тут затем, чтобы найти убийцу.
— Слушай, а про такую штуку, как дипломатия, ты когда-нибудь слышал, а?
Минут двадцать мы так и шли по сырым туннелям, придерживаясь светящегося следа. Все чаще встречались нам следы недавнего строительства — если только неровные слои камня, вдавленные в стену, как в мягкое мороженое, можно назвать «строительством». Несколько туннелей вообще казались проложенными совсем недавно. Кто бы здесь ни жил, он явно не ограничивал себя в пространстве.
— Далеко еще? — поинтересовался я.
Грималкин отозвался новым мяукающим звуком, раздавшимся совсем близко — и с направления, отличавшегося от того, куда вели следы.
— Очень близко, благородный эмиссар. Теперь уже близко.
Невидимый проводник-фэйри не солгал. Еще один светящийся след оказался последним. Вместо следующего нас ждала дверь — высокая, футов в восемь или девять, из незнакомого мне черного дерева, украшенная замысловатой резьбой. Орнамент показался мне поначалу исключительно растительным: листья, вьющиеся побеги, цветы и плоды. Однако, подойдя к двери поближе, я разглядел в свете своего амулета и другие детали. Среди извивов лиан лежали люди. Одни жадно сжимали друг друга в сладострастном порыве, от других остались только скелеты, сквозь кости которых пробивались побеги роз, третьи смотрели незрячими глазами, лежа в маковом поле… Там и здесь на рельефе угадывалось присутствие сидхе: закутанная в вуаль фигура или просто пара глаз. И естественно, фэйри разрядом пониже: мелочь вроде Тук-Тука, одетые в наряд из листьев дриады, играющие на флейтах сатиры и множество других скрытых от взгляда смертного существ, сошедшихся в танце.
— Славные картинки, — заметил Билли. — Что, пришли?
Я огляделся по сторонам в поисках нашего провожатого, но не увидел ни следов, ни горящих кошачьих глаз.
— Похоже на то.
— Что-то они не отличаются особым изяществом, а?
— Ну, Лето в этом отношении лучше, чем Зима. Впрочем, все они при необходимости могут быть на уровне.
— Ну и ладно. А знаешь, Гарри, что мне не нравится?
— Что?
— Грималкин ведь не сказал, что выведет нас обратно.
Я покосился на Билли. Из темноты послышалось негромкое шипящее хихиканье. Я сделал глубокий вдох. Спокойно, Гарри. Не показывай детям, что нервничаешь. Повернувшись к двери, я трижды ударил по ней кулаком.
Удары разнеслись по пещере гулким эхом. После этого в подземелье на мгновение воцарилась тишина, а затем створки медленно растворились, выпустив на нас вал света, красок и звуков.
Трудно сказать, чего я ожидал от Зимнего двора, но никак не биг-бенда. Самый настоящий духовой оркестр наяривал где-то за дверями, а барабаны громыхали и ухали с качеством звука, какого не достичь каким-нибудь драмсинтезатором, только настоящей кожей. Свет за дверью оказался приглушенный, окрашенный в разные цвета, словно помещение освещалось елочными гирляндами, и я разглядел за дверью кружащиеся в танце силуэты.
— Осторожно, — пробормотал я. — Не давай музыке захватить себя.
Сделав еще вдох, я шагнул через порог.
Помещение, в котором мы оказались, больше всего напоминало отель времен славных двадцатых годов. Черт возьми, да это, возможно, так и было, если отель просел в землю, чуть покосившись при этом набок, а затем его украсили в стиле, не имеющем ничего общего с человеческой культурой. Впрочем, чем бы раньше ни служило это место, оно явно предназначалось для танцев. Пол был вымощен розовым мрамором, понижавшимся в нескольких местах невысокими ступенями. И на этой мраморной поверхности танцевали Зимние сидхе.
Назвать это зрелище красивым было бы преуменьшением. Черт, это было бы все равно что не сказать ничего. Мужчины и женщины словно попали сюда из мюзикла сороковых годов: чулки, юбки до колен, армейская и флотская форма тех лет… Прически и стрижки тоже вполне укладывались бы в тот стиль, если только не обращать внимания на цвет волос. Первая девица-сидхе, попавшаяся мне на глаза, щеголяла волосами купоросно-синего цвета, да и остальные не уступали ей в этом с их золотыми, серебряными и любыми другими локонами. Там и здесь вспыхивали бликами самоцветы украшений, продетых в уши, брови или губы, а вокруг танцоров переливался завораживающий нимб, имеющий у каждого свое неповторимое сочетание цветов, — корона энергии, магической силы сидхе.
Впрочем, даже без этой ауры завораживало то, как они двигались, и я с трудом заставил себя отвести взгляд от этой картины: мелькнувших на мгновение из-под разметавшихся в повороте юбок безупречных ног, выгнувшегося в сильных мужских руках женского тела, переливавшихся в свете разноцветных огней волос. Среди танцующих не нашлось бы ни одного, по сравнению с которым топ-модели с обложек журналов не показались бы посмешищем.
В отличие от меня, Билли не такой параноик: он восхищенно глазел на танцующих широко открытыми глазами. Я толкнул его бедром с силой, от которой у него клацнули зубы; он встрепенулся и виновато покосился на меня.
Я еще раз оторвал взгляд от танцующих — примерно двадцати пар — и принялся изучать остальную часть зала.
С одной стороны помещения возвышалась эстрада, на которой играл оркестр. Музыканты во фраках были смертными и казались нормальными людьми — то есть почти уродами по сравнению с танцорами, для которых они играли. Приглядевшись, я заметил, что вид у музыкантов, и мужчин, и женщин, изможденный, голодный. На их фраках виднелись пятна пота, волосы висели немытыми, неопрятными прядями, а на лодыжке у каждого обнаружился серебряный браслет, и соединявшая браслеты цепь вилась по эстраде у них под ногами. Впрочем, огорчения от этого они не выказывали — скорее наоборот. Музыка, похоже, захватила их, и они вкладывались в нее целиком, без остатка. И играли великолепно — на уровне лучших джаз-банд, какие мне только приходилось слышать.
Это не отменяло того факта, что они оказались в плену у фэйри. Однако их самих это, похоже, не беспокоило. Музыка заполняла огромный каменный зал, стряхивая пыль с высокого, скрывавшегося в темноте потолка.
С противоположной от эстрады стороны зала пол, понижаясь, превращался в бассейн, заполненный водой, — во всяком случае, на вид эта жидкость показалась мне водой, черной и неестественно неподвижной. На моих глазах поверхность воды всколыхнулась, словно в глубине ее кто-то двигался. На темной поверхности заиграли разноцветные блики, и мне начало казаться, что это все-таки не вода. Или не совсем вода. По моей спине снова пробежал холодок.
Напротив меня на полу возвышались ярусами помосты, на каждом из которых стояло по столику с неяркой лампой под зеленым абажуром. На самом высоком помосте стояло единственное кресло со спинкой в форме снежинки, изваянное из какого-то напоминавшего серебро материала. В кресле никто не сидел.
Ударник отбарабанил короткое соло, и оркестр разом стих, оставив только одного трубача. Музыканты облегченно откинулись на спинки стульев, пара из них просто сползла на пол, а трубач все играл, и Зимние сидхе танцевали. Это был мужчина среднего возраста, немного раздавшийся в поясе, и лицо его по мере того, как тянулось его соло, багровело все сильнее.
А потом и танец остановился. Один за другим поворачивали сидхе свои прекрасные лица к эстраде, с любопытством глядя на продолжавшего играть солиста. Глаза их блестели в неярком свете.
Трубач все играл, но мне показалось — что-то не так. Лицо его потемнело еще сильнее, вены на горле и висках набухли и пульсировали. Глаза полезли из глазниц, потом его начало трясти. Секунду спустя звуки трубы стали прерывистыми. Мужчина оторвался губами от мундштука, и я увидел, как он силится вздохнуть, но безуспешно. Он дернулся, застыл, и глаза его закатились. Труба выскользнула у него из пальцев, и он упал — сначала на колени, потом медленно завалился набок, на пол эстрады. Глаза его остались открытыми, но смотрели в пустоту. Он еще раз дернулся, всхрапнул и застыл.
Среди сидхе пробежал ропот, и я оглянулся. Толпа расступалась, пропуская кого-то из глубины; мужчины склонялись в поклоне, женщины приседали в реверансе. К упавшему музыканту медленно подошла высокая девушка — бледная, безукоризненно прекрасная, ужасно напоминающая Мэб, какой та была, наверное, лет в шестнадцать. На этом сходство кончалось.
Она казалась молодой. Достаточно молодой, чтобы заставлять мужчину краснеть, поймав себя на непристойных мыслях, но достаточно взрослой, чтобы заставить его думать об этом. Волосы ее были заплетены в несколько длинных косиц, каждая из которых имела свой цвет — от темно-синего до светло-зеленого и даже ярко-белого, так что в целом казалось, будто волосы ее изваяны изо льда. На ней были кожаные штаны темно-синего цвета с разрезами от колена до бедра и такие же туфли. Белая футболка обтягивала ее достаточно туго, чтобы острые соски явственно различались сквозь тонкую ткань, обрамляя надпись: «ГОЛОВУ ДОЛОЙ!» Низ футболки она подвязала выше пупка, в котором блестела какая-то серебряная бранзулетка.
Она подошла к упавшему музыканту с текучей грацией, с бездумной, небрежной чувственностью, заставившей мои мужские гормоны вести себя так, как это заблагорассудится им, а не мне. Она перешагнула через него, опустилась на корточки и лениво провела длинными перламутровыми ногтями по его груди. Он не пошевелился. Не вздохнул.
Девушка облизнулась, скривила рот в ленивой улыбке, потом нагнулась и поцеловала труп в мертвые губы. Я увидел, как по телу ее пробежала судорога неподдельного наслаждения.
— Вот, — прошептала она. — Вот видишь? Никто не скажет, что Леди Мэйв не исполняет своих обещаний. Ты ведь сам говорил, бедняжка, что умер бы ради возможности сыграть это блестяще. Что ж, так оно и вышло.
По толпе смотревших на это сидхе пробежал вздох, и они зааплодировали. Все с той же ленивой улыбкой Мэйв оглянулась на них через плечо, потом встала и поклонилась в обе стороны в ответ на их аплодисменты. Хлопки смолкли только тогда, когда она отошла от тела и по ярусам помостов со столиками поднялась к своему серебряному трону. Она опустилась на него, повернулась чуть боком, перекинула обе ноги через подлокотник и откинулась назад, выгнув спину и потянувшись.
— Милорды, миледи, дадим же нашим бедным музыкантам отдохнуть и прийти немного в себя. У нас гость.
Сидхе потянулись к столам. Я не сходил с места, продолжая молчать, хотя чувствовал, что взгляды всех обращены на меня — нечеловеческие, бессмертные.
Дождавшись, пока все рассядутся по местам, я шагнул вперед, пересек площадку, на которой только что кружились пары, и остановился у подножия помостов.
— Леди Зима, насколько я понял, — с легким поклоном произнес я.
Мэйв улыбнулась мне — на щеках ее образовались при этом соблазнительные такие ямочки — и шаловливо дернула ножкой:
— Разумеется.
— Вам известно, в каком качестве я здесь, Леди?
— Конечно.
Я кивнул. Что ж, значит, берем быка за рога.
— Не вы ли организовали убийство Летнего Рыцаря?
В зале воцарилось молчание. Взгляды Зимних сидхе сделались пристальнее, неуютнее.
Рот Мэйв растянулся в медленной улыбке, за которой последовал негромкий заливистый смех. Она откинула голову назад, и тут остальные сидхе присоединились к ней. Они хохотали так добрых полминуты, пока я не ощутил, как лицо мое начинает предательски краснеть от досады и раздражения. Только тогда Мэйв небрежно махнула рукой, и смех послушно стих.
— Звезды и камни, — вздохнула она. — Я просто обожаю этих смертных.
Я стиснул зубы.
— Приятно слышать, — сказал я. — Так вы организовали убийство Летнего Рыцаря?
— А если и я, неужели ты думаешь, что я признаюсь тебе в этом?
— Вы уходите от ответа, — буркнул я. — Отвечайте на вопрос.
Мэйв поднесла к губам палец, словно силясь сдержать рвущийся смех. Потом снова улыбнулась:
— Я не могу просто так дать тебе эту информацию, чародей Дрезден. Она слишком дорого стоит.
— Что это значит?
Она сняла ноги с подлокотника, села, откинувшись на спинку трона, и закинула ногу на ногу, скрипнув кожей штанин.
— Это значит, что, если ты хочешь, чтобы я ответила на этот вопрос, тебе придется заплатить за него. Сколько ты готов за него отдать?
Я сложил руки на груди:
— Полагаю, у вас уже есть на этот счет какие-то планы. Иначе с чего бы вам посылать за нами провожатого?
— Быстро схвачено, — пробормотала она. — Мне нравятся такие. Ну да, чародей, планы есть.
Она махнула рукой в сторону стола чуть ниже и правее ее трона.
— Прошу тебя, садись, — сказала она, блеснув ослепительно-белыми зубами. — Давай заключим сделку.

Глава 15

— Вы предлагаете мне заключить еще одну сделку с сидхе? — Я даже не пытался скрыть недоверия. — Скажите, вас очень оскорбит, если я расхохочусь вам в лицо?
— А что такого смешного ты находишь в моем предложении?
Я закатил глаза:
— Боже мой, Леди, для начала хотя бы то, что такие вот штуки и завели меня во всю эту ерунду.
Мэйв изогнула губы в легкой улыбке и снова жестом предложила мне сесть рядом с ней.
— Не забывай, чародей, это ты пришел ко мне за чем-то. Наверняка от тебя не убудет, если ты хотя бы выслушаешь мое предложение.
— Это я уже слышал. Как правило, перед тем, как меня вздрючивали.
Мэйв облизнула губы кончиком языка.
— Все по порядку, мистер Дрезден.
Я фыркнул:
— Допустим, я не хочу слушать.
Что-то в ее глазах внезапно сделало ее лицо холодным, неприятным.
— Мне кажется, с вашей стороны не самое разумное оскорблять меня. Меня выводит из себя, когда мне портят вечеринку.
— Гарри, — негромко пробормотал Билли, — мне от этих людей не по себе. Если она с тобой просто забавляется, может, нам лучше уйти?
Я поморщился:
— Угу, возможно, это было бы самым разумным. Но ответов на вопросы это не даст. Потерпи еще немного.
Я шагнул вперед и начал подниматься к столику, на который указывала Мэйв. Билли следовал за мной по пятам. Мэйв, не отрываясь, следила за мной; глаза ее сияли.
— Ну вот, — произнесла она, когда я сел. — Не такой уж неукротимый, как он говорил.
Я стиснул зубы чуть сильнее. Билли уселся рядом со мной. Откуда-то выплыли три разноцветных огонька и поставили перед нами на стол серебряный поднос с хрустальным графином воды и двумя стаканами.
— Кто говорил?
— Не имеет значения, — небрежно махнула рукой Мэйв.
Я смерил ее сердитым взглядом, но она не обратила на это никакого внимания.
— Ладно, Леди, — сказал я. — Валяйте.
Мэйв лениво протянула руку куда-то в сторону. В пальцах ее возник и тут же покрылся изморосью бокал какой-то золотой жидкости. Она пригубила из него и снова повернулась ко мне:
— Для начала я назову свою цену.
— Устройте лучше сезон скидок. С учетом обстоятельств я мало что могу предложить взамен.
— Верно. Я не могу попросить тебя и твою жизнь — они и так уже принадлежат Королеве Мэб. Но дай подумать… — Она задумчиво побарабанила пальцем по губам. — Что ж, — сказала она наконец. — Твою плоть.
— А?.. — тупо произнес я.
— Твою плоть, чародей, — повторила она, небрежно теребя фиолетовый локон. — Твоего отпрыска. Твоего первенца. А я в ответ дам тебе ту информацию, что ты ищешь.
— Ошибочка вышла, мисс Белоснежка. У меня нет детей.
— Конечно нет, — рассмеялась Мэйв. — Но все можно устроить.
Судя по всему, это была условная фраза. Темная гладь бассейна снова колыхнулась, и я повернулся в ту сторону. Круги разбегались по поверхности того, что могло оказаться водой, и плескали о края бассейна.
— Что это? — тихо прошептал Билли.
Вода расступилась, и из бассейна вышла девушка-сидхе. Вода стекала по бледной коже ее стройного обнаженного тела. Волосы ее имели изумрудно-зеленый цвет, и, пока она поднималась по невидимым глазу подводным ступеням, я так и не смог определить, крашеные они или нет. У нее было ангельское лицо — этакая девушка мечты из дома напротив. Волосы ее липли к лицу, шее, плечам, и капли воды играли на мокрой коже разноцветными бликами. Она подняла руки, и тотчас же с полдюжины крошечных разноцветных огоньков слетели к ней из ниоткуда, неся платье из изумрудного шелка. Они накинули его на девушку через голову; странное дело, но одежда не скрывала ее наготу, а только подчеркивала. Она окинула столики взглядом своих кошачьих глаз и склонила голову перед Мэйв. Потом остановила взгляд на мне.
На меня внезапно накатило нечто, такое же несложное, но не дающее ни шанса на сопротивление, как гравитация. Я испытал внезапное стремление вскочить и броситься к ней, сорвать, к чертовой матери, это шелковое платье и утащить ее обратно в воду. Я хотел видеть, как веером колышутся ее волосы под водой, хотел ощущать на себе прикосновение ее обнаженного тела. Я хотел ласкать руками ее нежную грудь, хотел извиваться вместе с ней в теплой невесомости бассейна…
Рядом со мной с шумом сглотнул Билли:
— Это мне кажется или здесь и правда немного потеплело?
— Это она на тебя так давит, — тихо ответил я ему. Губы мои слегка онемели. — Это чары. Это не по-настоящему.
— Ладно, — отозвался Билли без особой уверенности. — Это не по-настоящему.
Он взял стакан и потянулся было к графину, но я перехватил его запястье:
— Нет. Ни есть, ни пить тут нельзя — это опасно.
Билли неловко кашлянул и отодвинулся от стола:
— Ох. Да. Извини.
Девушка тем временем плыла меж столиков, а светящиеся огоньки продолжали суетиться вокруг нее, расчесывая ей на ходу волосы, вдевая в уши серьги с самоцветами, застегивая на шее переливающееся ожерелье… Я невольно следил за их перемещениями, а следовательно, и за ее телом. Не могу сказать, чтобы от этого побуждение броситься к ней сделалось слабее; боюсь, что наоборот, — тем более что теперь до меня доносился аромат ее духов, свежий, как дымка над озером в лунную ночь.
Девушка с зелеными волосами улыбнулась, потом повернулась к Мэйв и присела в реверансе.
— Моя Леди, — произнесла она.
Мэйв по-приятельски взяла ее за руку.
— Джен, — мурлыкнула она, — ты еще незнакома с печально знаменитым Гарри Дрезденом?
Джен улыбнулась, блеснув зубами. Зубы тоже оказались зелеными — ярко-зелеными, как водоросли, шпинат или, скажем, брокколи на пару.
— Только понаслышке. — Она повернулась ко мне и протянула руку, изогнув тонкую бровь.
Я предостерегающе покосился на Билли и поднялся пожать ей руку. При этом мне пришлось лягнуть Билли под столом, чтобы и он не забыл встать, здороваясь с девушкой-сидхе.
Я галантно склонился над рукой Джен. Пальцы ее оказались на ощупь прохладными, влажными. Мне почему-то казалось, что кожа ее должна была чуть сморщиться от воды, но я ошибался. Мне пришлось бороться с желанием коснуться ее кожи губами, но я сумел даже голос сохранить подчеркнуто-нейтральным.
— Добрый вечер, — произнес я.
Зеленоволосая сидхе снова блеснула своими зелеными зубами.
— В вас есть нечто от джентльмена. Что ж, этого можно было ожидать. — Она отняла руку и смерила меня оценивающим взглядом. — И вы высоки. Мне нравятся высокие мужчины.
Я ощутил, как горят мои щеки. Впрочем, это касалось и других частей моего тела.
— Ну что, чародей, я надеюсь, она достаточно красива для тебя? — спросила Мэйв. — Ты даже представить себе не можешь, как много смертных мужчин жаждали обладать ею. И как мало их познали ее объятия.
— Не больше чем на три минуты, — с легкой усмешкой добавила Джен.
Мэйв потянула Джен вниз до тех пор, пока та не опустилась перед троном на колени. Мэйв поиграла ее волнистым зеленым, как весенний лист, локоном.
— Почему бы тебе не согласиться на мое предложение, чародей? Проведи ночь в обществе моей фрейлины. Разве такая цена тебе не приятна?
Мой ответ прозвучал тише, чем мне хотелось бы:
— Вы хотите, чтобы я зачал с ней ребенка? Ребенка, которого вы забрали бы себе?
Глаза Мэйв блеснули. Она наклонилась ко мне:
— Пусть это тебя не беспокоит. Я же чувствую твой голод, смертный. Твое желание. Горячее, как огонь. Так утоли его. Никакая смертная не ублажит тебя так, как это сделает она.
Взгляд мой невольно шарил по телу девушки, задерживаясь на участках обнаженной кожи в складках изумрудного шелка, скользя по ее длинным ногам… Страсть и впрямь разгоралась во мне, дикая и необузданная. Пленительные запахи волной накатывали на меня: аромат ветра и тумана, аромат горячей плоти. От этих запахов в голове роились, вытесняя другие мысли, образы ее нежных рук, ласкающих мою кожу, пронзительно-острого прикосновения ее ногтей, упругого сопротивления мышц рук и ног, обвивших мое тело…
Взгляд Мэйв просветлел.
— Или ее одной тебе мало? Возможно, тебе захочется еще одну? Да хоть меня саму.
На моих глазах Джен прижалась щекой к бедру Мэйв, потом коснулась губами облегающей бедро кожи. Мэйв медленно, чувственно качнула бедрами, слегка изогнула спину.
— Мм… — протянула она. — А можно и больше, если у тебя хватит сил и желания. Выгодную сделку предлагаю, чародей. Мы все будем рады поучаствовать.
Желание, испепелявшее меня изнутри, удвоилось. Две феи… Прекрасные. Нет, не просто прекрасные. Чувственные. Ждущие. Совершенно необузданные, абсолютно страстные. Стоит мне согласиться на сделку, и они превратят для меня эту ночь в такое… О тех вещах, которые будут проделывать со мной Мэйв и ее подружка-фрейлина, можно только в журналах читать.
— Клянусь «Пентхаусом», — пробормотал я. — Вот уж не думал, что нечто подобное может случиться со мной…
— Чародей, — томно вздохнула Мэйв, — я вижу по твоим глазам: ты взвешиваешь последствия. Ты слишком много думаешь. Это лишает тебя сил. Брось думать. Спустись с нами в землю.
Какая-то математически расчетливая часть моего мозга напомнила, что мне нужна эта информация. Одно простое заявление Мэйв скажет, убийца она или нет. Давай же, говорила мне холодная логика. Ведь это не требует от тебя никаких жертв. Разве ты не заслужил немного удовольствия? Пойди на сделку. Получи информацию. Тебя ждут поцелуи, ласки, нежная кожа. Поживи немного — пока не истекло взятое взаймы время.
Трясущейся рукой я потянулся к хрустальному графину и схватил его. Он лязгал о край стакана, пока я наливал из него холодную пузырящуюся воду.
Улыбка Мэйв сделалась шире.
— Гарри, — неуверенно вмешался Билли, — ты же сам говорил, что это опасно — ну, еда и питье от этих фе… от этих людей.
Я поставил графин на место и взял стакан.
Джен потерлась щекой о бедро Мэйв.
— Они ведь совершенно не меняются, правда? — пробормотала она.
— Ни капельки, — согласилась Мэйв. — Все самцы попадаются на одном и том же. Разве это не славно?
Я расстегнул пуговицу своих джинсов, приспустил бегунок молнии на ширинке и вылил холодную воду себе на трусы.
Случаются потрясения приятные. Этот случай к ним никак не относился. Вода оказалась такая холодная, что в ней сами собой вспухали льдинки, словно она пыталась замерзнуть изнутри. Ледяной холод попал именно туда, куда мне было нужно, и все внутри моих джинсов сжалось в животном ужасе. Я невольно вскрикнул, и кожа моя мгновенно покрылась цыпками.
Однако желаемого эффекта я добился. Охватившая меня всего животная страсть разом исчезла. Я смог оторвать взгляд от Зимней Леди и ее фрейлины и привести свои мысли хоть в какое-то подобие нормы. Я еще раз тряхнул головой для верности и снова посмотрел на Мэйв. Меня опять распирало, но на этот раз от гнева, и мне пришлось приложить некоторое усилие, чтобы говорить хоть немного вежливо.
— Мне очень жаль, лапочка, но с вашим предложением у меня выходит пара проблем.
Мэйв капризно сжала губы:
— И каких же?
— Во-первых. Я не собираюсь отдавать вам ребенка. Ни своего, ни чьего угодно. Ни сейчас, ни когда-либо потом. Если бы у вас в голове было хоть немного мозгов, вы бы это поняли.
И без того бледное лицо Мэйв побелело еще сильнее, и она возмущенно выпрямилась на троне:
— Да как ты смеешь…
— Заткнитесь! — рявкнул я с силой, от которой, как мне показалось, содрогнулись стены. — Я еще не закончил.
Мэйв дернулась как от удара. Рот ее открылся, и она изумленно уставилась на меня.
— Я пришел сюда по вашему приглашению и нахожусь под вашим покровительством. Я ваш гость. Но, несмотря на это, вы пытаетесь оплести меня своими чарами. — Я встал и оперся о стол руками, наклонившись в ее сторону. — Мне некогда заниматься всякой ерундой. Вам меня не запугать, Леди. Я пришел сюда только за ответами — но, если вы попробуете и дальше давить на меня, я буду лягаться в ответ. И сильно.
Мэйв явно совладала с охватившим ее гневом. Она откинулась на спинку трона, надув губки и придав лицу загадочное, непроницаемое выражение:
— Ну-ну. Похоже, тебя не так-то просто застать врасплох.
Тишину разрезал новый спокойный мужской голос:
— Я же говорил вам, Мэйв. Вам стоит поучиться мягкости. Вряд ли тот, кто объявил войну Красной Коллегии, спокойно отнесется к тому, что на него давят.
Говоривший вступил в зал через ту же дверь, что и я несколько минут назад, и небрежной походкой двинулся к трону Мэйв.
Это был мужчина лет тридцати — тридцати пяти, среднего роста, в темных джинсах, белой футболке и кожаной куртке. На куртке и лице с одной стороны виднелись какие-то бурые брызги. Голова его была почти лысой, не считая короткого темного ежика пониже затылка.
Он приблизился, и я разглядел его получше. На шее его виднелось клеймо. На коже словно застыла снежинка — белый замерзший шрам. Кожа на половине лица покраснела и чуть распухла, и с этой стороны у него недоставало половины брови и полоски волос у затылка — он обгорел, и совсем недавно.
Подойдя к трону, мужчина опустился на колено, каким-то образом ухитрившись сохранить при этом небрежное достоинство. И протянул Мэйв шкатулку.
— Ты исполнил приказ? — спросила Мэйв с почти детским нетерпением в голосе. — Что задержало тебя так надолго?
— Это оказалось не так просто, как вы мне говорили. Но я все же сделал это.
Зимняя Леди почти вырвала резную шкатулку из его рук; глаза ее возбужденно сияли.
— Познакомься, чародей. Это мой Рыцарь, Ллойд из рода Слейтов.
Слейт кивнул мне:
— Как дела?
— Напряженно, — отозвался я, кивнув в ответ. — Так вы и есть Зимний Рыцарь?
— Пока что да. А вы, как я понимаю, эмиссар Зимы. Задаете вопросы и ведете расследование, так?
— Ага. Вы не убивали Рональда Ройеля?
Слейт звонко рассмеялся:
— Бог мой, Дрезден. Вы ведь не теряете времени даром, да?
— Свою дозу неискренней вежливости на сегодня я исчерпал, — буркнул я. — Так убивали вы его или нет?
Слейт пожал плечами:
— Нет. Честно говоря, я не уверен, что вообще смог бы убить его. Он занимался этими делами гораздо дольше, чем я.
— Он был пожилой человек, — напомнил я.
— Как многие чародеи, — парировал Слейт. — Потрепать ему нервы я мог бы, это точно. Убить его — совсем другое дело.
Мэйв вдруг испустила злобное шипение, неожиданно громкое в наступившей тишине. Она подняла ногу и лягнула Слейта в плечо. Что-то с треском порвалось при ударе; Зимний Рыцарь полетел с помоста вниз, на ближайший столик и сидевших за ним сидхе. Столик опрокинулся, разбросав все, что на нем стояло, и сидевших за ним по сторонам.
Мэйв вскочила с трона, отшвырнув в сторону зеленозубую Джен. Она достала из шкатулки нож, по виду напоминающий обыкновенный, армейский. На лезвии запеклось какое-то черное желеобразное вещество, что-то вроде подгоревшего соуса для барбекю.
— Безмозглая скотина! — возмутилась Мэйв. — Бесполезна! Эта штука для меня бесполезна!
Она швырнула нож в Слейта. Он угодил тому рукоятью чуть выше локтя. Лицо Слейта исказилось внезапной яростью. Он схватил нож, поднялся на ноги и шагнул к Мэйв. Судя по выражению его лица, ничего хорошего ее не ожидало.
Мэйв выпрямилась во весь рост, и лицо ее осветилось какой-то особенной, жуткой красотой. Она подняла правую руку, сомкнув безымянный и большой пальцы, и прошептала что-то на незнакомом мне текучем наречии. Голубое сияние вспыхнуло вокруг ее пальцев, и температура в помещении упала градусов этак на сорок. Она произнесла еще пару слов, щелкнула пальцами, и сияние голубыми мотыльками устремилось навстречу Слейту.
Клеймо в форме снежинки вдруг вспыхнуло ослепительно-ярким светом, и Слейт застыл на полушаге, словно тело его вдруг окаменело. Кожа вокруг клейма посинела, потом побагровела и продолжала темнеть, пока не сделалась почти черной, — со стороны это напоминало снятую замедленной съемкой гангрену. С губ Слейта сорвалось негромкое рычание, и я увидел, как дрожит его тело от усилия в попытке рвануться к Мэйв. Он дернулся и сделал еще шаг.
Мэйв подняла вторую руку. С вытянутого указательного пальца сорвался вихрь. Он пронесся мимо меня, почти не коснувшись, однако у меня перехватило дыхание от холода. Он завился вокруг Слейта, раздув его расстегнутую кожаную куртку. С бровей и ресниц мужчины срывались хлопья изморози. Искаженное гневом лицо его дрогнуло, на нем проступило страдание, и он снова замер на месте.
— Успокойте его, — негромко бросила Мэйв.
Джен скользнула Слейту за спину, охватила его руками за шею и придвинула губы к его уху. Глаза его вспыхнули на мгновение горячей ненавистью, потом веки начали слипаться. Рука Джен медленно скользнула Слейту под рукав куртки и принялась гладить его запястье. Рука его опустилась. Выждав еще секунду-другую, Джен сняла куртку с его плеч. Открывшиеся взгляду руки Слейта оказались крепкими, мускулистыми — и сплошь усеянными отметинами от уколов. Джен протянула руку, и тотчас же очередной светящийся огонек сунул ей в пальцы готовый к инъекции шприц. Джен воткнула его Слейту в руку чуть выше локтя и медленно нажала на поршень.
Глаза Слейта закатились, и он осел на колени. Так и не отрывая губ от его уха, Джен опустилась рядом, обвиваясь вокруг него, словно гибкие водоросли вокруг пловца.
Мэйв опустила руки; ветер и холод унялись. Она провела по лицу дрожащей рукой, отступила к трону и неловко, бочком опустилась на него, не сводя взгляда с безвольного тела Слейта. Скулы ее казались острее, чем прежде, а глаза ввалились. Дрожащими пальцами вцепилась она в подлокотники трона.
— Что это, черт возьми, было? — шепотом спросил Билли.
— То, что здесь считается, похоже, легкой размолвкой. Вставай. Мы уходим.
Я поднялся. Взгляд Мэйв метнулся ко мне. Голос сделался резким, раздраженным:
— Наша сделка еще не завершена, чародей.
— А разговор — да.
— Но я еще не ответила на твой вопрос.
— Можете оставить ответ при себе. Мне он больше не нужен.
— Не нужен? — удивилась Мэйв.
— Не нужен? — удивился Билли.
Я кивнул в сторону Джен и Слейта:
— Вам пришлось напрячь все свои силы только для того, чтобы удержать его на месте. Посмотрите на себя. Вы ослабели, остались практически без горючего, имея дело со своим собственным Рыцарем. — Я начал спускаться с помоста; Билли следовал за мной. — И потом, вы, лапочка, вспыльчивы. Порывисты. Такое чистое убийство, как в случае Ройеля, требует долгой и тщательной подготовки, а это не по вашей части.
Я ощущал, как ее взгляд буравит мне спину двумя ледяными сверлами. Я не обратил на это внимания.
— Я не разрешала тебе уйти, чародей, — ледяным голосом произнесла она.
— А я не спрашивал.
— Я не забуду такой непочтительности.
— Полагаю, что так, — буркнул я. — Невелика потеря. Идем, Билли.
Я толкнул двустворчатую дверь и вышел. Стоило нам обоим оказаться снаружи, как створки с грохотом захлопнулись. Мы оказались в кромешной темноте, и я с замершим от страха сердцем потянулся за своим амулетом.
Призрачный свет моего амулета высветил сначала немного напряженное лицо Билли, а потом и то, что нас окружало. Парадная входная дверь исчезла. На ее месте не осталось ничего, кроме каменной стены.
— Ух ты, — сказал Билли. Он зажмурился, тряхнул головой и снова открыл глаза. — А куда она делась?
Я ощупал стену пальцами, напрягая при этом свои чародейские чувства. Ничего. Самый настоящий камень, никакого обмана.
— А хрен ее знает. Должно быть, эта дверь связывала два не сообщающихся между собой пространства.
— Что-то вроде телепортации?
— Скорее нечто вроде временного входа в Небывальщину, — сказал я. — Или сквозного прохода сквозь Небывальщину в какое-то другое место на земле.
— Как-то неуютно у них здесь. Особенно когда она начала все морозить. Ничего подобного в жизни не видел.
— Никакого самоконтроля, — буркнул я. — Накладывая чары на Слейта, она все свои силы вложила в эти игры с температурой. Даже ребенок и тот справился бы лучше.
Билли негромко хихикнул:
— После всего, что мы там понасмотрелись, любого другого до сих пор трясло бы. Ты ее судишь, как русский судья — фигуристов.
— А даже если и так, — пожал плечами я. — Она сильна, но сила — это еще не все.
Билли покосился на меня:
— А ты смог бы сделать то же, что она?
— Возможно, я предпочел бы огонь.
Брови его поползли вверх: мои слова явно произвели на него впечатление.
— Ты и правда считаешь, что Мэйв не могла быть убийцей?
— Правда, — кивнул я. — Это убийство обставлено настолько чисто, что его сочли несчастным случаем. Мэйв же, совершенно очевидно, руководствуется импульсами. На методичного, дотошного убийцу она явно не тянет.
— А Слейт?
Я покачал головой и нахмурился:
— Насчет его не знаю точно. Он смертный. Нельзя быть уверенным в том, что он не лгал нам. Впрочем, я получил то, что искал, и в придачу еще пару вещей.
— Тогда чего ты хмуришься?
— Потому что все, что я получил, — это новые вопросы. Все советуют мне спешить. Но феям это не свойственно. Они практически бессмертны, им спешить некуда. Однако и Мэб, и Грималкин пытались подгонять меня. И Мэйв тоже пыталась применить ко мне тактику торга под давлением, словно у нее нет времени на что-то поделикатнее.
— Но зачем им это?
Я вздохнул:
— Что-то стронулось с места. Если я не вычислю убийцу, дворы могут сцепиться друг с другом в войне.
— А не этим ли объясняются все эти мотивы Второй мировой в их одежде?
— Угу, но не объясняется то, почему время так поджимает. — Я снова покачал головой. — Задержись мы там подольше, как знать, может, я узнал бы и больше, но обстановочка там становилась слишком нервозной.
— Осмотрительность, осторожность, — согласно кивнул Билли. — Так мы уходим?
— Элиди? — окликнул я.
В волосах моих что-то зашевелилось, и маленький светлячок завис у меня перед носом.
— Можешь вывести нас к моей машине?
Светлячок утвердительно мигнул и полетел в темноту. Я поднял свой амулет и пошел следом.
Мы с Билли не разговаривали до тех пор, пока наша провожатая не вывела нас из подземного лабиринта совсем недалеко от того места, где я оставил «Голубой жучок». Мы двинулись к машине по переулку.
Примерно на полпути Билли схватил меня за руку и дернул себе за спину.
— Гарри, назад! — бросил он и с силой лягнул ближний мусорный бак.
Пустой металлический контейнер врезался в кого-то, спрятавшегося за ним, кого я не заметил. Этот кто-то вскрикнул от боли. Билли шагнул вперед, подобрал слетевшую с бака металлическую крышку и швырнул ее в неясный силуэт незнакомца. Тот вскрикнул еще раз.
Я сделал пару шагов назад, уходя с линии огня, и снова потянулся к своему амулету.
— Билли, — произнес я, — какого черта?
Я ощутил чье-то присутствие у себя за спиной на полсекунды позже, чем требовалось, чтобы уйти из-под удара. Чья-то здоровенная лапища сомкнулась у меня на шее и потянула вверх, заставив привстать на цыпочки.
— Оставь в покое амулет, чародей, и отзови своего спутника! — прорычал голос — женский голос, настоящее контральто. — Отзови его, пока я не свернула тебе шею.

Глава 16

Больно, когда тебя поднимают за шею. Можете поверить мне в этом на слово. Я поднял руки, демонстрируя свою безоружность.
— Оставь его, Билли, — сказал я.
Билли отошел на шаг от светловолосого молодого человека, которого он сбил на землю. Хват всхлипнул и отполз от него на пару ярдов. Его коричневый костюм, явно с чужого плеча, порвался и перепачкался, а желтый синтетический галстук еле держался на порванной резинке. Он прижался спиной к стене дома, и глаза его потрясенно таращились из-под напоминавшей одуванчиковый пух шевелюры.
Взгляд Билли перебегал с той, что продолжала удерживать меня за шею, на Хвата и обратно. Подбородок его упрямо выпятился вперед.
— Гарри? Хочешь, чтобы я убрал ее?
— Подожди минутку, — прохрипел я. — Ладно, я остановил его. Отпустите меня.
Хватка на моей шее ослабла. Снова ощутив землю под ногами, я сделал шаг к Билли и только потом обернулся посмотреть на женщину, которая только что удерживала меня.
Как я и ожидал, это оказалась высокая, мускулистая девица из похоронной конторы. Ее зеленые волосы сбились на сторону, закрывая глаз и щеку. Она сложила руки на груди и нетерпеливо переступила с ноги на ногу.
— Хват? Ты как, ничего?
— Губа разбита, — выдохнул мужчина. — Не страшно.
Женщина кивнула и снова повернулась ко мне.
— Ладно, — сказал я. — Кто вы, черт возьми, такие?
— Меня зовут Мерил, — ответила она. Голос ее прозвучал неожиданно тихо, принимая в расчет ее габариты. — Мне хотелось бы принести вам свои извинения, мистер Дрезден. За то, что ударила вас тогда и сунула в мусорный ящик.
Я удивленно приподнял бровь:
— Вы уверены, что разговариваете с тем, кто вам нужен, Мерил? До сих пор никто и ни за что не просил у меня прощения.
Она отбросила волосы с лица. Они съехали обратно на глаза.
— Мне очень жаль. Я была напугана и действовала необдуманно.
Я переглянулся с Билли:
— Гм, ладно. Мне, правда, кажется, что подстерегать меня в темном переулке не самый удачный способ просить прощения. Впрочем, я плохо знаком с обстоятельствами, так что не мне судить.
Ее рот слегка дернулся, и она встала чуть свободнее.
— Я не знала, где еще вас искать, так что ждала у машины.
— Хорошо, — сказал я. Шея все еще болела в том месте, где ее только что стискивали пальцы Мерил. Пять против одного, что завтра у меня будут синяки. Я кивнул и повернулся уходить. — Извинения принимаются. А теперь, с вашего позволения, у меня дела.
— Подождите. — В голосе ее прозвучала нотка паники. — Прошу вас.
Я остановился и оглянулся на нее.
— Мне нужно поговорить с вами. Всего минуту. — Она сделала глубокий вдох. — Мне нужна ваша помощь.
Еще бы.
— Это очень важно.
Еще бы.
Голова моя снова начала пухнуть от боли.
— Послушайте, Мерил, у меня и так хлопот полон рот.
— Я знаю, — сказала она. — Вы расследуете смерть Рона. Мне кажется, я могла бы вам помочь.
Я прикусил губу. И осведомился:
— Вы были хорошо знакомы с Ройелем?
Она кивнула:
— Я. Хват. Туз. И Лилия.
Я вспомнил фото Ройеля в обществе четырех молодых людей.
— Та девушка с зелеными волосами? Такая хорошенькая?
— Да.
— А где Туз?
— Ему пришлось прямо с похорон спешить на работу. Но мне нужно поговорить с вами насчет Лилии. Она пропала. Боюсь, она попала в беду.
До меня начал доходить смысл подслушанного мною разговора.
— Кто вы?
— Я же сказала. Меня зовут Мерил.
— Очень хорошо. Тогда кто вы такая, Мерил?
Она вздрогнула:
— Ох. Извините. Я не поняла, что вы имели в виду. — Она сделала новую попытку поправить волосы. — Я подкидыш. Мы все подкидыши.
— Кто-кто? — не понял Билли.
— Подкидыши, — сказал я Билли. — Они наполовину смертные, наполовину потусторонние.
— Ага, — кивнул Билли. — И что это значит?
Я пожал плечами:
— Это значит, что им придется выбирать, оставаться ли им смертными или окончательно переселяться в Небывальщину.
— Да, — подтвердила она. — А до тех пор я считаюсь подданной двора, к которому принадлежит мой отец, житель Небывальщины. Зимнего. И остальные тоже. Потому мы и держимся вчетвером. Так безопаснее.
— О… — вздохнул Билли.
— Мерил, — сказал я, — с чего вы взяли, что ваша подруга попала в беду?
— Она ужасно несамостоятельна, мистер Дрезден. Мы с ней снимаем квартиру на двоих. Она не слишком умеет заботиться о себе и редко покидает квартиру надолго — это ее нервирует.
— И что, по-вашему, могло с ней случиться?
— Зимний Рыцарь.
Билли нахмурился:
— С какой стати ему причинять вред подданным его же собственного двора?
Мерил невесело усмехнулась:
— Потому что он имеет такую возможность. Он неравнодушен к Лилии. Все время пугает ее. Ему это нравится. Он был вне себя, когда Мэйв приказала ему уняться. А теперь, когда Рона нет… — Она осеклась и устало опустила голову.
— А Ройель-то с какого бока во все это замешан? — удивился я.
— Он нас защищал. Мэйв мучила нас потехи ради, и мы не знали, куда нам бежать. Рон взял нас под свое покровительство. Никто из Зимних не хотел попадаться ему под руку.
— А ваш отец? — поинтересовался Билли. — Разве он не мог постоять за вас?
Она смерила Билли равнодушным взглядом:
— Мою мать изнасиловал тролль. Даже если бы у него хватало сил помешать Мэйв издеваться над нами, он не стал бы этого делать. Он считает, что и так проявил великое милосердие, не слопав мою мать там же, на месте.
— Ох, — пробормотал Билли. — Извините.
Я нахмурился:
— И теперь, когда Летнего Рыцаря нет, вы считаете, Слейт похитил девушку?
— Кто-то вламывался к нам в квартиру. Такое впечатление, что там боролись.
Я вздохнул:
— Вы связывались с полицией?
Она посмотрела на меня как на умалишенного:
— Ну да, разумеется. Я заявила им, что смертный служитель фей пришел и похитил наполовину смертную топ-модель из Небывальщины. Они все бьются над этим делом.
Мне пришлось признать, что у нее имелись все основания для сарказма.
— Ну, у красивой девушки в этом городе может хватать неприятностей и без сверхъестественных причин. Старые добрые похитители и сексуальные маньяки справляются с этим ничуть не хуже.
Она покачала головой:
— В любом случае с ней что-то случилось.
Я поднял руку:
— Что вы от меня хотите?
— Помогите мне найти ее. Прошу вас, мистер Дрезден.
Я зажмурился. У меня не хватало ни времени, ни сил, ни умственных усилий еще на одно дело. Самым разумным с моей стороны было бы отшить ее раз и навсегда или же пообещать ей сделать все, как она хочет, а потом выбросить это из головы.
— Вы выбрали не самый удачный момент, чтобы обратиться ко мне, — сказал я, ощущая себя последним дерьмом. Я не смотрел ей в лицо — совести не хватало. — Обстановка и так запутаннее некуда; я не знаю даже, смогу ли сам спастись, не говоря уже о вашей подруге. Мне очень жаль.
Я повернулся к машине, но Мерил заступила мне дорогу:
— Подождите.
— Я же сказал вам, — вздохнул я. — Я ничем не могу…
— Я вам заплачу, — сказала Мерил.
Ах да. Деньги.
Я вот-вот останусь без офиса и жилья, а прибыли с работы на фэйри мне не светило. У меня накопилась стопка неоплаченных счетов. Да и продуктами запастись не мешало. Я еще не начал голодать, но был к этому весьма близок.
Я мотнул головой:
— Послушайте, Мерил, я был бы рад…
— Двойную плату, — настаивала она.
Двойную. Плату. Деньги. Я поколебался еще.
— Тройную, — сказала она, полезла в задний карман джинсов и достала конверт. — Тысячу авансом, здесь и сейчас.
Я оглянулся на Хвата, все еще прислонявшегося спиной к стене; тот дрожал и прижимал к разбитой губе носовой платок. Мерил продолжала переминаться с ноги на ногу, уставив взгляд в землю.
Я попытался взглянуть на вещи объективно. От тысячи баксов мне будет не много пользы, если я угроблюсь, отвлекшись на дополнительную нагрузку. С другой стороны, если мне все-таки удастся выбраться из этой заварухи живым, деньги мне пригодятся. Не то слово — будут просто жизненно необходимы. В подтверждение этой мысли в животе моем голодно заурчало.
Мне нужна была работа — но, что еще важнее, мне необходимо было жить в мире с собой. Я сомневался, что смогу с легкостью выбросить из памяти то, как я оставил беспомощную девушку, пусть даже и подкидыша, на растерзание, так сказать, волкам. Люди редко обращаются ко мне за помощью, если их не подталкивают к этому отчаянные обстоятельства. Всего несколько часов назад одно мое присутствие приводило подкидышей в ужас. Если они теперь просят помощи у меня, то лишь потому, что ничего другого им просто не осталось.
И потом, у них есть деньги.
— Черт, черт, черт! — пробормотал я и выдернул конверт у нее из пальцев. — Ладно. Я попробую покопаться, сделаю то, что в моих силах. Но запомните, я ничего вам не обещаю.
Мерил прерывисто вздохнула:
— Спасибо. Спасибо, мистер Дрезден.
— Угу, — кивнул я, полез в карман и достал из него слегка помятую визитную карточку. — Вот номер моего офиса. Позвоните мне, оставьте номер, по которому с вами можно связаться.
Она взяла карточку и кивнула:
— Я не уверена, что смогу расплатиться с вами сразу. Но поверьте, я заплачу, пусть это и займет некоторое время.
— Об этом будем беспокоиться позже, когда все будет в порядке, — сказал я.
Кивнув ей, а потом Хвату, я зашагал по переулку дальше. Билли двинулся за мной, продолжая настороженно коситься на подкидышей.
Спустя несколько минут мы оказались на стоянке перед погребальным бюро. Фонари были погашены, и «Голубой жучок» стоял в полном одиночестве. Угонщиков он, похоже, не интересовал. Надо же, обида какая.
— Итак, что дальше? — спросил Билли.
— Позвоню Мёрфи. Посмотрим, что она сможет рассказать мне про Ллойда Слейта.
Билли кивнул:
— Я могу чем-нибудь помочь?
— Вообще-то, да, — сказал я, подумав. — Возьми телефонную книгу и обзвони больницы. Узнай, не попадала ли в морги Джейн Доу с зелеными волосами.
— Так ты думаешь, она мертва?
— Я думаю, все было бы гораздо проще, если бы так оказалось.
Он поморщился:
— Обзванивать морги? Да их, поди, в Чикаго миллион. Может, от меня будет больше пользы в чем-нибудь другом?
— Добро пожаловать в мир частного сыска. Так ты хочешь мне помогать или нет?
— Ну ладно-ладно, — вздохнул Билли. — Моя машина в квартале отсюда. Вернусь к тебе сразу же, как разделаюсь со звонками.
— Отлично. Скорее всего, я буду у себя. Если нет, ты знаешь, что делать.
Билли кивнул.
— Ты, того, осторожнее, — бросил он и, не оглядываясь, ушел в темноту.
Я нашарил в кармане ключи и шагнул к «жучку».
Я не чувствовал запаха крови до тех пор, пока не подошел к машине вплотную. Сквозь окно в темном салоне на правом переднем сиденье виднелась неясная, более-менее человеческая фигура. Я осторожно обогнул машину и резким движением распахнул пассажирскую дверцу.
Из машины выпала на асфальтовое покрытие стоянки Элейн. Кровь насквозь пропитала ее футболку и волосы с одной стороны, стекая по бокам и проникая в ткань джинсов. Серебряная пентаграмма сияла багровым светом. Руки до локтя были сплошь изрезаны, лицо побелело как мел. Мертва.
Сердце мое колотилось как безумное, когда я склонился над ней, чтобы пощупать горло. Пульс прощупывался, но очень слабо, и кожа казалась на ощупь холодной, восковой. Она пошевелилась:
— Гарри?
— Я здесь. Я здесь, Элейн.
— Пожалуйста, — прошептала она. — Боже, пожалуйста, помоги мне.

Глава 17

Первым делом я уложил Элейн на асфальт и попытался определить тяжесть повреждений. Ее руки были изрезаны в нескольких местах, но самая страшная рана зияла на спине, у левой лопатки, — зловещего вида колотая. Края ее сошлись, но кровь еще не остановилась, и я сильно опасался внутреннего кровотечения.
Я мало чем мог помочь ей в ее нынешнем состоянии, поэтому я поднял ее с земли и уложил обратно в «жучок», потом прыгнул на водительское место и повернул ключ зажигания.
— Держись, Элейн, — сказал я. — Я отвезу тебя в больницу. Все будет хорошо.
Она вяло мотнула головой:
— Нет… слишком опасно.
— Ты слишком серьезно ранена, я сам не справлюсь, — возразил я. — Не бойся, я буду с тобой.
Она открыла глаза.
— Не надо… больницы, — произнесла она с неожиданной настойчивостью. — Меня там найдут.
Я тронул машину с места.
— Черт возьми, Элейн. Что я еще могу сделать?
Она снова закрыла глаза. Голос ее слабел с каждым словом.
— Аврора… Лето… Отель «Ротшильд»… Лифт сзади… Она поможет…
— Летняя Леди? — спросил я. — Ты что, шутишь?
Она не ответила. Я покосился на нее, и сердце мое почти замерло в груди, когда я увидел, как безвольно склонилась набок ее голова. Я врубил передачу, и «жучок» с ревом выкатил на дорогу.
— Отель «Ротшильд», — пробормотал я. — Снова феи. Круто.
Я добрался до отеля — одного из этих шикарных зданий на берегу озера Мичиган. «Жучок» вскарабкался по мощенному фигурными блоками пандусу и остановился на стоянке с задней стороны здания. Я завертел головой в поисках служебного входа, грузового лифта или хотя бы просто двери с табличкой типа: «РЕЗИДЕНЦИЯ ЛЕТНЕЙ ЛЕДИ — СЮДА».
Я ощутил у самого уха неожиданное тепло, и тут же перед носом моим пролетела Элиди и с размаху шмякнулась об окно. Я опустил стекло, и она светлячком устремилась в дальний угол стоянки. Там она зависла на минуту у зияющей в стене темной ниши, а потом свечой ушла в ночное небо, явно считая свою задачу исполненной.
Я вытянул ручной тормоз и выбрался из машины. При стройной фигуре Элейн никак нельзя было назвать перышком. Она обладала крепкой мускулатурой бегуна на длинные дистанции. Сознания она не потеряла, но сил у нее хватило только на то, чтобы обхватить меня руками за шею и склонить голову мне на плечо, помогая вытаскивать себя из машины. Ее била дрожь, и она вся похолодела. Меня продолжали глодать сомнения: может, мне все-таки стоило не слушаться ее и отвезти в больницу?..
Я двигался вперед до тех пор, пока вокруг не сделалось совершенно темно. Как раз когда я собирался положить Элейн на землю, чтобы засветить свой амулет, рядом со мной раздвинулись двери лифта, выплеснув в нишу — это оказался длинный проезд к дебаркадеру — свет и звуки музыки.
В дверях стояла девушка. Пять футов роста, золотые волосы заплетены в косу. На ней была синяя футболка и белый малярный комбинезон, забрызганный чем-то, напоминающим глину. При виде меня с Элейн на руках она приоткрыла свой изящный ротик.
— О нет! — выдохнула она и махнула рукой, приглашая меня в лифт. — Несите ее сюда, быстрее! Ее нужно доставить к Леди.
Мои руки и плечи уже горели от усилий и, казалось, готовы были оторваться, так что я не стал ждать повторного приглашения. Я нырнул в кабину лифта и, задыхаясь, привалился спиной к стенке. Девушка закрыла двери, достала из кармана комбинезона ключ и вставила его в скважину, расположенную на том месте, где полагалось бы находиться панели с полусотней кнопок. Лифт дернулся и пошел вверх.
— Что случилось с Элой? — спросила девушка. Она перевела взгляд с меня на Элейн и прикусила губу.
Эла?
— Понятия не имею. Я нашел ее в таком виде у себя в машине. Она сказала, чтобы я привез ее сюда.
— О, — повторила девушка. — О боже! — Она снова посмотрела на меня. — Вы ведь с Зимними, верно?
Я нахмурился:
— Как вы узнали?
Она пожала плечами:
— Это заметно.
— Я с Зимними только на время. Так сказать, краткосрочный контракт. Можете считать меня независимым специалистом.
— Возможно. И все же вы работаете на Зимних. Вы уверены, что хотите попасть сюда?
— Нет, — честно признался я. — Но я совершенно уверен, что не брошу Элейн до тех пор, пока не удостоверюсь, что она в надежных руках.
— О… — Девушка нахмурилась.
— Эта штуковина может двигаться чуть быстрей?
Плечи мои отваливались, спина ныла, все ушибы хором напоминали о себе, а в довершение всего дыхание Элейн все слабело.
Мне приходилось делать над собой усилие, чтобы не стонать от досады. Жаль, черт возьми, что у этого лифта не было батареи кнопок, — так я хоть мог бы жать на нужную в бессмысленной попытке ускорить его черепаший ход.
Геологическую эпоху спустя двери отворились. То, что я увидел за ними, показалось мне таким же неправдоподобным, как горилла в нижнем белье.
Судя по всему, лифт поднял нас на крышу отеля — если допустить, что крыша эта выходила в самую гущу тропического леса на Борнео. Деревья и кустарник росли здесь так густо, что края крыши я не видел, и хотя шум ночного Чикаго доносился до меня, но как будто издалека, почти заглушенный стрекотом цикад и криками каких-то незнакомых мне животных. Ветер шелестел листвой, а лунный свет, такой яркий, какого я, наверное, в жизни еще не видел, сообщал всему некую жуткую, сюрреалистическую красоту.
— Как хорошо, что я как раз вышла за глиной, — сказала девушка. — Нам сюда.
Она двинулась по тропинке сквозь лес. Я, как мог, старался поспевать за ней с Элейн на руках.
Идти пришлось недолго. Тропинка вильнула в одну сторону, в другую и вывела нас на поросшую травой поляну.
Я остановился и огляделся по сторонам. Нет, не поляну. Скорее это напоминало сад. В центре светился отражением луны небольшой пруд. Там и здесь по лужайке были разбросаны удобные скамейки и камни, приглашающие присесть на них и отдохнуть. В достатке здесь оказалось и скульптур, по большей части мраморных и явно созданных смертными людьми. Часть их была обсажена цветниками, другие стояли между невысокими деревьями. На противоположном берегу пруда виднелось то, что я поначалу принял за особенно корявое дерево. Однако я ошибался. Это было не дерево, а трон, точнее, трон, сделанный из живого дерева. И ствол, и ветви каким-то образом выросли в нужном положении, а корни удерживали все это на месте.
Там и здесь на поляне виднелись люди. Перепачканный краской молодой человек, сосредоточенно прикусив губу, трудился над каким-то портретом. Высокий мужчина, красота и светлые волосы которого выдавали в нем сидхе, отпускал советы стройной девушке, целившейся из лука в мишень из сплетенных ветвей. В дальнем углу лужайки от груды камней, сложенных в форме горна, поднимался дым, и широкогрудый бородатый дядька с густыми бровями и свирепым взглядом, голый по пояс, ритмично колотил по какому-то изделию кузнечным молотом. Отступив от наковальни, он снял с нее зазубренный клинок зловещего вида и сунул его в ведро с серебристой водой.
Приглядевшись к нему внимательнее, я понял, что это не совсем человек. Ниже его мускулистого торса виднелась пара мощных конских ног. Бормоча что-то себе под нос, кентавр нетерпеливо ударил задним копытом по земле. На поверхности воды в ведерке играли разноцветные блики. Красивая печальная мелодия плыла над поляной: чуть в стороне сидела на камне и играла с закрытыми глазами на блокфлейте девушка смертная.
— Где она? — требовательно спросил я. — Где Леди?
Кентавр резко повернул голову на мой голос и испустил неожиданно басовитый рык. Он снова схватил свой молот, описал им круг в воздухе и неторопливым галопом двинулся в мою сторону. Здоровенные копыта гулко топали по земле.
— Зимний? Здесь? Неслыханно!
Я напрягся, прижав к себе Элейн, и сердце мое забилось быстрее. Вид у кентавра был, скажем прямо, довольно кровожадный.
— Эй, здоровяк. Я здесь не для того, чтобы затевать свару.
Кентавр злобно оскалился:
— Ты стоишь здесь с руками по локоть в крови нашего эмиссара и ждешь, чтобы мы тебе поверили?
— Коррик, стоять! — рявкнул высокий мужчина-сидхе.
Кентавр резко затормозил и поднялся на дыбы, молотя передними копытами в воздухе.
— Милорд Талос, — возмущенно взвыл он, — подобную наглость нельзя оставить безнаказанной!
— Уймись, — приказал сидхе.
— Но, милорд…
Мужчина-сидхе встал между мной и кентавром, спиной ко мне. Он был одет в темно-зеленые в обтяжку брюки и свободную белую рубаху навыпуск. Он не сказал больше ничего, и выражения его лица я тоже не видел, но лицо кентавра покраснело, а затем побледнело. Он склонил голову резким движением и, недовольно топоча копытами, пошел обратно к кузнице.
Сидхе — насколько я понял, его звали Талос — повернулся ко мне и смерил меня взглядом своих голубых кошачьих глаз. Светлые, как у большинства сидхе, волосы падали волнистыми прядями ему на плечи. Во всей его внешности сквозила этакая невозмутимая уверенность, сознание своей силы. Почему-то он не казался мне столь чужим, как остальные сидхе, с которыми мне приходилось иметь дело.
— Я надеюсь, сэр, вы не будете судить Коррика слишком строго. А вы, насколько я понимаю, Гарри Дрезден?
— Чтоб мне бегать в его исподнем, если это не так.
Талос улыбнулся. Улыбка казалась на его лице совершенно естественной.
— Раз так, я удостоверяю ваше право на пребывание здесь под защитой Летней короны в соответствии с общепринятыми правилами. Я — Талос, лорд-маршал Летней династии.
— Ну да, очень мило, рад знакомству, — буркнул я. — Послушайте, вам не кажется, что вы могли бы помочь мне спасти жизнь этой женщины?
Улыбка сидхе несколько поблекла.
— Сделаю все, что в моих силах.
Он посмотрел куда-то в сторону и сделал небрежный знак рукой.
Сад мгновенно ожил. Целое облако светлячков спикировало на нас, неся по травинке или мягкому листику. На берегу пруда возникло зеленое, мягкое на вид ложе. Талос вопросительно посмотрел на меня и, дождавшись моего кивка, осторожно забрал у меня Элейн. Мои руки и плечи отозвались на это вздохом облегчения. Сидхе отнес Элейн на ложе из листьев и опустил ее. Закрыв глаза, он коснулся рукой ее шеи, потом виска.
— Слаба, — негромко произнес он. — И холодна. Но в ней еще остались силы. На ближайшее время ее, пожалуй, хватит.
— Не спорю, хотя у вашего народа немного странное представление о времени. Найдите вашу госпожу. Элейн необходимо как можно быстрее показать Леди.
Талос выслушал меня все с тем же непроницаемым выражением лица:
— Она будет здесь, как только придет. Торопить ее — все равно что торопить рассвет.
Я хотел было сказать ему, куда он может засунуть свой рассвет, но сдержался и только стиснул кулаки. Пальцы хрустнули.
Чья-то рука тронула меня за локоть, и девушка — скульптор из лифта — заглянула мне в лицо:
— Прошу вас, сэр. Позвольте предложить вам чего-нибудь выпить или поесть. Из людской пищи, разумеется. Я не стала бы предлагать вам чего-либо другого.
— Черта с два, — сказал я. — Не раньше, чем об Элейн позаботятся.
Стоявший на коленях рядом с Элейн Талос удивленно приподнял брови, но пожал плечами:
— Как скажете. — Он осторожно коснулся кончиками пальцев ее скул и сосредоточенно наклонил голову. — Я в этом не очень силен. Но, по крайней мере, могу сказать, что ей не сделалось хуже.
Я ощутил бесшумную волну энергии — словно морской прибой мягко, но настойчиво пытался оторвать мои ноги от дна. Элейн вдруг глубоко вздохнула, и щеки ее окрасились румянцем. На мгновение она открыла глаза, потом вздохнула и снова закрыла их.
— Талос поддержит ее какое-то время, — сказала девушка. — До тех пор, пока Леди не решит. На протяжении последних лет он охранял Элу, был ее лучшим другом. — Она потянула меня за рукав. — Прошу вас, поешьте все-таки. Что за хозяева мы будем, если гость отказывается от угощения?
В животе у меня снова забурчало, и отдышаться после подъема с Элейн на руках у меня тоже не получалось. Я потянул носом воздух и кивнул. Девушка отвела меня к одной из ближних скамеек и вытащила из-под нее сумку-холодильник. Порывшись в сумке, она протянула мне запотевшую банку колы, маленький пакет картофельных чипсов и длинный сэндвич с мясом. Ни от одного из этих предметов не веяло духом магии фэйри.
— Это лучшее, на что я пока способна, — развела руками девушка. — Сэндвич с холодной индейкой сойдет?
— Выходите за меня замуж, — блаженно выдохнул я, впиваясь зубами в сэндвич.
Следующую пару минут я целиком отдавался примитивнейшему из примитивных наслаждений. Еде. Она никогда не кажется такой вкусной, как в голодное время, а Талос гарантировал мне безопасность в соответствии с общепринятыми правилами, так что отравы я не опасался.
Пока я жевал, девушка придвинула к себе невысокий штатив с неоконченным бюстом молодой женщины; глина еще хранила отпечатки пальцев моей собеседницы. Она окунула руки в плошку с водой и продолжила свою работу.
— Что с ней случилось? — спросила она.
— Понятия не имею, — пробормотал я с набитым ртом. — Она сидела в моей машине в таком виде. Просила привезти ее сюда.
— А почему вы ее послушали? — Она немного покраснела. — Я хочу сказать, вы ведь работаете на наших врагов, верно?
— Из этого не следует, что мы с ними дружны.
Я тряхнул головой и запил последний полупрожеванный кусок большим глотком колы. Блаженство. Я пожевал еще пару секунд, потом, нахмурившись, пригляделся к бюсту, над которым она работала. Лицо показалось мне знакомым. Я вгляделся в него пристальнее.
— Уж не Лилия ли это? — спросил я.
Девушка удивленно уставилась на меня:
— Вы с ней знакомы?
— Заочно, — признал я. — Она ведь из подкидышей, верно?
Девушка кивнула:
— Из Зимних, но она не сошлась с ними. Она пользовалась покровительством Рональда, а иногда позирует нам. — Она лениво махнула рукой в сторону молодого мужчины, увлеченно работавшего над портретом. — Вон, смотрите: там есть еще работы, для которых она позировала.
Я огляделся по сторонам. Из всех окружавших нас статуй две привлекли мое внимание: обнаженные фигуры из белого мрамора. Одна изображала девушку, привставшую на цыпочки и выгнувшуюся дугой, закинув руки за голову. Вторая — ее же, но опустившуюся на колени и с печальным выражением лица вглядывающуюся во что-то, лежащее у нее в ладонях.
— Похоже, здесь ее любили, — заметил я.
Девушка кивнула:
— Она очень деликатная. Очень милая.
— Очень пропавшая, — добавил я.
— Пропавшая? — нахмурилась девушка.
— Угу. Ее подруга просила меня попытаться найти ее. Вам не приходилось видеть ее в последние пару дней?
— Позировать она не приходила, а больше нигде я с ней не виделась. Мне очень жаль.
— Что ж, попытаться стоило.
— Зачем вы ее ищете?
— Я же сказал. Ее подруга, с которой они снимают комнату, попросила меня помочь. Вот я и стараюсь. — Собственно, я почти не покривил душой. С формальной точки зрения я именно продавал свои услуги. У меня сложилось не самое приятное впечатление, что я еще пожалею о том, что взял у Мерил эти чертовы деньги. — На этой неделе я чертовски занят, но постараюсь сделать что смогу.
Девушка нахмурилась, продолжая работать над неоконченным бюстом.
— Вы не похожи ни на кого из тех, кто, как мне известно, работал на Зимних. Мэб обычно предпочитает сотрудников… холоднее, что ли? Голоднее. Жестче.
Я пожал плечами:
— Ей нужен кто-то, кто найдет убийцу. У меня имеется кое-какой опыт.
Она кивнула:
— И все же вы производите впечатление довольно приличного человека. Тем досаднее думать, что вы впутались в дрязги Зимних.
Я вдруг перестал жевать и пристально посмотрел на нее:
— Ох… Адские погремушки.
Она посмотрела на меня, вопросительно изогнув бровь:
— Мм?
Я отложил недоеденный сэндвич:
— Вы ведь она и есть. Вы Летняя Леди.
Тень улыбки коснулась губ девушки, и она наклонила голову. Светлые волосы ее сделались белыми, как у сидхе, пальцы и руки показались вдруг немного длиннее, чем прежде, а черты лица стали очень похожими на Мэйв. Зрачки глаз сделались вертикальными, почти неестественно зелеными. На ней оставались все тот же комбинезон с синей футболкой, заляпанные брызгами глины, только теперь они резко контрастировали с ее светлой кожей и белыми волосами.
— Зовите меня Авророй, — сказала она. — Так будет проще для всех.
— Э… ладно, — пробормотал я и наконец позволил себе дожевать кусок. — Так вы собираетесь прекратить свои игры и помочь Элейн, а, Аврора?
Она покосилась на лежавшую на земле Элейн и озабоченно нахмурилась:
— Посмотрим.
Я стиснул зубы, пытаясь сдержаться:
— Как это — «посмотрим»?
Она посмотрела на меня с равнодушным, нечеловеческим спокойствием:
— Посмотрим, что сделаете вы.
— Вы только, того, на меня не слишком рассчитывайте, — сказал я. — Я в этих делах не особенно силен.
— Вы что, считаете это шуткой, мистер Дрезден? Или игрой?
— Черт подери, какие уж тут игры.
Она тряхнула головой:
— Вот тут вы ошибаетесь. Это игра, только не из тех, что вы знали раньше. Правил этой игры вам знать не положено, да и вообще никто не говорил, что она будет вестись по правилам. Вам известно, почему Мэб выбрала именно вас, а, чародей?
Я испепелил ее взглядом:
— Нет.
— И мне тоже, — сказала она. — А сейчас моя очередь ходить. Почему вы? Должно быть, потому, что она ожидает от вас того, чего не получит от других. Возможно, например, того, что вы принесете Элу сюда.
— Какая разница? — возмутился я. — Элейн ранена. Ваш эмиссар ранен при исполнении обязанностей. Или вы считаете, что ее нужно убрать отсюда?
— Если этого ожидали Зимние, это может быть использовано против меня. Я без двух минут Летняя Королева, но и мне приходится быть разборчивой в использовании силы.
Я фыркнул:
— Мэйв наверняка так не считает.
— Конечно нет, — хмыкнула она. — Она же Зимняя. Она свирепа и беспощадна.
— Ну да. А ваш кентавр — сама мягкость и понимание.
Аврора вздохнула и опустила перепачканные глиной пальцы.
— Надеюсь, вы простите Коррика за вспыльчивость. Обыкновенно он веселее. Сложившаяся ситуация нервирует всех.
— Так-так, — сказал я. — Кстати, для ясности: это ведь была настоящая земная пища, да?
— Да, — подтвердила она. — У меня нет ни малейшего желания посягать на вашу свободу, мистер Дрезден, или каким-либо образом связывать вас.
— Очень хорошо. — Я знал, что лгать мне она не может, поэтому откусил еще кусок от сэндвича и взял пригоршню чипсов. — Послушайте, Аврора, я здесь не для того, чтобы подрывать вашу власть или вообще заниматься саботажем. Я просто хочу, чтобы вы помогли Элейн.
— Я знаю, — кивнула она. — Я вам верю. Но я вам не доверяю.
— С какой это стати вы мне не доверяете?
— Я следила за вами. Вы — наемник. Работаете за деньги.
— Ну да. Надо же мне оплачивать счета и…
Она остановила меня жестом руки:
— Вы заключали сделки с демонами.
— Цена таким сделкам — ломаный грош; ничего такого, что…
— Вы продали себя Леанансидхе в обмен на силу.
— Тогда я был совсем молод, чертовски глуп и к тому же попал в переплет…
Взгляд ее нечеловеческих глаз встретился с моим, проникая мне в самую душу.
— Вы убивали.
Я отвернулся от нее. Мне нечего было сказать на это. Желудок мой сжался, и я отодвинул остатки еды.
Аврора медленно кивнула:
— С самого начала вас задумывали как орудие уничтожения. Как убийцу. Вам известно изначальное назначение крестных родителей, мистер Дрезден?
— Угу, — устало буркнул я. — Крестных родителей выбирают с тем, чтобы ребенок получал наставления религиозного и морального характера.
— Разумеется, — согласилась она. — А ваша крестная, ваша наставница — самое злобное создание из свиты Мэб, уступающее в силе лишь самой Мэб.
Я невесело усмехнулся:
— Наставница? Вот кем, значит, вы считаете, была для меня Леа?
— А разве нет?
— Леа почти не замечала меня — за исключением тех случаев, когда полагала, что сможет от меня что-то получить, — с горечью произнес я. — Остальное время ей было на меня наплевать. Единственное, чему она меня научила, так это тому, что, если я не хочу, чтобы об меня вытирали ноги, мне нужно стать хитрее ее, сильнее ее и приложить к этому все силы.
Аврора подняла на меня взгляд своих прекрасных, кошачьих глаз.
— Да, — сказала она. Невидимая рука все сильнее стискивала мой желудок. — Сильный покоряет, слабый покоряется. Таковы Зимние. Вот чему вы научились от них. — Она приблизила лицо к моему. — Это и делает вас опасным, — продолжала она почти сочувственным тоном. — Теперь поняли?
Я встал и отошел на несколько шагов. Аврора промолчала. Я услышал плеск — она споласкивала руки в тазике.
— Если вы не собираетесь помочь Элейн, скажите сразу. Я отвезу ее в больницу.
— А вы считаете, я должна помочь ей?
— Мне плевать, вы это будете или кто другой! — взорвался я. — Мне важно, чтобы о ней позаботились. Решайте.
— Я уже решила. Теперь ваша очередь.
Я сделал глубокий вдох:
— В смысле?
— Из двух смертных, попавших в этот сад, мистер Дрезден, самые глубокие раны не у Элейн. У вас.
— Черта с два. Так, пара синяков и царапины.
Она тоже встала и подошла ко мне:
— Я имею в виду совсем другие раны.
Она протянула тонкую руку и коснулась моей груди у сердца. Я ощущал тепло ее кожи даже сквозь ткань футболки, и от одного ее прикосновения мне вдруг стало немного легче. Сьюзен пропала много месяцев назад, и, за исключением нескольких покушений на мою жизнь, никто до меня не дотрагивался.
Она посмотрела мне в лицо и кивнула:
— Вот видите? Вы тяжело ранены, мистер Дрезден, и ваши раны не дают вам ни минуты покоя.
— Как-нибудь выживу.
— Верно, — согласилась она. — Только вот так обычно все и начинается. Монстры порождаются болью, скорбью и злостью. В вашем сердце в достатке и того, и другого, и третьего.
Я пожал плечами:
— И что?
— Это делает вас уязвимым. Уязвимым к воздействию Мэб, к таким соблазнам, которые в нормальном состоянии показались бы вам немыслимыми.
— Спасибо, с соблазнами я справляюсь очень даже неплохо.
— Но сколько это еще будет у вас получаться? Вам необходимо исцеление, чародей. Позвольте мне помочь вам.
Я хмуро покосился на нее, на ее руку:
— Как?
Аврора одарила меня легкой печальной улыбкой:
— Я вам покажу. Смотрите.
Ее ладонь прижалась к моей груди чуть сильнее, и где-то в глубине меня словно прорвало плотину. Эмоции вспыхивали буйными красками, складываясь в какую-то безумную радугу. Алый гнев, густо-синий страх, светло-голубая скорбь, болезненно-желтое одиночество, ядовито-зеленое чувство вины… Эта волна захлестнула меня с головой, ослепила ярче разряда молнии, жгучая и прекрасная разом.
Когда она схлынула, на ее место пришло ощущение глубокого, тихого покоя. Мне вдруг сделалось теплее, и боль от ушибов и царапин унялась. Это напоминало тепло от полуденного солнечного света, и с этим теплом мои горести начали испаряться. Мой страх исчез, и я понемногу расслабил мускулы, которые и сам не заметил, как напряг до предела. Некоторое время я купался в этом блаженном тепле, наслаждаясь отсутствием боли.
Когда я пришел в себя, я лежал на спине в траве, глядя на листву и небо в серебряных блестках. Моя голова покоилась на коленях у Авроры — она опустилась на колени у меня за спиной, легко, тепло и мягко положив ладони мне на виски. Боль начала понемногу возвращаться в мое тело, в мои мысли и сердце, словно ядовитый прибой отравленного моря. Я услышал собственный протестующий всхлип.
Аврора заботливым взглядом посмотрела на меня:
— Даже хуже, чем я предполагала. Вы ведь и не подозревали, как вам больно, правда?
У меня перехватило дыхание, и я снова негромко всхлипнул. Все тепло куда-то подевалось, и обрушившийся на меня гнет проблем грозил задавить и задушить.
— Прошу вас, — сказала Аврора, — позвольте мне помочь вам. Давайте заключим сделку, мистер Дрезден. Отдохните. Приостановите свои попытки помочь Зимним. Побудьте здесь немного, а я обещаю унять вашу боль.
На глаза мои навернулись слезы, затуманив зрение. Я вытер лицо руками, пытаясь мыслить здраво. Принять условия этой сделки, вполне возможно, могло бы стоить мне головы. Отказ от предложения Мэб будет означать, что я не помог Белому Совету, а это, в свою очередь, приведет к тому, что они купят мир с Красной Коллегией Вампиров. Дешево, совсем дешево — ценой одного слегка помятого Гарри Дрездена.
— Забудьте, — слабым голосом пробормотал я. — У меня работа, и я ее выполню.
Аврора закрыла на мгновение глаза и кивнула:
— По крайней мере, вы верны своему слову, мистер Дрезден. Ваша честность достойна восхищения. Даже если она направлена в не лучшую сторону.
Я заставил себя сесть и отодвинуться от Авроры.
— Давайте же, — сказал я. — Помогите Элейн.
— Обязательно, — заверила она. — Но в настоящую минуту непосредственной угрозы ее жизни нет, и это займет у меня некоторое время. Прежде мне хотелось бы сказать вам кое-что.
— Хорошо, говорите.
— Много ли рассказала вам Мэб о смерти Рональда?
Я покачал головой:
— Что он мертв. Что нечто, находившееся у него, пропало. Что убийцу нужно найти.
— Она не говорила вам зачем?
Я нахмурился:
— Не совсем.
Аврора кивнула и сцепила руки на коленях.
— Летние завершают приготовления к войне с Зимними.
Я нахмурился еще сильнее:
— Вы хотите сказать, это уже не просто теоретическая возможность? Что это совершенно реально?
— Война может быть только реальной. Утрата Летнего Рыцаря побуждает нас к этому.
— Боюсь, я вас не совсем понимаю.
Она чуть сдвинула свои светлые брови:
— Наши Рыцари обладают значительной силой. Это нелегкое бремя, которое по плечу лишь свободным смертным. Эта сила, так называемая «мантия», является решающим элементом баланса сил между нашими дворами.
— Если не считать того, что ваша исчезла.
— Вот именно.
— Что заметно ослабляет Летних.
— Да.
Я кивнул:
— Тогда какого черта вы затеваете нападение?
— Времена года сменяют друг друга, — сказала Аврора. — Через два дня летнее солнцестояние. Пик нашей силы.
Она не сказала больше ничего, предложив мне самому домыслить до конца.
— Вы считаете, что это Зимние убрали вашего Рыцаря, — сказал я. — И что если вы упустите момент, то будете с каждым днем слабеть все сильнее, тогда как Зимние — лишь набирать силу. Верно?
— Абсолютно. Если у нас и есть шанс на победу, мы должны нанести удар, находясь на пике своей мощи. Это единственный момент, когда наш двор почти равен по силе с Зимним. Иначе время года сменится, и тогда в зимнее солнцестояние уже Мэб и ее орда навалятся на нас. И в таком случае они нас точно уничтожат, а вместе с нами и равновесие вашего, смертного мира. — Взгляд ее зеленых глаз поднялся с ее рук к моему лицу. — Зима, мистер Дрезден. Бесконечная Зима. Боюсь, этот мир будет для вас, смертных, не слишком благоприятным.
Я тряхнул головой:
— Тогда зачем Зимние спешат? Я хочу сказать, стоит им выждать пару дней, и все карты окажутся у них в руках. Зачем им оставлять вам пространство для маневра?
— Я даже не пытаюсь понять логику Зимних, — вздохнула Аврора. — Я знаю одно: им нельзя позволить уничтожить нас. Ради вас же.
— Черт, как все хором пекутся о моих интересах.
— Прошу вас, чародей. Обещайте мне, что вы сделаете все, что в ваших силах, чтобы помешать им.
— Свой лимит обещаний я исчерпал. — Я встал и шагнул в сторону тропы, ведущей к лифту, хотя часть меня отчаянно хотела остаться в тепле и покое, которые предлагала мне Аврора. Потом остановился и зажмурился, собираясь с силами. — Но я вот что скажу. Я собираюсь отыскать убийцу и распутать это дело, и я намерен сделать это до летнего солнцестояния.
Я не стал добавлять: «Потому что, если я этого не сделаю, меня можно считать покойником».
Какой смысл озвучивать то, что ясно и так?

Глава 18

Я убрался из «Ротшильда» к чертовой матери и нашел телефон-автомат. Мёрфи сняла трубку после первого же гудка:
— Дрезден?
— Угу.
— Наконец-то. Все в порядке?
— Мне нужно с тобой поговорить.
Последовала секундная пауза, потом ее голос смягчился:
— Где?
Я потер лоб рукой, пытаясь заставить свой мозг хоть немного работать. Мысли в голове шевелились вяло и как-то не слишком хотели выстраиваться в нужном порядке.
— Не знаю. Где-нибудь на людях, но так, чтобы было не слишком шумно, чтобы слышать друг друга.
— В Чикаго? В это время суток?
— Угу.
— Ладно, — сказала Мёрфи. — Кажется, знаю я такое место.
Она назвала мне адрес, мы договорились встретиться через двадцать минут, и я повесил трубку.
Заруливая на стоянку, я заметил, что вряд ли в стенах «Уолмарта» часто обсуждались мистические убийства, хищения магической силы и вопросы сохранения сверхъестественного баланса. Впрочем, как знать. Черт, насколько я помню, люди-кроты обсуждали свои планы мирового господства с разумными медузами, выходцами с планеты Икс, а также с бестелесными мозгами из туманности Клаатуу именно в примерочных кабинках. Лично я ни за что не стал бы искать их там.
Нельзя сказать, чтобы «Уолмарт» после полуночи был забит толпами народа, но и стоянка оказалась не такой пустой, как в это же время, скажем, у «Ригливилля». Супермаркет работал круглые сутки, а в городе вроде Чикаго всегда найдется народ, делающий покупки ночью. Мне пришлось оставить машину за полряда от входа и идти в магазин по свежему воздуху. Впрочем, внутри оказалось еще холоднее, — наверное, притормаживать мощные кондиционеры на несколько ночных часов не имело экономического смысла.
Секьюрити у входа сонно кивнул мне и предложил взять тележку. Я вежливо отказался и вошел в зал, где меня тут же догнала Мёрфи. Сегодня она нарядилась в спортивную куртку, джинсы и кроссовки; волосы она убрала под черную бейсбольную кепку без эмблемы. Она шагала, сунув руки в карманы, с надменным видом, которого редко ожидаешь от кого-либо такого роста. Мы молча миновали ряд запертых на ночь магазинчиков и устроились в небольшом кафе рядом с отделом деликатесов.
Мёрфи выбрала себе место, с которого она могла бы наблюдать за входом, а я сел напротив, чтобы видеть, что происходит у нее за спиной. Мёрфи, благослови Бог ее доброе сердце, заказала нам по чашке кофе. Я насыпал в свою побольше сахару и сухих сливок, размешал и отпил глоток, ошпарив язык.
— Паршиво выглядишь, — заметила Мёрфи.
Я кивнул.
— Ты об этом хотел поговорить?
К своему собственному удивлению, я кивнул. И отодвинул чашку.
— Я в ярости, Мёрф, — заявил я без всяких преамбул. — Я настолько взбешен, что не могу рассуждать здраво.
— Почему?
— Потому что я облажался, вот почему. Что бы я ни делал, все выходит через задницу.
На лбу ее появилась вертикальная складка.
— Что ты имеешь в виду?
— Эту чертову работу, — буркнул я. — Расследование смерти Ройеля. Столько сопротивления… не знаю, смогу ли я одолеть его. А если я не справлюсь с этим до завтрашнего вечера, все вообще может обернуться адом кромешным.
— Что, клиент не склонен оказывать помощь?
Я горько усмехнулся:
— Черт возьми, насколько я понял, моя клиентка сделала все от нее зависящее, чтобы угробить меня. Причем не самым приятным образом.
— Значит, ты ей не доверяешь.
— Не настолько, чтобы послать ее к чертовой матери. А еще те, кто, по идее, должен со мной сотрудничать, валяют дурака, и я ощущаю себя тем парнем, которого засовывают в ящик к фокуснику. — Я покачал головой. — Ну, чтобы утыкать шпагами. Только на этот раз это не фокус и шпаги настоящие — в любую секунду могут проткнуть меня насквозь. Плохие парни стараются вовсю, чтобы нейтрализовать меня или отдрючить. Хорошие парни считают меня шизанутым, готовым вот-вот пойти вразнос, и вытянуть ответ из них каждый раз — отдельная история.
— Ты считаешь, тебе грозит опасность?
— Я не считаю, — сказал я. — Я это знаю. Да еще какая!
Помолчав, я отхлебнул кофе.
— Итак, — проговорила Мёрфи, — зачем ты хотел меня видеть?
— Затем, что люди, которым полагалось бы меня поддерживать, готовы бросить меня на растерзание волкам. И потому, что единственный человек, который помогает мне по-настоящему, еще настолько зелен, что без няньки ему каюк. — Я поставил пустую чашку на стол. — И потому, что, когда я спрашиваю себя, кому я могу доверять, список получается чертовски коротким. Тебе.
Она со вздохом откинулась на спинку стула:
— Ты собираешься рассказать мне, что все-таки происходит?
— Если хочешь, — отозвался я. — Я знаю, что утаивал от тебя многое. Но только потому, что считал это единственным способом защитить тебя. Ну не хотел я, чтобы это причинило тебе вред, понимаешь?
— Угу, — сказала она. — Понимаю. Это меня и бесит.
Я сделал попытку улыбнуться:
— В этом случае неведение — благо. Если я расскажу тебе все, это будет серьезнее некуда. Даже просто знать об этом для тебя уже будет опасно. И потом, тебе от этого никуда не уйти, Мёрф. Это будет с тобой навсегда.
Она смерила меня серьезным взглядом:
— Тогда зачем ты мне это сейчас рассказываешь?
— Затем что ты давно уже заслужила право это знать. Потому что ты рисковала жизнью ради меня и ради того, чтобы защитить людей от всей этой сверхъестественной нечисти. Потому что общение со мной ставит тебя под угрозу и это может помочь тебе в случае, если что-нибудь случится. — Я покраснел. Мне очень не хотелось сознаваться, но пришлось. — А еще потому, что мне нужна твоя помощь. Очень уж хреново все складывается. Я боюсь.
— Я ведь никуда не денусь, Гарри.
Я устало улыбнулся ей:
— Еще одно. Если ты влезешь в это, тебе надо понять одну вещь. Тебе придется обещать мне, что ты не будешь впутывать в это ни ОСР, ни тем более других копов. Ты можешь копать с их помощью информацию, осторожно использовать их еще для чего-то, но ни в коем случае не для пальбы по демонам.
Она сощурилась:
— Почему, черт побери, нет?
— Потому что активное вмешательство смертных в этот конфликт приведет к ответным действиям сверхъестественного мира, а это будет почище ядерной атаки. Этого не желает никто, и они тоже, так что, если им покажется, что ты пойдешь на это, они могут просто убить тебя. Или подергать за нужные ниточки и добиться того, чтобы тебя уволили, или подставили, или еще чего. Они позволят этому произойти. В общем, это поставит крест на твоей карьере, а может, и жизни, а за компанию с тобой, возможно, и на жизнях других людей. — Я помолчал, дав сказанному дойти до ее сознания. — Ты все еще хочешь, чтобы я тебе рассказал?
Она зажмурилась на мгновение, потом кивнула:
— Валяй.
— Ты уверена?
— Угу.
— Ладно, — сказал я.
И выложил ей все. Это заняло некоторое время. Я рассказал ей про Джастина и про Элейн. Рассказал ей про игры и интриги в сверхъестественном мире. Рассказал про войну, которую развязал я из-за того, что Красная Коллегия сделала со Сьюзен. Рассказал про фэйри и убийство Ройеля.
И конечно, мне пришлось поведать ей про Белый Совет.
— Вот бесхребетные, самонадеянные сукины дети, — не выдержала Мёрфи. — Что, черт подери, они о себе возомнили, продавая своих вот так?
Какая-то часть моего сознания с радостью согласилась с этими ее словами.
Она возмущенно фыркнула и тряхнула головой:
— Позволь-ка, я правильно поняла? Ты развязал войну между этим вашим Советом и Красной Коллегией. Для победы Совету необходима поддержка фэйри. Но они ее не получат, пока ты не найдешь убийцу и не вернешь украденное добро…
— Волшебную мантию, — поправил я ее. — Силу.
— Ну, волшебное что бы это ни было, — согласилась Мёрфи. — В общем, если ты не сделаешь этого, твой Совет поднесет тебя вампирам на блюдечке с голубой каемочкой. Так?
— Угу, — кивнул я.
— И если ты не сделаешь этого до солнцестояния, фэйри передерутся между собой?
— И тогда будет уже все равно, кто победит, а кто проиграет. Эль-Ниньо по сравнению с этим покажется мягким, как ранняя оттепель.
— И тебе нужна моя помощь.
— Ты ведь уже расследовала убийства. Ты разбираешься в этом лучше меня.
— Это точно. — На лице ее мелькнула тень улыбки. — Послушай, Гарри. Если хочешь узнать, кто убил, для начала лучше выяснить, зачем он это сделал.
— Что — зачем?
— Зачем убивал. Зачем кому-то было устранять Ройеля.
— А, точно, — согласился я.
— И зачем было кому-то пытаться убрать тебя вчера в парке.
— Это мог быть почти кто угодно, — возразил я. — Да и сама попытка вышла довольно топорной, если уж на то пошло.
— А вот и нет, — заявила Мёрфи. — Грубой — да, но вовсе не такой уж глупой. Я ведь, знаешь, после давешнего разговора покопала кое-чего.
Я хмуро покосился на нее:
— И как, нашла что-нибудь?
— Ага. Выяснилось, что за последние три дня имели место два вооруженных ограбления — сначала в пригороде Кливленда, а потом на заправке в Индианаполисе — то есть на полпути в Чикаго.
— В этом нет ничего необычного.
— Это не так, — возразила она. — Ничего необычного, если не учитывать, что в обоих случаях кого-то похитили с места преступления и в обоих случаях системы видеонаблюдения выходили из строя с первой же секунды ограбления. Свидетели в Индиане идентифицировали налетчицу как женщину.
Я присвистнул:
— И впрямь похоже на нашу даму-вурдалака.
Мёрфи кивнула, крепко сжав губы.
— Как думаешь, у тех, кого она похитила, есть шанс остаться в живых?
Я покачал головой:
— Сомневаюсь. Скорее всего, она их сожрала. Вурдалаку требуется от сорока до пятидесяти фунтов мяса в день. А то, что от них осталось, она, скорее всего, кинула туда, где это растащат дикие звери. Она умеет заметать следы.
Мёрфи снова кивнула:
— Так я и думала. Вообще подобные инциденты имели место на протяжении последних двадцати лет. У меня ушло некоторое время на то, чтобы свести их воедино, зато тогда выявилось еще одно: трижды нечто подобное происходило в связи с операциями некоей наемной убийцы, называющей себя Тигрицей. Один мой знакомый фэбээровец сказал, что ее подозревают в нескольких убийствах в районе Нового Орлеана и что, по мнению Интерпола, она выполняла также заказы в Европе и Африке.
— Значит, наемный убийца, — сказал я. — А кто заказчики?
— Исходя из того, что ты мне сказал, я бы ставила на вампиров. Они единственные окажутся в выигрыше от твоей смерти. Ведь если они тебя накроют, Совет, вероятно, запросит мира, верно?
— Возможно, — кивнул я, хотя сам не был в этом уверен. — Но если именно они всё это задумывали, то выбрали на редкость неудачный момент. Две ночи назад они устроили Пёрл-Харбор целой группе чародеев где-то в России, и Совет буквально взбешен этим.
— Скорее всего, они вычислили, что, если твое расследование приведет к убийце Ройеля и Совет договорится с фэйри, вампирам придется биться не на жизнь, а на смерть. Так что убить тебя прежде, чем это произойдет, с их стороны вполне логично.
— Логично, если не считать того, что в тот момент я еще не участвовал ни в каком расследовании.
Мёрфи покачала головой:
— Хорошо бы свести тебя с нашими портретистами, составить ее фоторобот.
— Не думаю, чтобы это сильно помогло. Сначала она была в гриме, и я не слишком приглядывался к ней. А когда взглянул внимательнее, она походила скорее на персонажа из японских мультиков-ужастиков.
Она опустила взгляд на свой остывший кофе.
— Раз так, нам ничего не остается, кроме как ждать. У меня есть еще пара источников информации, но я не слишком на них полагаюсь. Я дам тебе знать, если что.
Я кивнул:
— Даже если мы ее найдем, это мало поможет в этих разборках фэйри.
— Тоже верно, — согласилась она. — Можно я задам тебе несколько вопросов? Может, я замечу что-нибудь, что ты пропустил.
— Валяй.
— Эта штучка с ручкой… как, ты сказал, ее звали? Мэйв?
— Угу.
— Насколько ты доверяешь своей интуиции в отношении ее? В смысле, что это не она убила Ройеля?
— Почти уверен.
— Но не совершенно.
Я задумчиво сдвинул брови.
— Нет, — сказал я наконец. — Фэйри здорово умеют дурить голову. Не совершенно.
Мёрфи кивнула:
— А Мэб?
Я потер начавший уже снова зарастать подбородок:
— Она ни разу не заявила прямо, что непричастна к смерти Ройеля, но я сомневаюсь в том, что убийца — она.
— Что заставляет тебя считать так?
— Ну, не знаю.
— А я знаю. Она могла выбрать кого угодно представлять ее интересы, но выбрала тебя. Если бы она хотела замести следы, ей имело бы смысл поручить это кому-нибудь менее опытному и настойчивому. Во всяком случае, не такому упрямому ослу, как ты.
Я обиженно насупился:
— Почему «ослу»? Я просто не люблю оставлять дела незавершенными.
— Ты просто не знаешь, что такое «сдаваться», балбес, — фыркнула Мёрфи. — В общем, ты меня понял.
— Угу. Пожалуй, не лишено логики.
— Ладно, а как насчет этой Летней девицы?
Я вздохнул:
— Как-то все это с ней не вяжется. Она добрее всех фэйри, которых мне доводилось встречать до сих пор. Она могла вести себя со мной на редкость неприятно, но не стала.
— Тогда как насчет другого смертного? Зимнего Рыцаря?
— Это опасный, злобный тип, изрядно подсевший на героин. Я вполне могу представить себе его, сбрасывающего Ройеля с той лестницы. Но не уверен, что он достаточно умен, чтобы научиться магическим трюкам, необходимым, чтобы похитить мантию. Он производит впечатление типа, который сначала действует, а потом уже думает. — Я тряхнул головой. — Впрочем, у меня на очереди разговор еще с тремя феями.
— С Летней Королевой и обеими Матерями, — кивнула Мёрфи. — И когда ты собираешься повидаться с ними?
— Сразу, как только придумаю, каким образом это сделать. Из них всех Леди ближе всего к миру смертных. Их и найти, соответственно, проще. А вот Королевы, равно как и Матери, обитают в Небывальщине. Чтобы наведаться туда, придется найти провожатого.
Мёрфи удивленно приподняла бровь:
— Провожатого?
Я поморщился:
— Угу. Ужас как не хочется, но все идет к тому, что придется мне заглянуть в гости к моей крестной.
— Ты это серьезно? Твоя крестная — фея?
— Долго рассказывать, — буркнул я. — Ладно, пора двигать. Если бы ты…
Свет в магазине внезапно погас.
Сердце мое замерло в груди. Секундой спустя включились огни работающего от аккумуляторов аварийного освещения, в свете которого стал виден серебристо-серый туман, вползавший в магазин сквозь входные двери. Клубы его окутали застигнутую врасплох кассиршу, и та обмякла, приоткрыв рот и без выражения глядя в пространство.
— Боже праведный, — прошептала Мёрфи. — Гарри, что происходит?
Я уже выбрался из-за столика и схватил со стола солонку, а вторую такую же — с соседнего.
— Неприятности. Иди за мной.

Глава 19

Первым делом я попытался выбраться из магазина через выход на стоянку, но туман, как выяснилось, сочился и с той стороны.
— Черт! Здесь не выбраться.
Лицо Мёрфи побледнело еще сильнее, когда какой-то молодой человек бросился из зала к дверям выхода. Стоило ему попасть в клубы тумана, как шаги его замедлились. Он остановился и принялся с озадаченным видом озираться по сторонам; плечи его поникли.
— Боже праведный, — повторила шепотом Мёрфи. — Что это, Гарри?
— Идем к служебным выходам, быстро! — Я потянул ее за руку и почти сразу же перешел на бег. — Мне кажется, это мозговой туман.
— Тебе кажется?
Я хмуро оглянулся на нее через плечо:
— Я никогда еще не видел такого. Только слышал. Эта штука выключает твою голову — память, способность думать, все. Это запрещено законом.
— Законом? — удивилась Мёрф. — Каким, интересно?
— Законами магии, — пояснил я.
— Ты ничего не говорил ни о каких таких законах, — возмутилась Мёрфи.
— Если выберемся отсюда живыми, расскажу… как-нибудь.
По длинному проходу между торговыми полками мы бежали в заднюю часть зала. Слева кухонная утварь… за ней сезонная распродажа… продовольственные товары справа… Мёрфи резко остановилась и, сорвав крышку с ящичка пожарной сигнализации, дернула рычаг вниз.
Я с надеждой огляделся по сторонам, но ничего не произошло.
— Черт, — пробормотала Мёрфи.
— Попытаться стоило. Послушай, с попавшими в туман все будет в порядке, как только он рассеется; у тех, кто это устроил, — кем бы они ни были — нет причин вредить им, если нас здесь не будет. Надо пробиться к служебному выходу и убираться отсюда.
— Куда мы пойдем?
— Не знаю, — признался я, устремляясь дальше по проходу. — Но в любом месте, полагаю, лучше, чем там, где плохие парни решили ворваться и захватить сотню заложников, верно?
— Да уж, — согласилась Мёрфи. — Убраться отсюда — это мне нравится.
— Правда, готов поспорить, что плохие парни тоже рассчитывают на это и подстерегают нас в темном переулке. У тебя с собой?
Мёрфи уже доставала из-под куртки свой старый добрый кольт 1911 года:
— Обижаешь.
Я заметил, что руки ее чуть дрожат.
— Что, новая пушка?
— Старый, надежный. Ты же сам говорил мне, что от магии современные навороченные штучки заклинивает.
— Ну, револьвер-то еще надежнее.
— Может, посоветуешь мне камнями и палками кидаться, а, умник?
— На себя посмотри, — парировал я и тут заметил табличку «Посторонним вход запрещен». — Сюда, — бросил я, устремляясь к ней. — Попробуем выйти сзади.
Дверь под табличкой оказалась двустворчатой. Я добежал до нее и с разбегу распахнул створки. Прямо передо мной клубилась серая стена тумана, и я резко подался назад, пытаясь затормозить. Если бы я коснулся этой гадости, то не успел бы даже пожалеть об этом. Я споткнулся в футе от нее и упал бы вперед, не поймай меня Мёрфи за шиворот и не дерни назад.
Мы попятились обратно в зал.
— Нам так не выбраться, — сказала Мёрфи. — Может быть, они не хотят нигде тебя подстерегать. Может быть, они просто хотят одурманить тебя газом и убить, пока ты будешь в беспомощном состоянии.
Я обвел взглядом магазин. Холодная серая завеса медленно и неуклонно продвигалась вперед, расползаясь во все стороны.
— Похоже на то, — пробормотал я. И кивнул в сторону узкого прохода между полками с автомобильными запчастями. — Сюда, быстро!
— А что там? — спросила Мёрфи.
— Укромное место. Мне нужно выстроить защиту от этого тумана.
Мы добежали до конца прохода, где было чуть просторнее, и я кивнул Мёрфи:
— Здесь. Стой на месте, ближе ко мне!
Она послушалась, но я видел, как ее трясет.
— Зачем?
Я оглянулся. Туман добрался до дальнего конца прохода и медленно полз к нам.
— Я очерчу вокруг нас магический круг. Он не пропустит к нам туман. Только не заступи за него — ни единой частью тела.
— Гарри… — Голос Мёрфи сделался напряженнее, выше. — Гарри, эта штука приближается.
Я встряхнул солонки и принялся сыпать соль узкой полоской по кругу — диаметром примерно фута три. Описав круг, я замкнул его небольшим усилием воли, и вокруг нас с легким хлопком возник невидимый барьер. Я распрямился и, затаив дыхание, принялся ждать, пока туман коснется его. Ждать пришлось недолго — не больше пары секунд.
Туман накатил на барьер и принялся обтекать его с двух сторон, словно тот был сделан из прозрачного плексигласа. Мы с Мёрфи перевели дух.
— Ух ты, — прошептала она. — Это что-то вроде силового барьера, да?
— Защищает только от магических энергий, — ответил я, хмуро озираясь по сторонам. — Если сюда явится кто-нибудь с пистолетом, нам придется хреново.
— И что нам делать?
— Мне кажется, я смогу защититься — застать нас врасплох им пока не удалось. Но мне нужно наложить на тебя чары.
— Чего-чего?
— Ну, чары — кратковременное заклятие. — Я ощупал рубаху и нашел потрепанный край с торчавшей из него ниткой. — Еще мне нужны твои волосы. — Я потянул за нитку, выдергивая ее из рубахи.
Мёрфи подозрительно нахмурилась, но все же сунула руку под кепку и бесцеремонно выдернула несколько золотых волосков. Я взял их у нее и сплел вместе с ниткой.
— Дай мне левую руку.
Она послушно протянула мне руку. Пальцы ее сильно дрожали, и я ощутил это, когда обхватил их своими.
— Мёрф, — сказал я. Она опасливо озиралась по сторонам. — Кэррин.
Она подняла на меня взгляд. Сейчас она еще сильнее казалась маленькой девочкой.
— Помнишь, что я говорил тебе вчера? — спросил я. — Ты была ранена. Но все пройдет. Все будет хорошо.
Она крепко зажмурилась:
— Мне страшно. До тошноты страшно.
— Все пройдет.
— А если нет?
Я сжал ее пальцы.
— Тогда я лично буду дразнить тебя до самого гроба, — пообещал я. — Я буду называть тебя трусливой девчонкой и неженкой перед всеми, кого ты знаешь. Буду привязывать к твоей машине кружевные бантики, прятаться на стоянке у управления, свистеть и улюлюкать. Каждый. День.
Мёрфи захлебнулась. Она открыла глаза — в них злость мешалась с весельем.
— Ты только не забывай: пистолет-то у меня.
— Вот и хорошо. Не размахивай руками, ладно?
Дрожь в ее руках не прекратилась, но сделалась заметно слабее. Я намотал ей на палец сплетенную с волосками нить.
Мёрфи, держа пистолет наготове, вглядывалась в туман.
— Что ты делаешь?
— Такие заклятия, как этот туман, чертовски вредные, — пояснил я. — Они касаются тебя, забираются внутрь. Поэтому я строю тебе защиту. Левая половина тела принимает энергию. Вот я и блокирую ее от проникновения в нее тумана. Вяжу узелок на палец, чтобы ты не забывала этого.
Я завязал нить узлом, но не затягивал его. Потом достал из кармана перочинный нож и уколол лезвием подушечку большого пальца на правой руке. Потом покосился на Мёрфи, пытаясь очистить мысли для наложения заклинания.
Она ответила мне неуверенным взглядом:
— Знаешь, я никогда не видела тебя за такой работой. Не видела, как ты делаешь это. Раньше.
— Все в порядке, — заверил я ее и на опасно долгую секунду встретился с ней взглядом. — Не бойся. Я знаю, что делаю.
Уголок ее губ скривился в подобие улыбки, и глаза ее заблестели на мгновение. Она кивнула и снова принялась вглядываться в клубящийся туман.
Я зажмурился на мгновение и сконцентрировался для заклинания. Это оказалось нетрудно: мы и так находились внутри круга. Воздух сгустился вокруг моей кожи, поставив дыбом волоски на руках.
— Memoratum, — шепнул я, прикоснулся к узлу каплей крови из пальца и затянул его. — Defendre memorarius.
Энергия устремилась от меня в заклинание, свилась вихрем вокруг нити и растеклась по телу Мёрфи. Рука ее покрылась на мгновение гусиной кожей, и у нее перехватило дыхание. Она негромко охнула. Я посмотрел на нее с опаской:
— Мёрф? Ты в порядке?
Она покосилась на свою руку, потом снова на меня:
— Ух ты. Ага.
Я кивнул и достал свою пентаграмму. Цепочку от нее я намотал на левую кисть так, чтобы серебряная звезда лежала на костяшках пальцев.
— До сих пор нам везло. Будем надеяться, повезет и еще немного. Пошли, к черту, отсюда.
— Погоди-ка, ты что, не уверен, что это сработает?
— Сработает. Должно сработать. В теории.
— Супер. Может, нам лучше остаться здесь?
— Эй, ты что, шуток не понимаешь?
Мёрфи кивнула:
— Ладно. Откуда мы узнаем, что это сработало?
— А вот сейчас выйдем из круга, и если мы не окажемся на седьмом небе, значит все получилось.
Она крепче сжала своей заговоренной рукой рукоятку пистолета.
— Вот почему мне так нравится работать с тобой, Дрезден. Стопроцентная уверенность.
Я легонько ткнул круг носком ботинка, добавив усилие воли, и круг с едва слышным хлопком исчез. Серый туман заполз внутрь и заклубился вокруг нас.
Он полз по моей коже струями холодного жирного масла. Почему-то это липкое, противное прикосновение показалось мне смутно знакомым, правда стряхнуть его мне все равно хотелось. Я сосредоточился на пентаграмме — ее вес на руке успокаивал, вселял уверенность, напоминая о годах учебы и работы, дисциплины и практики, которые она олицетворяла. Я гнал липкий туман прочь из головы, решительно отталкивал его от своего восприятия. Слабые голубые звездочки разрядов заискрились на цепочке амулета, на остриях пятиконечной звезды, а потом исчезли — а вместе с ними и следы тумана в моем сознании.
Мёрфи внимательно посмотрела на меня:
— Эй, ты в порядке? Вид у тебя был такой, будто ты сейчас брякнешься в обморок.
— Я в порядке, — кивнул я. — А ты?
— Угу. Я ничего такого не ощутила.
Черт. Я вполне неплохой чародей… иногда.
— Идем. Туда, через отдел садового инвентаря.
Из нас двоих пистолет был у Мёрфи — она и шла первой. Я стрелял глазами по сторонам в поисках возможной угрозы с флангов. Мы миновали покупателя и продавца — оба прижимались к стене, у которой пытались укрыться от тумана. Теперь они стояли с удивлением на лице, ни на чем не фокусируя взгляд. Еще один покупатель, пожилой мужчина, стоял посреди прохода, опасно покачиваясь.
— Осторожнее, сэр… Вот так. — Я помог ему сесть, пока он не упал.
Следующая продавщица тоже смотрела в пространство; голубая блузка ее была заляпана чем-то темным — судя по запаху, удобрением. Мы не стали задерживаться около нее, а поспешили к дверям, ведущим в отдел садовых принадлежностей.
Наверное, я все-таки заметил что-то краем глаза, а может, сработали мои инстинкты, потому что я ринулся вперед, мимо Мёрфи — в дверной проем и полную клубящегося тумана темноту за ним. Что-то с силой ударило меня ниже поясницы и швырнуло на пол. Мгновением спустя я врезался в него лбом, из-за чего в глазах вспыхнул яркий призрачный свет. Боль, правда, была никакая не призрачная, а самая что ни на есть настоящая.
Я перекатился на спину и увидел, как продавщица, мимо которой мы только что прошли, схватила с полки зловещего вида вилы и швырнула в меня. Я сделал неуклюжую попытку отползти в сторону. Стальные острия вил пронзили мне рубаху, больно дернули кожу на боку и лязгнули об пол. Я перекатился дальше и попытался лягнуть чертову тетку под колени. Она с неожиданной ловкостью увернулась, зато я получил наконец возможность разглядеть ее лицо. То самое — вурдалак в маске человека, которого я видел под дождем из жаб. Тигрица.
Ее нельзя было назвать ни особенно симпатичной, ни какой-то необычной — так, ничего особенного. Средний рост, среднее сложение, не слишком волнующие черты, ничего экстравагантного. Волосы каштановые, прическа невыразительная. Синие джинсы, заурядная рубаха, форменная куртка. Все как у людей.
Вот только пистолет, который она тянула из-под куртки, заслуживал отдельного внимания — короткоствольный револьвер; судя по тому, с каким усилием она поднимала его, довольно тяжелый и, следовательно, крупнокалиберный. Я попытался выстроить щит, но сил, которые я и так расходовал на защиту от тумана, явно не хватало, да и удар головой замедлял меня. Не то чтобы слишком замедлял, но и этого хватило бы, чтобы покончить со мной раз и навсегда.
Меня спасла Мёрфи. Когда Тигрица уже навела револьвер на меня, Мёрфи ударила по его стволу рукоятью своего пистолета и, широко расставив ноги, сделала левой рукой что-то этакое.
Мёрфи серьезно занимается айкидо, так что знает такие штучки. Тигрица завопила. Не по-девичьи — типа ой-как-больно-дурак! — но злобно, пронзительно. Такой крик можно ожидать от хищной птицы. Что-то треснуло, порвалось, потом грянул оглушительный выстрел, запахло порохом, и револьвер полетел по полу.
Вурдалак схватил было вилы, но Мёрфи без труда увернулась и, крякнув от натуги, швырнула Тигрицу на полку с цветочными горшками.
— Лечь лицом на пол! — рявкнула Мёрфи, не давая той опомниться. — Вы арестованы! Вы имеете право хранить молчание…
Вурдалак изменился. Кожа в уголках рта лопнула, отчего рот казался открытым неестественно широко, острые зубы оскалились, клыки удлинились. Плечи рывком вывернулись, сделавшись более сутулыми и одновременно широкими. Одежда трещала по швам по мере того, как все тело меняло свои пропорции. Пальцы удлинялись на глазах, ногти превращались в хищные когти до тех пор, пока не сделались похожими на садовые тяпки с соседней полки. В воздухе запахло мерзкой гнилью, разложением и еще какой-то гадостью.
Кровь отхлынула от лица оцепенело наблюдавшей за этими превращениями Мёрфи. Думаю, доведись ей схватиться с обычным вооруженным мордоворотом, она не сплоховала бы. Но вурдалак мало напоминал обычного мордоворота, так что и результат вышел иной. Я видел, как страх заползает в нее, проникая сквозь шрамы, что оставил на ее душе год назад один съехавший с катушек призрак. Глаза ее наполнились паникой, дыхание перехватило, когда демон из безумного сна выбрался из груды черепков, расправил когти и испустил зловещее шипение. Ствол пистолета заплясал в руках Мёрфи из стороны в сторону. Я пытался подняться на ноги и вмешаться в события, но в ушах все еще звенело от удара, и неослабевающее давление тумана сковывало движения.
Должно быть, Тигрица увидела охвативший Мёрфи страх.
— Коп, значит? — хихикнул вурдалак. Слюна капала с его клыков, стекая по подбородку. Стуча когтями по полу, он медленно двинулся к Мёрфи. — Может, напомнишь мне, что я имею право на адвоката?
Мёрфи испустила негромкий, полный ужаса звук.
— Такая большая пушка — у такой крошечной девчушки, — хихикнула Тигрица. — Как ты сладко пахнешь! Я как раз проголодалась. — Она не спеша подбиралась к Мёрфи, продолжая хихикать своим диким, нечеловеческим голосом. — Может, мне стоит позволить тебе арестовать меня. Подождать, пока мы не окажемся в машине. Если от тебя так сладко пахнет, могу представить, какова ты на вкус…
Пожалуй, ей не стоило смеяться.
Взгляд Мёрфи прояснился и окреп. Пистолет в руках перестал дрожать.
— На-кась выкуси, сука! — рявкнула Мёрфи и открыла огонь.
Вурдалак снова вскрикнул — на этот раз от боли и удивления. Пули не отшвырнули его назад — так бывает только в кино и комиксах. Настоящие пули пробивают тело насквозь, почти не задерживаясь на пути. На груди не было видно ни одного зияющего кровоточащего отверстия, однако на спине внезапно расцвели алые цветы, забрызгав кровавой росой растения на полке.
Вурдалак раскинул руки и с визгом отпрянул назад, на полку.
Мёрфи продолжала стрелять.
Вурдалак пошатнулся и упал лицом вниз в черепки, продолжая биться и дергаться, расшвыривая горшки и цветы, рассыпая по полу пакетики семян и землю.
Мёрфи продолжала стрелять.
Громко клацнул опустевший затвор. Вурдалак перекатился на спину. Краденая форменная куртка продавца зияла отверстиями и пропиталась кровью. Чудище хрипело и булькало, плюясь алыми брызгами. Оно снова зашипело и с умоляющим видом подняло руки.
— Хватит, — прохрипела Тигрица. — Не надо больше. Ты победила. Сдаюсь.
Мёрфи выдернула пустую обойму, загнала в пистолет свежую и снова изготовилась к стрельбе. Голубые глаза ее твердо, беспощадно смотрели на вурдалака сквозь мушку прицела.
Она не видела выросшую из тумана справа от нее неясную тень — массивную, освещенную лишь аварийной лампой футах в тридцати от нас. Я сделал усилие и все-таки поднялся на ноги.
— Мёрф! — крикнул я. — Справа!
Мёрфи резко оглянулась и тут же метнулась влево, а плитка на месте, где она только что стояла, разлетелась керамическими брызгами под упавшей на нее садовой мотыгой. Вурдалак отполз назад и исчез в тумане, оставив за собой большую лужу крови. Мёрфи успела выстрелить в неясную тень и тут же пригнулась, когда другая массивная лапища едва не снесла ей голову лопатой.
Из тумана вывалился с лопатой в руке не кто иной, как мистер Грум собственной персоной — двенадцатифутовый огр с почти красной кожей. Не сбавляя шага, он ухватил двадцатигаллонный цветочный горшок и легко, как снежок, швырнул его в Мёрфи. Она успела нырнуть за штабель пустых поддонов, и горшок разбился об него, осыпав ее градом черепков.
Я уже говорил, кажется, что магия против огров бессильна. Я поспешно огляделся по сторонам и увидел огромный пластиковый мешок декоративных шариков из матового стекла.
— Эй, дылда! — крикнул я. — Ты, урод краснокожий!
Голова Грума повернулась ко мне со скоростью, какой я никак не ожидал от создания с такой толстой шеей, и его и без того небольшие глазки сощурились еще сильнее. Он взревел диким зверем и бросился ко мне, шлепая босыми лапищами по полу.
Я разорвал мешок и высыпал его содержимое под ноги огру. Голубовато-зеленые шарики волной выплеснулись на пол. Грум наступил на них всей ступней… и ничего не произошло. Он сделал еще шаг ко мне, и, когда его лапища оторвалась от пола, я увидел под ней пятна стеклянной пыли.
Вот черт! Повернувшись, я бросился бежать. Лапищи Грума гулко шлепали по полу, почти не отставая. Я услышал, как Мёрфи снова открыла стрельбу — выстрел-другой, — и попытался прикинуть, сколько у нее еще патронов. Четыре — обойма-то новая. Есть у нее еще обойма? И вообще, сколько патронов в обойме у этого чертова кольта?
Новые, куда более громкие выстрелы послышались со стороны выхода — ружейный огонь. Кольт Мёрфи рявкнул еще два раза.
— Гарри! — крикнула она. — Кто-то держит под огнем выход.
— Я тут немного занят, Мёрф! — крикнул я в ответ.
— Что это за чертова тварь такая?
— Фэйри! — отозвался я. Грум уже пытался меня укокошить, так что я не видел особого смысла в тонкой дипломатии. — Здоровенный урод-фэйри!
Я принялся сбрасывать на бегу товары с полок, пытаясь загромоздить проход за спиной. Мне удалось немного оторваться от Грума, хотя, возможно, ему просто требовалось время на разгон. Я услышал, как он снова зарычал и замахнулся своей лопатой. Он промахнулся, но лопата просвистела так близко от меня, что мне сделалось не по себе.
Я лихорадочно оглядывался по сторонам в поисках какого-нибудь металлического предмета, чтобы бросить им в огра или хотя бы отмахиваться. Туман не позволял видеть дальше чем на пару ярдов, и пока что в поле зрения не попадало ничего, кроме цветов в горшках и разных саженцев. В воздухе стоял густой запах зелени, удобрений и сырой земли. Я добежал до конца прохода и нырнул в узкую калитку внутреннего двора, отгороженного от крытой части высокой стальной решеткой и заполненного рассадой и саженцами.
Я бросил взгляд вперед — выхода на стоянку не было видно — и оглянулся на секунду, далеко ли от меня огр.
Грум остановился у калитки и с легкой улыбкой захлопнул ее. На моих глазах он обернул лапищу пустым мусорным пакетом и смял засов, как будто тот был сделан из податливой глины. Металл протестующе скрежетал, и спустя секунду открыть калитку можно было только с помощью газового резака.
С замирающим сердцем я огляделся по сторонам.
Ограда имела в высоту никак не меньше девяти футов, и по верху ее протянулась колючая проволока, — видимо, саженцы пользовались большой популярностью у грабителей. Вторая калитка — заметно шире первой — оказалась закрыта, и щеколда ее была смята в точности как первая. Славная такая ловушка, и я угодил в нее почти без посторонней помощи.
— Черт, — сказал я.
Грум оглушительно расхохотался, хотя в тумане я и силуэт-то его различал с трудом.
— Ты проиграл, чародей.
— Кой черт ты это делаешь? — возмутился я. — На кого ты работаешь?
— Так ты не догадался? — хохотнул Грум. — Жалость-то какая. Значит, помрешь, так и не узнав этого.
— Если бы я получал по десять центов каждый раз, как я слышу это… — буркнул я, оглядываясь по сторонам.
У меня имелось несколько ходов на выбор, и ни один мне не нравился. Я мог проделать брешь в Небывальщину, чтобы попробовать выбраться обратно в материальный мир в каком-нибудь другом месте. Однако, не говоря уже о том, что в мире духов я запросто мог напороться на кого-нибудь значительно опаснее старины Грума, мне угрожало еще и вляпаться в полосу замедленного времени и вернуться в Чикаго через несколько часов или даже дней. С другой стороны, я мог попытаться прожечь в изгороди отверстие, надеясь при этом, что сам не превращусь в головешку. Магического жезла у меня с собой не было, а без него я мог не рассчитывать добиться особой точности в дозировке интенсивности огня.
Еще я мог натаскать груду поддонов, мешков с плодородной почвой, саженцев и тому подобного, сложить все это у изгороди со стороны выхода и попытаться перелезть через нее. Конечно, я мог оцарапаться колючей проволокой, но, черт возьми, это не шло ни в какое сравнение с перспективой остаться здесь. В любом случае времени на размышление у меня не оставалось. Я повернулся к ближнему ряду саженцев и прислонил их к ограде.
— Мёрфи! — крикнул я. — Меня заперли, но, мне кажется, я смогу выбраться! Выходи отсюда, живо!
Голос Мёрфи донесся до меня из тумана; определить направление я не смог.
— Ты где?
— Адские погремушки, Мёрф! Уходи!
Ее пистолет рявкнул еще два раза.
— Только с тобой!
Я поспешно складывал груду барахла.
— Не дури! Не маленький, сам справлюсь!
Я забрался на самый верх сложенной мной кучи. Подняв руки, я смог зацепиться за верх ограды. Решив, что о проволоке буду переживать, когда заберусь наверх, я начал подтягиваться.
Я успел поравняться лицом с проволокой, когда кто-то схватил меня за лодыжку. Я опустил взгляд и увидел, что это зеленая ветка, каким-то образом намотавшаяся мне на ногу. Я раздраженно лягнул ее свободной ногой.
На моих глазах еще одна ветка вырвалась из груды и уцепилась за мою ногу чуть выше первой. Потом третья. И четвертая. Ветви под моими ногами шевельнулись, и я вдруг оказался висящим в воздухе вниз ногами.
Не могу назвать это отличным ракурсом, но все же я видел, как деревца и мешки, которые я накидал в кучу у ограды, шевелятся и сплетаются вместе. Они сцеплялись ветвями и росли на глазах. К ним присоединялись другие побеги и вьющиеся лианы, и все это срасталось в ту самую тварь, что держала меня за ноги.
Она обрела форму и поднялась во весь рост — великан, отдаленно напоминающий очертаниями человека, сплетенного из земли, корней, стволов и ветвей. На его поросшей свежей листвой голове горели изумрудным светом два глаза. Высоты в нем было футов девять или десять и примерно столько же в обхвате. Ноги его казались по сравнению с моими просто слоновьими; над торчавшей из ядовитого тумана головой раскинулись огромные сучья, словно рога. Чудище запрокинуло голову и завизжало — звук этот напоминал скрежет дерева под ударами ураганного ветра.
— Адские погремушки, Гарри, — пробормотал я, пытаясь унять сердцебиение. — Когда же ты научишься придерживать язык?

Глава 20

— Мёрфи! — крикнул я. — Уходи!
Зеленое чудовище… Нет, минуточку, грех называть эту тварь зеленым чудовищем. Слишком забавно и легкомысленно звучит подобное название. Конечно, в ту минуту мне было не до метких прозвищ, но назову-ка я его именем, которое слышал как-то от Боба.
Дендрозлыдень поднял меня в воздух и встряхнул, как детскую погремушку. Я напряг волю, подкрепленную накатившим страхом, и направил ее в браслет-оберег. Соткавшееся вокруг меня защитное поле начало покалывать кожу, и я поспешно замкнул его в шар. Я успел в последний момент. Дендрозлыдень швырнул меня в столб ограды. Не будь вокруг меня щита, тут бы мне и конец пришел. Щит преобразовал часть кинетической энергии удара в свет и тепло, в то время как остальная часть ощущалась просто резкой сменой давления. В общем, это было, как если бы на меня вдруг надели костюм из горячей эластичной ткани размера на три меньше нужного. У меня перехватило дух. По поверхности невидимой сферы заплясали голубые разряды.
Меня почти не отбросило назад; я просто рухнул вниз. Щит откликнулся на это новой вспышкой, на этот раз более слабой. Я поднялся на ноги и бросился от дендрозлыдня, а он — за мной, отшвырнув в сторону сложенные поленницей колышки для помидоров. Его глаза горели зеленым огнем. Я с разбегу налетел на ограду, и дендрозлыдень снова замахнулся на меня своим огромным сучковатым кулачищем.
Я выставил перед собой руку с браслетом и снова выстроил щит, но удар отшвырнул меня на несколько футов, так что я влетел спиной в батарею железных стеллажей с удобрениями и прочей сыпучей дрянью. Секунду я полежал, оглушенно глядя на написанное большими красными буквами объявление, радостно извещавшее о распродаже рассады по 2,99 за упаковку. Я ухватился за ближайший стеллаж и встал как раз вовремя, чтобы увернуться от очередного нацеленного в мою голову удара.
Вместо меня кулак дендрозлыдня угодил в стеллаж за моей спиной. Послышался скрежет сминаемого металла, затем полный боли вопль злыдня. Чудище отдернуло дымящийся кулак и завопило опять.
— Сталь, — пробормотал я. — Значит, ты тоже черт знает какая разновидность фэйри…
Я пригляделся к огромным стеллажам, вдоль которых бежал. А спустя секунду услышал за спиной топанье опомнившегося дендрозлыдня. Не сбавляя скорости, я снова принялся собирать волю; мне пришлось убрать щит, оставив только малую толику защитного поля, не пропускавшую туман ко мне в голову. Для осуществления моего отчаянного плана мне необходимы были все силы, что еще оставались у меня, — а если он не сработал бы, то и щит защитил бы меня ненадолго. Рано или поздно дендрозлыдень нашел бы брешь в моей обороне и размолол бы меня в подкормку для корней.
Пока я держался впереди, но он начинал догонять. Добежав до конца ряда полок, я повернулся к нему лицом.
Адские погремушки, ну и здоровенная же эта тварюга. Больше Грума. Там, где ветви переплетались не так плотно, тело ее просвечивало насквозь, но от этого она не казалась менее опасной.
Что ж, если мой расчет неверен, мне осталось не так уж много времени жалеть об этом.
По большей части магия требует некоторого времени — чертить круги, накапливать одни силы и призывать другие. Быстрые, тяп-ляп, заклятия не требуют ничего, кроме усилия воли, и высвобождаются почти неконтролируемо. Дело это трудное и опасное. Терпеть не могу подобных заклятий. У меня в арсенале всего пара таких, на которые я могу более-менее положиться, и даже они требуют фокусировки вроде моего браслета-оберега или жезла.
Однако с такими штуками, которые требуют не столько точности, сколько энергии, я справляюсь обычно неплохо.
Я поднял руки, и туман вдруг всколыхнулся от внезапного потока воздуха. Дендрозлыдень приближался. Я зажмурился, сосредотачиваясь.
— Vento, — прошептал я. Ветер усилился. Дендрозлыдень взревел так, что по спине моей прошла дрожь, а ветер сделался еще сильнее: страх неплохо питает силы. — Vento! Vento, ventas servitas!
Магическая энергия сорвалась с моих рук и хлынула в ночь. Взревел ветер — настоящий вихрь, устремившийся вперед, к тяжелым стальным стеллажам.
Дендрозлыдень снова издал скрежещущий звук; поднятый моим заклинанием вихрь остановил его всего в нескольких ярдах от меня.
Здоровенные стеллажи — наверное, вместе с выставленными на них товарами они весили несколько тонн — возмущенно заскрипели и повалились на дендрозлыдня. От грохота, вызванного их падением, у меня заложило уши и содрогнулся пол под ногами.
Дендрозлыдень был силен, но не настолько, чтобы устоять. Он повалился как куст под отвалом бульдозера, взвизгнув, когда стальные стеллажи сокрушили его и впились в его тело. Над местом падения заклубился зловонный серый дым. Дендрозлыдень продолжал биться под грудой стеллажей.
Я устало привалился к ограде и посмотрел на эту сотрясающуюся кучу.
— Повержен, — вздохнул я, — но не уничтожен.
Некоторое время я наблюдал за отчаянными попытками дендрозлыдня выбраться из-под полок и решил, что несколько минут у меня в распоряжении все-таки есть. Тряхнув головой, я поковылял к воротам. Я очень надеялся на то, что Грум покорежил засов не так сильно, чтобы я не смог выбраться.
Зря надеялся. Металлический засов превратился в бесформенный клубок. Когти Грума оставили на металле отпечатки, глубиной не уступающие гидравлическим кусачкам. Узелок на память: не стоит надеяться, что сталь остановит Грумовы когти. Я задрал голову и решил, что стоит попробовать перебраться через ограду и колючую проволоку.
Я одолел больше половины высоты, когда из тумана с другой стороны ограды вынырнула Мёрфи с нацеленным на меня пистолетом.
— Эй-эй, Мёрф, — сказал я, поднял руки и свалился вниз. — Это же я.
Она опустила пистолет и перевела дух:
— Боже мой, Гарри. Что ты делаешь?
— Бой без правил. Я победил. — За моей спиной послышался вопль дендрозлыдня, и полки лязгнули. Я судорожно сглотнул и оглянулся. — Правда, матч-реванш нежелателен. Где ты была?
Она возмущенно закатила глаза:
— Занималась шопингом.
— Где Грум и вурдалак?
— Не знаю. Кровавый след ведет к выходу, но, когда я пошла по нему, меня обстреляли. Огра я больше не видела. — Она уставилась на покореженный засов. — Вот черт. Он что, тебя тут запер, да?
— Вот именно. Тебя подстрелили?
— Нет. А что?
— Ты хромаешь.
— Угу. — Мёрфи поморщилась. — Должно быть, кто-то из этих ублюдков рассыпал по полу шарики. Я поскользнулась и расквасила коленку.
— Ох, — только и сказал я. — Эм.
Мёрфи подозрительно покосилась на меня:
— Так это ты сделал?
— Ну, тогда это казалось мне неплохой идеей.
— Гарри, это не идея, а бред.
— Убьешь меня позже. Лучше помоги мне выбраться отсюда. — Я хмуро покосился на колючую проволоку. — Может, найдешь мне грабли — я мог бы подлезть под эту гадость.
— Мы с тобой в двадцати футах от отдела инструментов, — бросила Мёрфи.
Прихрамывая, она скрылась в тумане и вернулась через полминуты со здоровенными кусачками. Она без особого труда проделала отверстие в сетке, и я протиснулся в него. Дендрозлыдень продолжал биться под полками.
— Дай я тебя расцелую, — предложил я.
— От тебя разит навозом, — ухмыльнулась Мёрфи и тут же нахмурилась. — Что теперь?
Попавшее в западню чудище отшвырнуло в сторону несколько полок поменьше, и я нервно оглянулся в ту сторону:
— Первым делом убраться отсюда. Я отделался от этой гадины, но, боюсь, не слишком надолго.
— А кто это?
— Дендрозлыдень.
— Кто-кто?
— Растительный монстр.
— Ох. Ясно.
— Нам нужно выйти отсюда.
Мёрфи покачала головой:
— Если кто-то прикрывал огнем главный вход, он вполне мог подумать и об остальных. Нет лучше мишени, чем силуэт в дверях. Стреляешь как в тире.
— Как, черт подери, кто-нибудь увидит тебя в тумане?
— Какая разница как? Если увидит, тебе будет уже все равно. Главное, с центрального входа нам не выйти.
— Угу, — согласился я. — Тут ты права. Все основные входы и выходы перекрыты, в атриуме сидит эта тварь, и десять к одному, что огр Грум ждет нас у служебного входа.
— Ну да, огр. А у него в чем фишка?
— Пули от него рикошетят, а магия стряхивается как с гуся вода. Он силен, ловок и умнее, чем кажется.
Мёрфи негромко чертыхнулась:
— И ты не можешь сжечь его, как того волколака?
Я покачал головой:
— Уже пытался один раз. С таким же успехом я мог просто плюнуть в него.
— Похоже, у нас не слишком большой выбор.
— Кстати, даже если мы выберемся из дома, Грум или эта чертова деревяшка запросто нас догонит. Значит, нам нужны колеса.
— Придется прорываться.
— Знаю, — буркнул я и направился обратно в магазин.
— Ты чего? — удивилась Мёрфи.
— Есть одна идея.
Она, хромая, поплелась за мной:
— Надеюсь, лучше, чем тот твой бред?
Я только хмыкнул. Соглашаться с ней не имело смысла.
Нам обоим и так было ясно, что если эта идея окажется не лучше предыдущей, то, как сказал бы поросенок Порки из мультика, «Это все, ребята!».

Глава 21

Три минуты спустя мы с Мёрфи вышли через служебный выход, где нас уже поджидал Грум.
Он вырос из тени у мусорных баков и с бычьим ревом бросился на нас. Подволакивающая ногу, завернутая в плед Мёрфи пронзительно закричала и бросилась бежать, но оступилась и упала — прямо перед огром.
Держа левую руку за спиной, я поднял правую. С кончиков ее пальцев срывались языки огня.
— Грум! — рявкнул я.
Горящие злобой глаза огра обратились на меня, и он снова зарычал.
— Прочь убирайся ты с моей дороги! — продолжал я тоном плохого драматического актера. — Покуда от тебя я не устал и самой жизни не лишил!
Теперь огр смотрел уже только на меня, повернувшись спиной к сжавшейся комочком, всхлипывавшей Мёрфи.
— Меня не устрашишь угрозами своими, смертный, — огрызнулся он.
Я упрямо задрал подбородок и помахал из стороны в сторону своей извергающей огонь рукой:
— Тебя последний раз предупреждаю, жалкий пес!
Грумовы глаза вспыхнули еще ярче. Он хрипло рассмеялся и не спеша двинулся ко мне.
— Обманщик жалкий, — бросил он. — Твои заклятия мне смешны. Пытайся, если хочешь.
За спиной Грума Мёрфи сбросила с плеч плед и дернула за заводной шнур новенькой бензопилы «Коулмен». Мотор завелся с первой попытки, и она без всяких церемоний описала пилой дугу в воздухе, опустив ее на волосатую ножищу Грума. Стальная цепь вгрызлась в плоть огра с такой легкостью, словно это был пенопласт, — только брызги полетели.
Огр взвыл и отпрянул. Алая кожа вокруг раны мгновенно почернела, как обугленная, и потеки этой черноты поползли по бедру во все стороны. Он замахнулся на Мёрфи кулаком, но та уже отступила за пределы его досягаемости. Вес огра пришелся на раненую ногу, и он с грохотом повалился на землю.
Я дернулся было помочь Мёрфи, но все происходило быстро, а я двигался медленно, как в кошмарном сне. Обезумевший от прикосновения железа огр перекатился на живот и быстро — я в жизни не подумал бы, что такое возможно, — пополз к Мёрфи, оставляя на асфальте глубокие следы от когтей. Мёрфи, хромая, поспешила от него, но Грум с размаху стукнул кулачищем по асфальту с такой силой, что она, находясь в полудюжине футов от него, потеряла равновесие и упала.
Грум ухватил ее за ногу и потянул к себе. Мёрфи сдавленно охнула и повернулась к нему лицом. Ей удалось скинуть туфлю, оставшуюся в лапе у огра, и отползти от него; лицо ее побелело от боли.
Я наконец забежал Груму за спину и, продолжая удерживать правой рукой язык огня, вынул левую из-за спины. Здоровенный желто-зеленый водяной пистолет из отдела игрушек чуть плясал у меня в пальцах. Я слегка опустил ствол и нажал на курок. Струйка бензина ударила Груму в спину. Огр обернулся в мою сторону, и я брызнул бензином ему в глаза и нос. Он снова взвыл, растопырил когти и отчаянно заморгал, пытаясь разглядеть меня.
— Чародей! — прохрипел он почти невнятно, — наверное, клыки мешали. — Твое заклятие мне не страшно.
Я медленно разжал правую кисть, демонстрируя ему горящую банку жидкости для растопки, которую держал в кулаке:
— Что ж, на этот случай я припас старый добрый натуральный огонь. Славно, правда?
И бросил банку в хорошенько намоченного бензином огра.
Полыхая, как свечка на праздничном торте, Грум бился и орал. Я обежал его кругом и помог Мёрфи встать. Огр катался по земле, пока не врезался в стену супермаркета. Так продолжалось секунд двадцать, а потом он испустил странный булькающий крик, съежился тенью за мусорным баком — и исчез вместе с огнем.
Мёрфи с трудом поднялась на ноги. Наступать на больную ногу она не могла.
— Что случилось?
— Мы его взгрели, — сказал я. — В общем, он собрал манатки и отчалил домой.
— Навсегда?
Я мотнул головой:
— На ближайшее время. Как твоя нога?
— Больно. Похоже, сломала чего-то. Ничего, могу прыгать на другой.
— Давай обопрись на меня, — предложил я.
Мы прошли так несколько шагов, и она угрожающе покачнулась. Я успел подхватить ее прежде, чем она упала:
— Мёрф?
— Извини, извини, — поморщилась она. — Идея неудачная.
Я помог ей сесть:
— Послушай, оставайся-ка пока здесь, у стены. А я подгоню сюда «жучок».
Похоже, Мёрф чувствовала себя слишком паршиво, чтобы спорить. Вместо этого она достала пистолет, поставила его на предохранитель и протянула мне вперед рукояткой. Я замотал головой:
— Оставь себе. Он может тебе пригодиться.
— Дрезден, — заявила Мёрфи, — от него мне сегодня было столько же пользы, сколько от смягчителя белья на прокатном стане. А вон там у кого-то есть ружье. И если им кто-то пользуется, то наверняка смертный, а у тебя магии осталось — кот наплакал. Бери и не выпендривайся.
Она была права, но я не сдавался:
— Не могу же я бросить тебя здесь безоружной, Мёрф.
Мёрфи закатала штанину джинсов и достала из миниатюрной кобуры на лодыжке крошечный автоматический пистолет:
— У меня есть чем отбиться.
Я взял у нее кольт и чисто рефлекторно проверил затвор и предохранитель:
— Хорошенькая у тебя игрушка, Мёрф.
Она обиженно вздернула подбородок:
— У меня, видишь ли, маленькие ноги. Калибр крупнее на них не спрячешь.
— А у Мёрфи девчачий пистолетик! — поддразнил я ее. — А у Мёрфи девчачий…
Мёрфи испепелила меня взглядом и придвинула к себе бензопилу:
— А ну подойди поближе и повтори.
Я фыркнул в ответ:
— Дай мне пару минут. Да, и я крикну тебе, что это я. А то ведь эти поганцы могут попробовать фокус с переодеванием…
Мёрфи кивнула, немного побледнев, и положила руку на пистолет.
Я сделал глубокий вдох и зашагал сквозь туман вокруг здания, к стоянке перед входом. Я держался ближе к стене и старался производить как можно меньше шума, при этом накапливая энергию для браслета на левой руке, который оставался наготове. Пистолет я держал в правой руке. Черт, в случае чего мне пришлось бы стрелять с одной руки, а я не самый меткий стрелок, даже когда держу пистолет двумя руками, — оставалось надеяться, что особой меткости от меня не потребуется.
Я уже добрался до главного фасада здания, когда что-то лязгнуло за изгородью садовой секции. Я поперхнулся и направил кольт в ту сторону, отметив про себя, что не знаю, сколько в обойме осталось патронов.
Подойдя ближе, я разглядел сетчатую ограду, за которой еще совсем недавно сидел взаперти с дендрозлыднем. Теперь в ней зияла брешь футов этак в десять шириной, и, насколько я мог видеть, этой древовидной гадины внутри больше не было. Просто здорово. Я подошел к изгороди еще ближе, чтобы посмотреть на повреждения. Я ожидал увидеть искореженный, еще не остывший металл. Но вместо этого обнаружил аккуратно, словно кусачками, перекушенную проволоку, на которой серебрился пушистый иней.
Я огляделся по сторонам и нашел множество кусочков проволоки длиной дюйма по два-три. Над ними клубился пар. Я вдруг ощутил, какой холодный здесь воздух, и поежился. Ограду заморозили до такой температуры, при которой металл становится хрупким, а потом просто-напросто сломали.
— Зимние, — пробормотал я. — Что ж, можно было и догадаться.
Я еще раз огляделся и, держа ухо востро, двинулся дальше, к неясно мерцавшим в тумане огням стоянки. Вообще-то, я оставлял «жучок» в ряду почти напротив главного входа, однако туман мешал ориентироваться, поэтому я просто добрался до первых машин и двинулся по рядам, выглядывая свой «жучок».
Моей машины в первом ряду не оказалось, зато я увидел тонкую струйку желтоватой жидкости. Я проследил ее до следующего ряда. Как и ожидалось, она тянулась от моего радующего глаз своей пестрой окраской «жучка». Снова протечка. Для машины чародея это в порядке вещей… вот только ждать лечения «жучку» придется черт знает сколько времени.
Я сел в машину и отложил пистолет, чтобы сунуть ключи в замок зажигания. Моя старая боевая кляча почихала и повздыхала несколько раз, но мотор все же завелся. Я врубил передачу, развернулся через пустые ряды и повел машину вокруг здания, чтобы забрать Мёрфи.
Я как раз проезжал мимо садового дворика, когда окна машины разом замерзли. Все произошло в считаные секунды: в уголках стекол расцвели кристаллики льда; они росли словно цветы в замедленной съемке — до тех пор, пока не заполнили всю поверхность окон, отрезав меня от внешнего мира. Температура упала никак не меньше чем на пятьдесят градусов, и двигатель снова чихнул. Он наверняка заглох бы совсем, не прибавь я газу. «Жучок» дернулся вперед, и мне пришлось опустить окно и высунуть голову вбок, чтобы хоть как-то видеть происходящее.
Дендрозлыдень вынырнул из тумана и с размаху опустил кулак — огромный, сучковатый, похожий на чугунную бабу, которой сносят здания, — на мой многострадальный «жучок». Удар смял крышку багажника, как фольгу, и с такой силой продавил рессоры, что шины протестующе завизжали, цепляя за кузов. Я больно стукнулся грудью о рулевую колонку и на некоторое время утратил способность дышать.
Будь у моего «жучка» мотор спереди, как у всех нормальных машин, тут бы нам и конец пришел. Удар швырнул бы самую тяжелую часть машины вниз, легкий зад задрался бы, и я — естественно, не пристегнутый ремнем — закувыркался бы по салону, словно кусок попкорна.
Однако у старых «фольксвагенов»-то мотор сзади! В результате тяжелая часть моей машинки подскочила вверх и тут же плюхнулась обратно.
Я вдавил педаль газа в пол, и мотор «жучка» послушно взревел. Каким бы большим и сильным ни был этот дендрозлыдень, весом он уступал бы обычной туше такого роста. Едва задние колеса коснулись асфальта, «жучок» прыгнул вперед и врезался сплющенным багажником в дендрозлыдня.
Тварь испустила вопль — возможно, от неожиданности и наверняка от боли. От бампера и искореженной крышки багажника полетели искры, потом повалил дым от обожженной соприкосновением с железом шкуры фэйри, и дендрозлыдень рухнул на крышу «жучка».
Не убирая ноги с газа, я как мог удерживал руль одной рукой. Смотреть вперед я по-прежнему мог, только высунув голову в окно. Дендрозлыдень снова вскрикнул, и магическая энергия сгустилась вокруг него облаком, от которого мои волосы встали дыбом, но старый добрый «жучок» не поддался гнусному колдовству и протащил злобную тварь вдоль всего фасада «Уолмарта».
— Считай это расплатой за все телефонные столбы, — шепнул я «жучку» и ударил по тормозам.
Дендрозлыдень слетел с моей машины, прокатился по асфальту и с полным боли воплем врезался в металлический мусорный бак, подняв клубы пыли и зловонного дыма. Из двух фар «жучка» уцелела только одна, да и та неуверенно мигала.
Я врубил заднюю передачу, отогнал «жучок» на несколько футов и снова сдвинул рычаг на нейтральное положение. Потом дал газ и бросил машину на чудище. На этот раз я был готов к удару и успел сгруппироваться. Столкновение вышло приятно громким. Дендрозлыдень сдавленно заскрипел, но что произошло, я понял, только сдав машину назад и крутанув руль так, чтобы посмотреть на поле боя в боковое окно.
Я разорвал гадину пополам, зажав ее между помятым, покрытым инеем «жучком» и металлическим мусорным контейнером. Хвала звездам, это был не какой-нибудь вшивый пластик. Ноги лежали у контейнера — точнее, не ноги, а бесформенная груда корявых ветвей и земли. Руки же в бессильной злобе тянулись ко мне и колотили кулаками по асфальту в нескольких ярдах от меня.
Я сплюнул в окно, развернул машину и поехал забрать Мёрфи.
Я выпрыгнул из машины, но мне пришлось дернуть правую дверцу изо всех сил, — наверное, ее заклинило от удара. Мёрфи встала, опираясь на стену, и широко раскрытыми глазами уставилась на «жучок»:
— Что, черт возьми, случилось?
— Это растительное чудище.
— Растительное чудище? Скорее снеговик какой-то.
Я поддержал ее за локоть:
— Я с ним разобрался. Пошли.
Мёрфи негромко охнула от боли, но поковыляла к машине. Я собирался помочь ей, но тут она вдруг крикнула: «Гарри!» — и оттолкнула меня в сторону.
Дендрозлыдень, вернее, верхняя его половина каким-то образом ухитрилась выползти из тумана, и теперь его длинная, толстая рука-лиана тянулась ко мне. Я отпрянул и сделал попытку заслонить собой Мёрфи.
Бесполезно. Гадина сграбастала меня. Я ощутил, как пальцы — каждый толщиной со ствол молодого деревца — хватают меня за горло и, как щенка, отрывают от Мёрфи. Другая лапища перехватила мне ногу. Меня подняли в воздух и принялись разрывать на части. Не спеша.
— Проныра длинноносый. — Нечеловеческий голос исходил откуда-то из района светящихся зеленых глаз дендрозлыдня. — Тебе не стоило лезть в наши дела. Ты даже не представляешь, что поставлено на карту. Так и умри невежей.
Остроумно ответить не получилось — в глазах потемнело, а мысли начали путаться. Я попытался собраться с силами, чтобы активировать браслет, но, стоило мне сделать это, послышался шелест листьев, скрип дерева — и лопнувший браслет соскользнул с моего запястья. Я попытался сложить какое-нибудь другое заклятие — и тут же пожалел об этом: это лишило меня концентрации сил для защиты от заколдованного тумана. Мысли в голове путались все сильнее, и я не думал уже ни о чем, кроме пронзавшей меня раскаленным железом боли.
Словно издалека до меня донеслись звуки снова заработавшей бензопилы и яростный крик Мёрфи. Ну да, ее-то защита не зависела от концентрации. Конечно, ее вряд ли хватило бы надолго, но еще несколько минут Мёрфи могла не опасаться тумана. Дендрозлыдень издал пронзительный вопль, и я услышал, как пила вгрызлась в его плоть. Мне в лицо брызнули опилки.
Я вдруг снова обрел способность дышать. Чертовы ветки оплелись вокруг моей головы и плеч, нога оставалась в хватке дендрозлыдня, но я снова дышал.
Туман жался ко мне, и все казалось каким-то далеким, лишенным интереса. Я почти не осознавал происходящего. Мёрфи допрыгала на одной ноге ближе, взмахнула бензопилой и отсекла дендрозлыдню вторую руку. Я шмякнулся на землю, на груду неподвижных ветвей.
Дендрозлыдень отмахивался от Мёрфи обрубками рук, но прежней силы у него не было. Ему, правда, удалось-таки сбить ее на землю. Мёрфи зарычала, подобрала бензопилу — по счастью, та не заглохла — и замахнулась ею, метя гадине в голову. Дендрозлыдень отчаянно взвыл и попытался прикрыться своими обрубками (ха-ха, что, выкусил, гад?). Мёрфи без труда прорубилась сквозь них и ткнула свистящей цепью аккурат между зелеными глазами.
Чудище снова закричало от боли, отчаянно отбиваясь, но все, что ему удалось, — это чуть оттолкнуть Мёрфи. А потом оно испустило последний стон, и глаза погасли. Мёрфи устало опустилась на кучу грязи, листьев и корявых сучьев.
Я лежал, тупо уставившись на нее, когда чуть в стороне хлопнул винтовочный выстрел. Мёрфи бросилась на землю и перекатилась ко мне. Грянул второй выстрел, и кучка зеленой листвы чуть правее Мёрфи взметнулась в воздух.
Новый звук прорезал ночную тишину: приближавшиеся полицейские сирены.
Мёрфи ползком потащила меня к машине. Я услышал, как кто-то в тумане хрипло выругался, потом послышались удаляющиеся шаги. В следующую же секунду туман начал редеть. А может, это мне только казалось.
— Гарри… — Мёрфи встряхнула меня за плечи. Я моргнул, глядя на нее, и она с облегчением вздохнула. — Гарри, ты меня слышишь?
Я кивнул. Во рту пересохло; все тело болело. Я пытался прочистить мозги.
— Посади нас в машину, — сказала она медленно и внятно, как маленькому. — Посади нас в машину и вези отсюда.
Машина… Ну да… Я с усилием запихнул Мёрфи в «жучок», плюхнулся на водительское сиденье и уставился на замерзшее ветровое стекло. Впрочем, на теплом ночном воздухе лед быстро таял, и я уже мог смотреть вперед сквозь оттаявшие пятна.
— Гарри, — звенящим от напряжения голосом произнесла Мёрфи, — ну поезжай же!
Ах да… Ехать… Я наугад врубил передачу, и мы выехали со стоянки и из тумана.

Глава 22

— Да вы шутите, — недоверчиво фыркнул Билли. — Бензопила? Где это вы достали бензин?
Мёрфи оторвалась от своей поврежденной ноги. Джорджия разрезала ей штанину джинсов и промывала длинные, от запястья и почти до бедра, царапины.
— Там у них резервный генератор на бензине, чтобы холодильники не размораживались при аварии. А рядом десятигаллонный пластиковый бак.
Квартирка у Билли не из просторных, а с набившейся в нее дюжиной людей даже работавший на полную мощность кондиционер не справлялся с духотой; про тесноту я даже не говорю. «Альфа» — Биллины дружки-оборотни — собралась в полном составе. Еще на стоянке нас перехватил высокий, тощий юнец, а до дверей проводили два волка, скользившие в темноте почти невидимыми серыми тенями.
При первой встрече полтора года назад «Альфа» представляла собой сборище шпаны с неопрятными прическами, прыщами и кожаными прикидами, как у крутых парней в кино. С тех пор они заметно изменились. От бледного вида не осталось и следа, от одышки — тоже, а детский жирок сменился крепкой мускулатурой. Конечно, командой звезд голливудских мыльных опер они не стали, но вид у них сделался спокойнее, увереннее, счастливее, а на коже виднелись шрамы, причем некоторые — явно от серьезных ран. Большинство этих ребят нарядились в тренировочные костюмы или легкие свитеры — в общем, в то, что при необходимости можно быстро и без труда скинуть.
На столе в три ряда громоздились коробки с пиццей, а рядом на полу угнездился холодильник с прохладительными напитками. Я набрал себе полную тарелку еще не остывшей пиццы, выудил банку колы и нашел относительно свободный кусок стены, чтобы к нему прислониться.
— Послушай, Гарри. — Билли с сомнением покачал головой. — Кое-что здесь никак не сходится. Я хочу сказать, если они и впрямь напустили там этого чертова тумана, почему мы до сих пор об этом не слышали?
Я фыркнул, набрав полный рот пиццы.
— Эта штука ужасно редкая, даже в наших кругах. Никто, пораженный таким туманом, не помнит об этом совсем ничего. Но вы посмотрите завтра утром в газетах. Десять против одного: после того как мы отчалили, туда приехали аварийные службы, погасили пожары, вывели из здания толпу обалдевшей публики, а потом дали всему официальную оценку: утечка газа.
— Все равно бред какой-то. Там ведь не будет никаких доказательств: ни прохудившейся газовой магистрали, ни огня…
Я продолжал усердно работать челюстями.
— Смотри на вещи реально, Билли, — посоветовал я. — Ты думаешь, публика отнесется к городским властям серьезно, если те скажут им: «Мы не знаем, что произошло с этими людьми, мы не знаем, что явилось причиной всех этих разрушений, мы не знаем, почему никто не видел и не слышал ничего, и мы не знаем, что означают эти сообщения о перестрелке в районе торгового центра»? Черта с два. Кого-нибудь придется обвинить в некомпетентности, отправить в отставку… Кому это нужно? В общем, утечка газа.
— Но это же глупо!
— Такова жизнь. Меньше всего двадцать первому веку хочется признаваться в том, что ему, возможно, известно еще не все. — Я открыл банку колы и сделал большой глоток. — Как нога, Мёрф?
— А как ты думаешь? — отозвалась Мёрфи, деликатно удержавшись от слишком резких эпитетов в мой адрес. — Болит.
Джорджия оторвалась от ноги Мёрфи и покачала головой. Она была чуть не на фут выше Билли и заплетала волосы в тугую косу, из-за чего ее черты казались еще резче.
— С ушибами и царапинами ничего страшного, но вот коленка мне не нравится. Вам стоит показаться с ней настоящему врачу, лейтенант Мёрфи.
— Кэррин, — сказала Мёрфи. — Всякий, кто вытирает мою кровь, может звать меня Кэррин.
Я кинул ей банку колы, и она поймала ее.
— Кроме тебя, Дрезден, — заметила она. — Ты что, меня на диету сажаешь?
Я положил на бумажную тарелку несколько кусков пиццы и передал ей:
— Ладно, живи пока.
— Так вот, Кэррин, — кивнула Джорджия, сложив руки на груди. — Если не хотите платить потом двадцать пять тысяч за операцию, а потом восстанавливаться семь-восемь месяцев, вам нужно в больницу.
Мёрфи нахмурилась, но кивнула:
— Только дайте сначала поесть. Умираю с голода.
— Пойду подгоню машину, — сказала Джорджия и повернулась к Билли. — Проследи, чтобы на ногу не приходилось веса, когда вы будете спускать ее. И держите ее вытянутой.
— Понял, — сказал Билли. — Фил, Грег, возьмите это одеяло. Сделаем из него носилки.
— Я не маленькая, — возмутилась Мёрфи.
Я положил руку ей на плечо.
— Спокойнее, — негромко сказал я. — Ребята знают, что делают.
— Я тоже.
— Ты ранена, Мёрф, — возразил я. — Будь ты одним из твоих подчиненных, ты бы приказала себе заткнуться и не создавать лишние проблемы.
Мёрфи испепелила меня взглядом, но промолчала, поскольку рот ее был занят большим куском пиццы.
— Угу, — кивнула она, прожевав. — Я знаю. Просто терпеть не могу оставаться не у дел.
Я только хмыкнул.
— Что собираешься делать дальше? — спросила она.
Я покачал головой:
— Допить колу. Дальше этого пока не заглядываю.
— Ладно, Гарри, — вздохнула она. — Послушай, через часа три-четыре я буду дома. Покопаю еще — посмотрю, не найдется ли чего на Ллойда Слейта. Будет нужна информация или что еще, звони.
— Ты бы отдохнула, — посоветовал я.
Она опустила взгляд на свою ногу и раздраженно поморщилась. Колено распухло вдвое больше обычного.
— Похоже, у меня будет полно времени для этого.
Я снова неопределенно хмыкнул и отвел глаза.
— Эй, Гарри, — окликнула меня Мёрфи.
Я не поднял взгляда, так что она вздохнула и продолжала:
— В том, что со мной случилось, нет твоей вины. Я знала, чем рискую, и пошла на это.
— Тебя никто не обязывал.
— И не смог бы. Просто мы живем в несовершенном мире, Дрезден. Это я на случай, если ты сам этого еще не понял. — Она толкнула меня в ногу локтем. — И потом… Тебе повезло, что я там была. Насколько я понимаю, обула их именно я.
Боюсь, я не совсем совладал с улыбкой:
— Чего-чего? Что ты сделала?
— Обула, — повторила Мёрфи. — Обула кое-кого и надрала задницу. Я уложила вурдалачиху, и я же покрошила башку этого чертова дерева бензопилой. Да и огра покорябала. А что делал ты? Так, шкурку опалил. В общем, оказывал посильную помощь.
— Ну да. Правда, я его еще сначала в бензине искупал.
Она снова фыркнула и впилась зубами в пиццу.
— Заткнись.
— Как скажешь.
— Три-ноль в пользу Мёрфи.
— Но ты же не одна все это провернула.
— Обула их я.
Я поднял руки:
— Ладно-ладно. Ты… ты обула их, Мёрф.
Она фыркнула и чуть не поперхнулась колой.
— Тебе повезло, что я там была.
Я сжал ее плечо и кивнул:
— Да. Спасибо, Мёрф.
Мёрфи улыбнулась. Один из «Альфы» махнул нам рукой со своего наблюдательного пункта у окна:
— Машина ждет.
Билли и двое приятелей расстелили одеяло на полу и осторожно переложили Мёрфи на него. Она закатила глаза и зашипела — даже осторожное движение причиняло ей боль.
— Звони, — сказала она.
— Обязательно.
— Только смотри осторожнее, Гарри. — Она махнула рукой, и ее вынесли на лестницу.
Я взял себе еще пиццы, вежливо поболтал с кем-то из «Альфы» и смылся из переполненной гостиной на лоджию, закрыв за собой раздвижную остекленную дверь. Единственным источником света служил мне фонарь на стоянке, так что большая часть лоджии пряталась в тени. Ночь надвигалась со всех сторон, но даже это не вызывало ощущение такой угнетающей тесноты, как в комнате.
Я смотрел, как Билли и другие ребята из «Альфы» усаживают Мёрфи в микроавтобус и тот выруливает на улицу. Потом сделалось так тихо, как только возможно в Чикаго. Слышалось только шипение шин по асфальту, прерываемое время от времени сиренами, гудками, скрежетом тормозов, лязгом и стрекотом одинокого сверчка в одном из соседних домов.
Я поставил бумажную тарелку на деревянные перила, зажмурился и сделал глубокий вдох, пытаясь прояснить голову.
— О чем задумались? — произнес негромкий женский голос.
От неожиданности я едва не вывалился из лоджии. Я задел рукой бумажную тарелку, и пицца шлепнулась на асфальт внизу. Я резко обернулся и увидел Мерил, сидевшую на табуретке в дальнем темном углу лоджии. Собственно, все ее крупное тело виднелось только сгустком темноты, в котором поблескивали отраженным светом глаза. Она проследила взглядом мою падающую тарелку и вздохнула:
— Простите.
— Не за что, — ответил я. — Просто я сегодня немного нервный.
Она кивнула:
— Я слушала.
Я кивнул в ответ и снова уставился в темноту. Некоторое время она молчала.
— Это больно? — спросила она наконец.
Я вяло помахал забинтованной рукой:
— Есть немного.
— Не это, — сказала она. — Я имела в виду, видеть, как страдает твой друг.
Часть моих беспорядочно метавшихся мыслей сплелась в горячую злость.
— Что это за вопрос?
— Достаточно простой.
Я сердито припал к своей банке колы.
— Конечно больно.
— Вы не такой, каким я вас себе представляла.
Я хмуро оглянулся на нее через плечо.
— О вас много чего рассказывают, мистер Дрезден.
— Все врут.
Она блеснула зубами.
— Не все из этого плохое.
— По большей части хорошее или по большей части плохое?
— Это смотря кто говорит. Большинство сидхе полагают, что вы — занятный смертный питомец Мэб. Вампиры считают, что вы псих, помешанный на мести и разрушении. Что-то вроде испанской инквизиции из одного человека. Большинство имеющих отношение к магии считают вас опасным, но не лишенным ума и заслуживающим уважения. Извращенцы и жулики считают вас громилой-наемником или представителем восточной мафии. Нормальные считают вас мошенником, пытающимся лишить людей честно заработанной наличности… кроме, пожалуй, Ларри Фаулера, который, возможно, снова хочет заполучить вас к себе на передачу.
Я все так же хмуро смотрел на нее:
— А вы как считаете?
— Я считаю, что вам не мешало бы постричься. — Она поднесла к губам жестянку, и до меня донесся запах пива. — Билл обзвонил все больницы и морги. Никаких неизвестных с зелеными волосами.
— Я и не говорил, что наверняка будет. Кстати, я беседовал с Авророй. Она, похоже, обеспокоена.
— Еще бы. Она же старшая сестра всем и каждому. Считает, что обязана заботиться обо всем мире.
— Она ничего не знала об этом деле.
Мерил покачала головой и снова немного помолчала.
— На что это похоже — быть чародеем? — спросила она.
Я пожал плечами:
— По большей части это все равно что чинить ремешки от часов. И трудно, и спроса никакого. А в остальное время…
Во мне снова начинали клубиться эмоции, угрожавшие выйти из-под контроля. Мерил терпеливо ждала.
— А в остальное время, — продолжал я, — это чертовски страшно. Ты начинаешь видеть всяких тварей в темноте, и только теперь до тебя доходит, что слова «неведение — благо» — больше чем просто фраза. И это… — Я сжал кулаки. — Это так, черт возьми, досадно… Ты видишь, как страдают люди. Невинные. Друзья. Я пытаюсь вмешаться, но чаще всего не понимаю, что, черт подери, происходит, пока кто-то уже не погиб. И что бы я ни делал — мне не удается помочь этим несчастным.
— Звучит не слишком радостно, — заметила Мерил.
Я пожал плечами:
— Не думаю, чтобы это слишком отличалось от того, через что приходится проходить другим. Просто зовется по-другому. — Я допил колу и смял пустую банку. — А вы? На что похоже быть подкидышем?
Мерил покатала банку широкими ладонями.
— До подросткового возраста — ничего особенного. А потом начинаешь ощущать всякое.
— Что именно?
— По-разному, в зависимости от того, кто именно твой потусторонний родитель. Для меня это были злость, голод. Я здорово прибавила в весе. Я начала выходить из себя по самому глупому поводу. — Она сделала глоток. — И еще сила. Я росла на ферме. Мой старший брат перевернул трактор, и тот придавил его. Сломал ему бедро и загорелся. Я сорвала с него эту штуку, отшвырнула ее в сторону и отнесла его домой. Шла больше мили. Мне было двенадцать лет. На следующее утро волосы у меня сделались вот этого цвета.
— Тролль, — негромко произнес я.
Она кивнула:
— Угу. Я не знаю точных подробностей того, что произошло, но да. И каждый раз, как я давала выход вот таким своим эмоциям, чем сильнее я теряла контроль над собой и пользовалась своей силой, тем больше и сильнее я становилась. И тем хуже я себя чувствовала по этому поводу. — Она тряхнула головой. — Порой мне кажется, мне было бы легче, выбери я свою половину-сидхе. Отмахнуться от всего человеческого, от боли. Если бы я не была нужна другим…
— Вы бы превратились в монстра.
— Но в счастливого монстра. — Она допила пиво. — Пойду посмотрю, как там Хват, он сейчас спит. И попробую позвонить Тузу. А вы что собираетесь делать?
— Попробую узнать еще чего-нибудь. Повидать кое-кого. Допросить остальных Королев. Может, еще постричься.
Ее зубы блеснули в улыбке, и она встала:
— Что ж, удачи вам.
Она вышла из лоджии в гостиную и закрыла за собой дверь.
Я зажмурился и попробовал думать. Кто бы ни натравил на меня Тигрицу, Грума, дендрозлыдня и неизвестного снайпера, он пытался убить меня. В таком случае из этого можно сделать разумный вывод, что я напал на верный след. Иначе говоря, нехорошие парни обычно не пытаются устранить следователя до тех пор, пока не начинают бояться, что он действительно узнает что-нибудь.
Но если так, с какой стати Тигрица предприняла нападение на меня за день до того, как я взялся за это дело? Конечно, она могла работать на Красную Коллегию, а потом заключить новый контракт, целью которого тоже являлся я, но это представлялось слишком маловероятным. Если вурдалак действовал в рамках того же контракта, это означало, что меня вычислили в качестве угрозы планам убийцы с самого начала, если не раньше.
Замерзшие окна моего «жучка», возможно, дело рук кого-то из Зимних. Безусловно, такое может сотворить и чародей, но и это вряд ли. Вурдалак работает на того, кто ему заплатил. А вот дендрозлыдень… Я не ожидал, что он способен говорить или вообще действовать осмысленно.
Чем больше я думал об этом растительном монстре, тем меньше все сходилось. Он подобрал место и союзников, сумевших загнать меня туда. Такой тактики вряд ли можно ожидать от заурядного громилы. Во всем этом ощущалось что-то личное — словно дендрозлыдень имел ко мне собственные счеты.
И как, черт подери, Мёрфи удалось убить его? Он ведь был, скажем так, мощнее бульдозера среднего калибра. Он одолел меня в момент, когда я выстроил вокруг себя щит, — так одолел, что у меня до сих пор кости ломило.
Дендрозлыдень мог бы размолоть Мёрфи в томатный соус. У него имелось с десяток возможностей поразить ее, но он разве что вскользь ее задел, словно опасался причинить ей больше вреда… Тут в моем затуманенном мозгу словно лампочка замигала. Если уж на то пошло, дендрозлыдень ведь даже не существо. Это эрзац — магическая оболочка, созданная для чужого сознания. Сознания весьма толкового и властного и все же в силу каких-то причин не способного убить Мёрфи, когда она напала на него. Почему?
— Да потому, Гарри, кретин ты этакий, что Мёрфи не связана ни с одним из дворов фэйри, — вслух сказал я сам себе. — А это тут при чем? — спросил я себя. Опять вслух. Вот так и прослывешь психом.
— Не забывай. Королевы не могут убить никого, кто не связан с дворами либо происхождением, либо сделкой. Мёрфи они убить не могут. И созданный ими эрзац тоже не имеет права это сделать.
— Черт, — пробормотал я. — Ты прав.
Что ж, Королева — это вполне вероятно. И если так — возможно, Зимняя. Или, что гораздо вероятнее, замерзшее ветровое стекло служило для отвода глаз. В любом случае я не мог пока определить, у кого имелся повод охотиться за мной с чем-то столь изощренным, как мозговой туман, и с целой армией чертовски умелых убийц.
Это напомнило мне еще кое о чем. Мозговой туман должен был откуда-то исходить. Не уверен, что даже Королевы сумели бы провернуть такое за пределами своего королевства. А если не могли, это означало, что убийца — наемный и что он способен навести такое сложное и опасное заклятие.
Я попытался было развить эту мысль, но в следующую же секунду ветер усилился, превратившись в настоящий вихрь, понесшийся вдоль улиц. Я нахмурился — слишком резко менялась погода — и огляделся по сторонам.
Ничего особенного я не увидел, поэтому поднял взгляд к небу. Огромная темная масса туч накатывалась с юга, на глазах пожирая одну звезду за другой. Вторая темная стена двигалась с севера навстречу первой. Спустя несколько секунд они встретились, и между ними проскочила яркая, ярче дневного света, вспышка разряда, а пол у меня под ногами содрогнулся от грома. Почти сразу же на лицо мне упали первые капли дождя, за которыми на землю обрушился ледяной ливень. Нарастающий ветер подхватил его и швырнул вдоль улицы.
Я повернулся и, нахмурившись, отворил дверь в комнату. «Альфа» прилипла к окнам и негромко переговаривалась. В противоположном углу комнаты Билли повозился с телевизором, и на экране возник слегка ошеломленный комментатор-синоптик. Изображение то и дело рябило и покрывалось снегом эфирных помех.
— Эй, ребята, — окликнул Билли. — Потише, дайте послушать.
Он прибавил громкости.
— …Поистине беспрецедентное явление. Мощнейший заряд арктического воздуха со скоростью экспресса пересек Канаду и надвигается на Чикаго и его окрестности со стороны озера Мичиган. И, словно этого недостаточно, тропический фронт, до сих пор мирно пребывавший в районе Мексиканского залива, внезапно устремился на север вдоль Миссисипи. Они встретились прямо над озером Мичиган, и мы уже получили первые сообщения о дожде и выпадении града. По всему району озера Мичиган ожидаются сильные грозы, а в следующие несколько часов в округе Кук возможны смерчи. Национальная метеорологическая служба предупреждает также о возможности наводнений в восточной части Иллинойса. Это весьма живописная, но буйная погода, леди и джентльмены, и мы убедительно советуем вам оставаться в помещениях до тех пор, пока…
Билли приглушил звук. Я окинул помещение взглядом и обнаружил с дюжину пар глаз, внимательно смотревших на меня. Опаньки…
— Гарри, — произнес наконец Билли, — это ведь не обычная гроза, не так ли?
Я покачал головой, выудил в холодильнике еще банку колы и устало шагнул к двери.
— Это побочный эффект. Вроде того дождя из жаб.
— Что это значит?
— Это значит, — сказал я, не оборачиваясь, уже из-за двери, — что времени у нас совсем не осталось.

Глава 23

Я гнал «жучок» на север от города, стараясь держаться берега озера. Дождь лил как из ведра, а тучи то и дело освещались вспышками молний. Милях в десяти от центра города дождь наконец сделался слабее, зато воздух — заметно холоднее. Во всяком случае, я в джинсах и футболке начал дрожать. Я свернул с Шеридан-роуд и проехал еще пару миль на север от Северо-Западного университета, в сторону Уиннетки, потом остановил машину, вытянул стояночный тормоз и вышел на берег озера.
Ночь была темная, но я не засветил свой жезл и фонарика брать с собой тоже не стал. Конечно, потребовалось некоторое время, чтобы глаза привыкли к темноте, но в конце концов я начал различать силуэты деревьев и вышел сквозь кусты к длинной, выдающейся в озеро скале. Я пробрался на самый ее конец и с минуту просто стоял, слушая раскаты грома над озером и плеск волн о берег. Сам воздух казался каким-то тревожным, полным жестокости, а легкий дождь был до неуютного ледяным.
Я закрыл глаза, набираясь энергии из окружавших меня, сходившихся в этой точке элементов стихий: воды и камня, воздуха и воды, камня и воздуха; немало подпитывала меня и моя собственная решимость. Сила вливалась в меня, танцуя и кипя собственной дрожащей жизнью. Мысленно сконцентрировав энергию, я придал ей нужную форму, затем открыл глаза и поднял руки, чувствуя, как дождевая вода стекает по старым бледным круглым шрамам по обе стороны от вен на запястьях.
Я собрал все силы, что накопил за эту пару минут, и повернулся лицом к бушевавшей над озером грозе.
— Крестная! — выкрикнул я сквозь гром и дождь, одновременно выплескивая силу. — Vente, Леанансидхе!
— Право же, детка, тебе совершенно незачем так кричать, — послышался голос почти у самого моего уха. — Я и так здесь.
Я подпрыгнул от неожиданности и чуть не свалился в воду. Моя фея-крестная невозмутимо стояла на поверхности воды чуть левее меня, слегка покачиваясь на волнах.
Мы с Леа примерно одного роста, но, в отличие от моих резких черт и острых углов, она являет собой сочетание перетекающих изгибов и мягких оттенков. Волосы цвета огня струились ниже бедер; сегодня на ней было шелковое платье изумрудного цвета, с золотыми и аквамариновыми прожилками. Золотой плетеный пояс подхватывал его на талии, и на этом поясе висел в ножнах нож с темной рукояткой.
Леа принадлежала к высшим сидхе, и красота ее не поддавалась описанию. Безупречность ее форм дополнялась женственной чувственностью полных губ, нежной кожей и кошачьими, как у большинства фей, глазами изумрудного цвета. Она смотрела на мое удивление с легкой улыбкой.
— Добрый вечер, крестная, — сказал я, изо всех сил стараясь быть вежливым. — Вы сегодня не уступаете красотой звездам.
Она испустила довольный вздох:
— Такой льстец. Этот разговор уже нравится мне больше предыдущего.
— Ну, на этот раз я не умираю, — заметил я.
Улыбка ее померкла.
— Это как посмотреть, — мягко возразила она. — Тебе грозит большая опасность, дитя мое.
— Если подумать, обычно так бывает каждый раз, когда вы оказываетесь рядом.
Она укоризненно хмыкнула:
— Вздор. Я никогда не заботилась ни о чем, кроме твоих интересов.
Я горько усмехнулся:
— Моих интересов? Сильно сказано.
Леа изогнула бровь:
— Разве у тебя имеется повод думать иначе?
— Для начала вы обманом заставили меня упустить магический меч, а потом продали Мэб.
— Вздор, — оборвала меня Леа. — Меч — это просто бизнес, детка. А что касается продажи тебя Мэб… Тут у меня не было выбора.
— Ну да, конечно.
Она выгнула бровь еще сильнее:
— Ты мог бы и сам догадаться, дорогой крестник. Ты же знаешь, я не могу говорить неправды. После нашей прошлой встречи я вернулась домой, обладая огромной силой, но с совершенно расшатанным здоровьем. Его надо было поправить, и твой долг стал тем механизмом, который выбрала для этого Королева.
Мгновение я хмуро смотрел на нее.
— Вернулись, обладая огромной силой… — Взгляд мой упал на нож, висевший у нее на поясе. — Той штукой, что дали вам вампиры?
Она небрежно опустила руку на рукоять кинжала:
— Ну, не принижай ее так. Этот предмет создан не ими. И это не столько подарок, сколько плата.
— Выходит, Амораккиус и эта штука — одного поля ягоды? Вы это имеете в виду? — Ох. Моя фея-крестная была достаточно опасна и без подобных магических артефактов. — А что это?
— Вопрос не в том «что», а в том — «чье», — поправила меня Леа. — В любом случае заверяю тебя, передача моих прав на тебя Мэб не имела целью причинить тебе какой-либо вред. Мне это нужно меньше всего.
Я хмуро уставился на нее:
— Вы пытались превратить меня в одну из своих гончих и держать в конуре, крестная.
— Ты был бы там в полной безопасности, — возразила она. — И счастлив. Я желала для тебя только лучшего — ведь ты мне не безразличен, дитя мое.
В животе моем неприятно похолодело.
— Угу. Э-э-э… Это очень… очень в вашем духе. Это извращение, безумие, но это я могу понять.
Леа улыбнулась:
— Ну конечно можешь. Раз так, перейдем к делу. Зачем ты звал меня сегодня?
Я сделал глубокий вдох и немного собрался с духом:
— Послушайте, я знаю, что в последнее время наши отношения развивались не лучшим образом. Ну и прежде тоже. И мне нечего особенно предложить, но я надеялся, вы все же не откажетесь заключить со мной сделку.
Она изогнула огненно-алую бровь:
— С какой целью?
— Мне нужно поговорить с ними, — сказал я. — С Мэб и Титанией.
Выражение лица ее сделалось более отстраненным, задумчивым.
— Ты должен понимать, что в случае чего я не смогу защитить тебя от них. Моя сила возросла, детка, но не до такой степени.
— Понимаю. Но если я не раскопаю этого до самого дна и не найду убийцу, меня можно считать покойником.
— Да, я слышала, — кивнула моя крестная. Она протянула мне правую руку. — Тогда дай мне руку.
— Рука мне еще нужна, крестная. Обе руки.
Она мелодично рассмеялась:
— Нет, глупое дитя. Просто дай мне руку, и все. Я тебя провожу.
Я опасливо покосился на нее:
— Почем?
— Даром.
— Даром? Вы ведь никогда и ничего не делаете даром.
Она закатила глаза к небу:
— Но не по отношению же к тебе, детка.
— Тогда к кому?
— Не к тому, кого ты знаешь. Или знал, — ответила Леа.
Тут меня осенило.
— Моя мать. Вы ведь о ней говорите, да?
Леа не убирала руки.
— Возможно, — только и сказала она с улыбкой.
Несколько мгновений я молча смотрел на ее руку.
— Не уверен, — произнес я наконец, — что вы действительно намерены защищать меня.
— Но я всегда только это и делала.
Я скрестил руки:
— И когда же?
— Если ты помнишь ту ночь на кладбище, я исцелила рану на твоей голове, от которой ты мог умереть.
— Вы сделали это лишь для того, чтобы обманом заставить меня отдать вам меч!
— Не только. — В голосе Леа зазвучала обида. — Если ты вспомнишь, что было дальше, я также освободила тебя от жестоких чар, а потом, не прошло и двадцати четырех часов, спасла от огненного пекла.
— Для этого вы лишили мою подругу всех воспоминаний обо мне! Да и от огня вы спасли меня только затем, чтобы запереть на своей псарне!
— Это не меняет того факта, что я, в конце концов, защищала тебя.
С минуту я угрюмо смотрел на нее, потом нахмурился еще сильнее:
— А что вы делали для меня потом, в последнее время?
Леа закрыла глаза и открыла рот.
— Что это за бардак у вас там? — Голос ее разом сделался старше и капризнее. — Я уже вызвала полицию, так и знайте! А ну выметайтесь отсюда, если не хотите за решетку!
Я изумленно заморгал:
— Квартира Ройеля. Так это были вы?
— Ну конечно, детка. И у супермаркета сегодня вечером.
Она описала рукой замысловатый знак в воздухе и снова открыла рот, словно намереваясь спеть что-то. Вместо пения я услышал завывание полицейских сирен — отдаленное и совершенно неотличимое от настоящего.
Я покачал головой:
— Я этого не знал.
Она сделала еще движение пальцами, и звук сирен сменился мелодичным серебристым смехом. Лицо ее сделалось почти заботливым.
— Не сомневаюсь, что не знал, крошка. — Она снова протянула мне руку. — Идем. Время поджимает.
По крайней мере в этом она была права. И я знал, что она говорит мне правду. Впрочем, всякий раз, когда мне приходилось иметь дело с феями, я оставался в итоге с расквашенным носом. Так что если Леа предлагала мне помощь даром, где-нибудь наверняка таилась подлянка.
Выражение лица Леа подсказало мне, что она либо читала мои мысли, либо просто достаточно хорошо знала меня, чтобы понимать, о чем я думаю. Она снова рассмеялась.
— Гарри, Гарри, — произнесла она. — Если это тебя так беспокоит, не забывай, что наш уговор остается в силе. Я не могу причинить тебе никакого вреда еще целых несколько недель.
Ну да, об этом-то я и забыл. Разумеется, полностью доверять этому я тоже не мог. Даже поклявшись не причинять мне вреда, она запросто могла, скажем, бросить меня посреди леса, полного всякой нечисти. Собственно, год назад она примерно так и поступила.
Снова громыхнул гром, и молния осветила тучи еще ярче прежнего. Тик-так, часы продолжали тикать, а значит, времени стоять и препираться у меня не оставалось. Я мог либо довериться моей крестной, либо вернуться домой и ждать, пока за мной придут.
Пойти с Леа было бы не просто лучшим, но единственным способом получить то, что нужно. Я сделал глубокий вдох и взял ее за руку. Кожа ее напоминала на ощупь прохладный шелк, не тронутый дождем.
— Ладно. А после мне нужно будет поговорить с Матерями.
Леа бросила на меня непроницаемый взгляд:
— Уцелей-ка сначала после наводнения, дитя мое, прежде чем бросаться в огонь. Закрой глаза.
— Зачем?
На лице ее мелькнуло раздражение.
— Детка, довольно тратить время на вопросы. Ты ведь дал мне свою руку. Закрой глаза.
Я выругался про себя и повиновался. Крестная произнесла что-то на незнакомом мне текучем языке, отчего колени мои сделались ватными, а пальцы онемели. Волна головокружения, лишившего меня ориентации в пространстве, накатила на меня, и я не могу сказать, чтобы это было слишком неприятно. Я ощутил на лице легкий ветер, какое-то движение, хотя не смог определить, падаю я, поднимаюсь или двигаюсь вперед.
Движение прекратилось, а с ним и головокружение. Снова грянул гром, очень громко, и поверхность, на которой я стоял, содрогнулась. Моих опущенных век коснулся свет.
— Вот мы и на месте, — негромко сообщила Леа.
Я открыл глаза.
Я стоял на какой-то твердой поверхности; вокруг клубился серый туман. Этот же туман стелился и под ногами, так что я не мог сказать наверняка, стою я на земле, бетоне или деревянном настиле. Вокруг громоздились холмы, тоже затянутые туманом. Я нахмурился и поднял взгляд в небо. Небосвод был чист. На бархатном занавесе ночи невероятно ярко сияли звезды; в отличие от привычного серебристого света они переливались всеми цветами радуги, напоминая россыпь самоцветов. Снова ударил гром, и земля под слоем тумана содрогнулась. Все осветилось свирепой голубой вспышкой молнии и медленно погрузилось обратно в темноту.
Истина доходила до меня медленно. Я потопал ногой по земле, потом очертил носком ботинка круг по невидимой поверхности.
— Это… — прохрипел я. — Это… Неужели мы на…
— На облаках, — кивнула моя крестная. — Ну или так, во всяком случае, тебе представляется. Мы покинули мир смертных.
— Значит, это Небывальщина. Феерия?
Она покачала головой:
— Нет. — Она снова приглушила голос, словно боялась говорить громко. — Это промежуточный мир. То место, где сходятся, даже накладываются друг на друга Чикаго и Феерия. Чикаго-над-Чикаго, если тебе угодно. То самое место, которое создают Королевы, когда сидхе собираются пролить кровь.
— Создают? — потрясенно переспросил я. — Они создают его сами?
— Даже так, — шепотом отвечала Леа. — Они готовятся к войне.
Я медленно повернулся, пытаясь свыкнуться с этой мыслью. Мы стояли на возвышении, а под нашими ногами раскинулась просторная долина. Я смог различить в тумане очертания берега озера. Чуть дальше угадывалась река.
— Подождите-ка, — сказал я. — Что-то в этом есть очень знакомое.
Чикаго-над-Чикаго, говорила она. Я мысленно дорисовал образы зданий, улиц, огней.
— Но это ведь Чикаго. До ужаса похоже.
— Это его модель, — согласилась Леа. — Слепленная из туч и тумана.
Продолжая поворачиваться вокруг своей оси, я обнаружил у себя за спиной камень — серый, зловещий и разительно материальный среди всей окружавшей его колышущейся неопределенности. Я отступил от него на пару шагов и увидел, что это стол — массивная каменная плита, покоившаяся на опорах, толщиной не уступавших пилонам Стоунхенджа. По каменной поверхности змеились письмена — руны, показавшиеся мне смутно знакомыми. Может, норвежские? Часть их, правда, показалась мне больше похожими на египетские иероглифы. Действительно, они как бы объединяли несколько совершенно разных алфавитов — таким образом, были совершенно нечитабельны. Вспыхнула молния, и на мгновение руны засияли, как неоновые вывески в Лас-Вегасе.
— Слышал я про это место, — проговорил я, помолчав немного. — Только очень давно. Эбинизер называл это Каменным Столом.
— Да, — прошептала моя крестная. — Кровь дает силу, дитя мое. Кровь, пролитая на этот камень, навсегда становится частью того, кто обладает им.
— Кто им обладает?
Она кивнула, прищурив свои изумрудные глаза:
— Половину года этот Стол принадлежит Зимним. Другую половину — Летним.
— Он переходит из рук в руки, — пробормотал я. До меня наконец дошло. — В летнее и зимнее солнцестояние.
— Да. Сейчас Столом владеют Летние. Но им осталось совсем недолго.
Я шагнул к Столу и протянул к нему руку. Воздух вокруг него буквально вибрировал, давя на мои пальцы, хотя я не чувствовал ничего особенного. Я коснулся поверхности камня и ощутил заключенную в нем силу — она пульсировала в рунах, как электричество в проводах. Эта энергия обожгла меня внезапным яростным жаром, и я отдернул руку. Пальцы онемели, а ногти двух из них, которыми я коснулся камня, почернели по краям и чуть дымились.
Я помахал пальцами в воздухе и покосился на крестную:
— Погодите, дайте разобраться. Кровь, пролитая на Стол, обращается в силу для того, кто им владеет. Сейчас это Летние. А с завтрашней полуночи — Зимние.
Леа молча кивнула.
— Не понимаю, почему это так важно.
Она сдвинула брови и медленно двинулась вокруг Стола, не сводя с меня глаз.
— Стол не просто передатчик энергии, детка. Это трансформатор. Кровь, пролитая на его поверхность, уносит с собой больше чем жизнь.
— Власть, — буркнул я. Нахмурившись еще сильнее, я скрестил руки на груди, глядя на нее. — Выходит, если на нее пролить кровь, скажем, чародея…
Она улыбнулась:
— В таком случае власть будет сильнее. И вся она сосредоточится в руках той Королевы, что правит Столом.
Я поперхнулся и отступил на шаг:
— О…
Леа завершила круг и остановилась рядом со мной. Она опасливо оглянулась, потом посмотрела мне прямо в глаза.
— Дитя мое, — произнесла она чуть слышно, — если ты переживешь этот конфликт, не позволяй Мэб привести тебя сюда. Ни за что.
По спине моей пробежал неприятный холодок.
— Угу. Ладно. — Я тряхнул головой. — Знаете, крестная, я все еще не понял, что вы пытаетесь сказать мне. Почему этот Стол так важен?
Она махнула рукой сначала налево, потом направо — в сторону двух холмов, возвышавшихся по обе стороны равнины. Я посмотрел в одну сторону, и взгляд мой странно затуманился. Я попытался посмотреть на другую вершину, и это повторилось еще раз.
— Ничего не вижу, — признался я. — Там какая-то завеса или что-то в этом роде.
— Ты должен это видеть, если хочешь понять.
Я медленно втянул воздух сквозь зубы. Чародеи способны видеть то, что недоступно взгляду большинства людей. Это свойство называется Внутренним Зрением, или Третьим глазом, или уймой других имен. Используя Зрение, чародей видит действие магических сил. Заклятия напоминают вязь неоновых огней, завесы — тонкий экран. Зрение чародея показывает вещи такими, каковы они на самом деле, и это зрелище, как правило, не из приятных. То, что вы видите своим Внутренним Зрением, остается с вами навсегда. Хорошее или плохое, оно всегда свежо в вашей памяти, словно вы видели это только что. Помнится, впервые я увидел своим Внутренним Зрением одного древесного духа. Мне было тогда четырнадцать лет, и этот образ до сих пор стоит у меня перед глазами — маленькое, словно из мультяшки существо, наполовину гном, наполовину белка.
С тех пор я видал вещи и страшнее. Куда страшнее. Демонов. Заблудшие души. Истерзанных мукой духов. И все это до сих пор со мной. Правда, видал я вещи и прекрасные. Раз или два я видел существ такой красоты и чистоты, что хотелось плакать от восторга. Вот только жить после каждого такого опыта становилось чуть труднее — эмоции накапливаются.
Я стиснул зубы, закрыл глаза и осторожно отворил Зрение.
Я даже пошатнулся — с такой силой навалились на меня ощущения. Облачный пейзаж был буквально пронизан магическими энергиями. С южного холма струились лучи зеленого и золотого света, расцвечивающие пейзаж полупрозрачными цветами и побегами, столь яркими, что я не мог смотреть на них, не прищурившись.
С противоположной стороны струились холодные голубые и серебряные кристаллы — медленно, но неотвратимо, как сползающий с горы ледник. Где-то они продвигались вперед быстрее, где-то таяли, но особенно густо ползли кристаллы вдоль извивающихся по дну долины рек.
Сами противоборствующие силы держались пока ближе к вершинам холмов и казались отсюда точками света, ослепительными, словно крошечные солнца. Я едва различал, скорее угадывал очертания стоявших за ними существ, но даже этого было слишком много для моих чувств. С одной стороны истекало тепло, оглушительный жар, почти лишавший меня возможности дышать без боязни вспыхнуть заживо. С другой — холод, жуткий и всепоглощающий холод, от которого цепенели члены. Эти ощущения нахлынули на меня — прекрасные и ужасные разом, столь оглушительные, что я рухнул на колени и всхлипнул.
Эти энергии бились друг с другом — я ощущал это, хотя и не мог уловить подлинной природы их конфликта. Энергии сплетались друг другом в замысловатых узорах, игре света и тени, теплых и холодных красок. Пятна красного, золотого и зеленого противостояли пустым, безжизненным участкам белого или голубого. Все это выстраивалось в какую-то систему, подобие шахматной доски, только еще не завершенную. И в самом центре, у Стола, эта система нарушалась — здесь незыблемо царили силы Лета с их зелено-золотой гаммой, а темный лед Зимы только подползал со всех сторон — медленно-медленно, синхронно, с почти невидимым движением звезд на небе.
Ну что ж, я увидел. Я увидел, с чем имею дело: с голой силой двух Королев фэйри. И сила эта была мне не по плечу. Вся сила, которой я мог бы достичь, даже напрягшись, показалась бы разве что мелкой искоркой на фоне этого буйного светящегося фонтана магических энергий. Эти энергии существовали с самого зарождения жизни на Земле и просуществуют до самого ее конца. Эти энергии повергали смертных в священный ужас — и я прекрасно понимал почему. В этой игре я был даже не пешкой. Я был букашкой перед исполинами, жалкой травинкой перед могучими деревьями.
И во всем этом имелась какая-то извращенная притягательность. Мне хотелось броситься в этот огонь, в этот бесконечный ледяной холод. Должно быть, мотылек смотрит на свечное пламя так, как смотрел я тогда на Королев фэйри.
Отведя от них взгляд, я спрятал лицо в ладони. Я упал набок и съежился в комок, пытаясь закрыть Зрение и остановить поток захлестывающих меня образов. Я весь дрожал и пытался сказать что-то — не помню точно, что именно. Все, что мне удалось из себя выдавить, — это беспомощный заикающийся лепет. Потом я почти ничего не помню — до той минуты, когда по щекам моим начал хлестать холодный дождь.
Открыв глаза, я обнаружил, что лежу на мокрых камнях, на берегу озера Мичиган — там, откуда совсем вроде бы недавно звал свою крестную. Голова моя покоилась на чем-то мягком — как выяснилось, на ее коленях. Я поспешно сел и отодвинулся от нее. Голова раскалывалась от боли, а то, что я увидел Внутренним Зрением, заставляло меня ощущать себя особенно маленьким и уязвимым. С минуту я сидел, дрожа под дождем, и только потом оглянулся на крестную:
— Могли бы и предупредить.
На лице ее не отразилось ни сожаления, ни тревоги.
— Это не изменило бы ничего. Ты должен был видеть это. — Она помолчала немного. — Мне жаль, что другого способа объяснить это тебе не было. Ну что, понял?
— Война, — сказал я. — Они бьются за обладание территорией вокруг Стола. Если Летние удержат его, будет все равно, чье сейчас время — Зимних или нет. Мэб не сможет попасть к Столу, пролить на него кровь и добавить силу Летнего Рыцаря Зимним. — Я сделал глубокий вдох. — Впрочем, в том, что они делают, угадывается какой-то смысл. Это словно ритуал. Нечто, что они уже делали раньше.
— Разумеется, — кивнула Леа. — Они существуют в извечном противостоянии друг другу. Каждая из них обладает огромной силой, магической силой, которой позавидовали бы архангелы… да и сами боги тоже. Но в конечном счете эти силы оказываются равны. Те, в чью сторону склонятся весы, определяют другие, те, кто слабее, — именно им предстоит сражаться.
— Леди, — сказал я. — И Рыцари.
— И, — добавила Леа, подняв палец, — эмиссары.
— Черта с два. Я не собираюсь биться в каком-то долбаном сражении фей в облаках.
— Как знать, как знать.
Я возмущенно фыркнул:
— Но вы ведь не помогли мне. Мне нужно было поговорить с ними. Обнаружить, не виновна ли одна из них.
— Ты это уже сделал. Вернее, чем если бы обменялся с ними словами.
Я насупился и постарался обдумать все, что знал прежде и что узнал у Каменного Стола.
— Мэб, должно быть, нет смысла особенно спешить. Если Летние остались без своего Рыцаря, Зима и так получит свое, если выждет время. Им даже нет смысла захватывать Стол.
— Да.
— Но Летние все же готовятся защищать Стол. А значит, Титания считает, что это сделал кто-то из Зимних. Однако, если Мэб перемещает в ответ на это свои силы, вместо того чтобы просто ждать, это значит… — Я нахмурился еще сильнее. — Это значит, она не знает точно, почему готовятся к битве Летние. Она наблюдает за наступлением Титании. А из этого следует, что она тоже не знает, кто это совершил.
— Чуть примитивно, — кивнула Леа. — Но в целом довольно точно, детка. Примерно так рассуждают Королевы сидхе. — Она посмотрела вдаль. — Твое солнце скоро взойдет. А когда оно сядет, начнется война. При равновесии дворов она, возможно, не имела бы особых последствий для мира смертных. Но это равновесие утрачено. Если его не восстановить, дитя мое, ты представляешь, что может произойти.
Я представлял. Разумеется, я и раньше имел некоторое понятие о том, чем это пахнет, но теперь-то узнал истинные размеры вовлеченных в это сил. Силы Зимы и Лета походили не на два полюса в батарейке — нет, это были скорее две тугие, прижатые друг к другу пружины. Пока давление с двух сторон оставалось одинаковым, энергии удерживались под контролем. Но любое нарушение равновесия привело бы к резкому, разрушительному высвобождению этих энергий, что имело бы чудовищные последствия для всего ближайшего окружения — в данном случае для Чикаго, для Северной Америки, а возможно, и для изрядной части остального мира.
— Мне нужно поговорить с Матерями. Отведите меня к ним.
Леа грациозно поднялась на ноги; выражение ее лица оставалось непроницаемым.
— Это тоже не в моих силах, дитя мое.
— Но мне просто необходимо поговорить с ними.
— Я же не спорю, детка, — вздохнула Леа. — Но я не могу проводить тебя к ним. Это не в моих возможностях. Вероятно, это могла бы сделать Мэб или Титания, но, боюсь, они сейчас заняты совершенно другими делами.
— Отлично, — буркнул я. — Как же мне попасть к ним?
— К Матерям не попадают, дитя мое. Можно только ждать их приглашения. — Она чуть нахмурилась. — Мне больше нечем помочь тебе. Королевы выстраивают свои войска, и я скоро понадоблюсь там.
— Вы уходите?
Она кивнула, шагнула ко мне и поцеловала в лоб. Это был обычный поцелуй — прикосновение мягких губ к моей коже. А потом отступила, положив руку на рукоять кинжала.
— Будь осторожнее, дитя мое. И не теряй времени. Не забывай: закат. — Она сделала паузу и искоса посмотрела на меня. — И подумай хорошенько о стрижке. Ты выглядишь как одуванчик.
С этими словами она шагнула в озеро и словно растворилась в набежавшей волне.
— Вот здорово, — пробормотал я и спихнул ногой камень в воду. — Просто замечательно. Закат. А я так ничего и не знаю. И все, с кем мне надо поговорить, недоступны для звонков.
Я подобрал еще один камень и швырнул его как мог далеко. Всплеск потонул в шуме дождя.
Я повернулся и побрел через дождь обратно к «жучку». Теперь я чуть лучше различал в темноте силуэты деревьев. Должно быть, где-то там, за тучами, близился рассвет.
Я плюхнулся за руль моей старой верной машинки и повернул ключ зажигания.
«Жучок» чихнул, дернулся, не дожидаясь, пока я включу передачу, и начал наполняться дымом. Я поперхнулся, выскочил из машины и, обежав ее кругом, рванул вверх крышку капота. Из моторного отделения повалил густой черный дым, сквозь который мерцали языки пожирающего мотор пламени. Я бросился вперед, достал из багажника огнетушитель и загасил огонь. Потом постоял немного под дождем, усталый и обессилевший, глядя на сгоревший двигатель.
Черт. Завтра в полночь. Значит, на то, чтобы изыскать способ потолковать с Матерями, у меня часов пятнадцать, не больше. Впрочем, что-то подсказывало мне, что вносить их в список подозреваемых не имеет смысла. Даже если я ошибался, моя прогулка вокруг Каменного Стола наглядно продемонстрировала, что Королевы обладают такой силой, какая мне и не снилась. Черт, да у меня от одного их присутствия — на расстоянии мили! — чуть крыша не слетела, а ведь Матери на порядок сильнее даже Мэб с Титанией…
У меня оставалось пятнадцать часов на то, чтобы отыскать убийцу и вернуть мантию Летнего Рыцаря, соответственно, Летнему двору. И остановить войну, бушующую в каком-то несуществующем месте между нашим и потусторонним мирами, куда я и представления не имел, как попасть.
И у меня сдохла машина. Как раз вовремя.
— Это уже перебор, — пробормотал я. — Нет, Гарри, в одиночку тебе это не по зубам.
Совет. Мне бы связаться с Эбинизером, рассказать ему, что происходит. Вся эта ситуация была слишком опасной, слишком сложной, чтобы разруливать ее, действуя по обычным каналам Совета. Может, конечно, мне повезет и Совет, во-первых, поверит мне, а во-вторых, решит помочь.
Угу… Может, если я приклею к рукам достаточно перьев, я и летать смогу?

Глава 24

Еще несколько минут я разглядывал свою машину, потом достал из нее несколько предметов и зашагал на ближайшую заправочную станцию. Там я вызвал по телефону эвакуатор, потом взял такси и поехал домой, расплатившись за все деньгами из аванса Мерил.
Закрыв за собой дверь, я достал из холодильника банку колы, положил Мистеру в миску свежей еды, сменил ему воду и наполнитель в туалете. Только когда я, пошарив рукой вокруг раковины, выудил из-под нее флакон жидкого мыла для посуды и смыл с него пыль, до меня дошло, что я тяну время.
— Гордость не доведет тебя до добра, Гарри, — сказал я себе, свирепо глядя на телефон. — Гордость не всегда к добру. Вот ты, например, от нее совершаешь глупости.
Я сделал глубокий вдох и залпом выпил колу. Потом взял телефон и набрал номер, который оставил мне Морган.
В трубке прогудело всего один раз, потом кто-то снял свою трубку.
— Алло? Кто говорит? — послышался мужской голос.
— Дрезден. Мне необходимо поговорить с Эбинизером Маккоем.
— Минуточку.
Фоновые звуки в трубке оборвались, и я понял, что ответивший мне, должно быть, прикрыл трубку рукой. Потом послышался шорох — кто-то передавал трубку из рук в руки.
— Значит, ты потерпел неудачу, Дрезден! — рявкнул мне в ухо голос Моргана. Я живо представил себе ухмылку на его самодовольной физиономии. — Оставайся на месте, пока Стражи не проводят тебя на суд Верховного Совета.
Я с усилием удержался от замысловатого проклятия:
— Я не потерпел неудачу, Морган. Но у меня есть кое-какая информация, которую необходимо знать Верховному Совету. — Гордыня до добра не доводит, Гарри. — И мне нужна помощь. Дело становится слишком горячим, чтобы действовать в одиночку. Для того чтобы распутать его, мне нужны информация и поддержка.
— Ты ведь всегда так, Дрезден? — не без ехидства в голосе спросил Морган. — Ты ведь у нас исключение из всех правил. Можешь нарушать законы и водить за нос Совет, можешь игнорировать правила Испытания — ты ведь слишком важная персона, чтобы уважать власть Совета.
— Все совсем не так, — сказал я. — Адские погремушки, Морган, да вынь же голову из задницы. Сама структура власти у фэйри вышла из равновесия, и похоже, что отклонение может достигнуть критической массы, если ничего не предпринять. Это больше чем просто мои проблемы и важнее, черт подери, чем даже положенные Советом процедуры.
Морган заорал в трубку с такой злобой, что я вздрогнул:
— Да кто ты такой, чтобы судить об этом? Ты же ничтожество, Дрезден! Ничтожество! — Он со свистом втянул воздух сквозь зубы. — Ты слишком долго плевал на правила Совета. Довольно. Никаких больше исключений, никаких отсрочек, никаких вторых попыток.
— Морган, — начал было я, — мне нужно поговорить с Эбинизером. Пусть он решит, насколько это…
— Нет, — отрезал Морган.
— Что?
— Нет. На этот раз тебе не избежать правосудия, змееныш. Это твое Испытание. И ты пройдешь его, не пытаясь повлиять на решение Верховного Совета.
— Морган, это безумие какое-то…
— Нет. Безумием было оставить тебя жить, когда ты был еще мальчишкой. Учеником Дю Морне. Убийцей. Безумием было вытащить тебя из горящего дома два года назад. — Голос его зловеще понизился и казался еще более угрожающим по сравнению с недавним визгом. — Кое-кто, кто был мне очень, очень дорог, погиб в Архангельске, Дрезден. И на этот раз никакая ложь не поможет тебе избежать того, что тебя ждет.
И он повесил трубку.
Секунду я тупо смотрел на зажатую в руке трубку, потом зарычал и с размаху ударил ею по краю стола, потом еще и еще раз — до тех пор, пока пластик не разлетелся у меня в руках. Это было больно. Я схватил телефон и швырнул его о каменный камин. Телефон разлетелся, печально звякнув. Я вскочил и принялся пинать ногами весь хлам, что валялся на полу у меня в гостиной: старые коробки, пустые жестянки из-под колы, книги, бумаги. Тараканы в ужасе разбегались по плинтусам. Через несколько минут я начал задыхаться, а душивший меня гнев пошел на убыль.
— Ублюдок! — прорычал я. — Тупоголовый, чванливый, самодовольный ублюдок!
Мне просто необходимо было остыть, и душ показался мне не самым плохим местом для этого. Я залез под ледяную воду и попытался смыть с себя пот и страхи прошедшего дня. Я почти ожидал, что вода закипит, соприкоснувшись с моей кожей, но, как ни странно, привычная процедура — вода, мыло, мочалка, шампунь — помогла мне смыть накопившуюся злость. Когда я, вымывшись, весь в гусиной коже, вышел из-под душа, я ощущал себя почти в норме.
Я не имел ни малейшего представления, как связаться с Эбинизером. Если он находился под охраной Стражей — а с учетом военного положения не приходилось сомневаться, что так оно и есть, — это представлялось почти безнадежным мероприятием. Защитные меры, принятые лучшими чародеями мира, без труда собьют со следа любые чары или сверхъестественное существо, пытающиеся обнаружить их.
С минуту я колебался, не обратиться ли мне за помощью к Мёрфи. Совет остерегался всех попыток выйти на него с помощью магических средств. Связи Мёрфи в полицейском управлении могли бы отыскать их примитивными, старомодными и совершенно материальными методами. Поколебавшись, я отказался от этого. Даже если Мёрфи и удастся вычислить телефон, Эбинизера может и не оказаться там, а если я сам попытаюсь проникнуть к нему, минуя Стражей, это будет для Моргана лишним предлогом снести мне башку.
Я взъерошил волосы полотенцем и швырнул его на свою узкую кровать. Отлично. Справлюсь и без помощи Совета.
Я оделся, достав из шкафа чистые джинсы и белую рубаху. Рукава я закатал выше локтя. Туфли были все в грязи, так что я достал из шкафа свои ковбойские башмаки и обулся в них. Какого черта, что хочу, то и обуваю. Вот обую их всех… Как знать, может, и получится.
Я достал свою большую спортивную сумку — в таких носят хоккейное снаряжение. В нее полетели мои жезл, посох, трость-шпага и рюкзак, где уже лежали наготове свечи, спички, кружка, нож, картонный цилиндрик с солью, канистра святой воды и прочие магические причиндалы, которые полезно иметь под рукой на всякий случай. Я бросил туда еще коробку старых железных гвоздей и плотницкий молоток-гвоздодер с черной резиновой рукоятью. Затем сунул в карман пару кусочков мела.
А потом закинул сумку на плечо, вышел в гостиную и сложил заклятие, которое вывело бы меня к одному из тех немногих людей, что способны были еще мне помочь.
Полчаса спустя я расплатился с таксистом и вошел в один из отелей, окружающих международный аэропорт О’Хара. Заклятие несильно, но ровно вело меня в ресторан, только недавно открывшийся к завтраку и наполовину заполненный народом, преимущественно бизнесменами. Я нашел Элейн за угловым столиком. Перед ней стояла пара тарелок с остатками еды. Сегодня она заплела свои волосы в тугую косу, подколотую чуть ниже шеи. Лицо ее казалось бледным, усталым, под глазами легли тени. Она пила кофе и читала какой-то роман в бумажной обложке. На ней была другая пара джинсов, свободнее предыдущей, и чистая белая блузка, расстегнутая так, что из-под нее виднелся верх черной майки. Когда мой взгляд остановился на ней, она застыла и с опаской подняла глаза.
Я подошел к ее столику, отодвинул стул напротив и сел:
— Доброе утро.
Она смотрела на меня с непроницаемым лицом:
— Гарри? Как ты меня нашел?
— Именно этот же вопрос я задавал себе вчера ночью, — ответил я. — В смысле, как ты меня нашла. И я понял, что ты нашла не меня — ты нашла мою машину. Ты ведь сидела в ней почти без сознания, когда я вернулся. Тогда я как следует осмотрел машину. — Я достал из кармана колпачок от ниппеля и показал ей, держа двумя пальцами. — И обнаружил, что одной из этих штуковин не хватает. Я прикинул: возможно, это ты взяла ее, чтобы с ее помощью вычислять, где находится мой «жучок». Так что я просто взял вторую и использовал ее, чтобы определить, где находится первая.
— Ты назвал свою машину в честь супергероя «Электрической компании»? — Элейн порылась в коричневой кожаной сумочке и достала из нее точно такой же колпачок. — Лихо.
Я присмотрелся к сумочке. Из нее торчало что-то, напоминающее авиабилеты.
— Спасаешься бегством?
— Не надо быть чародеем, чтобы видеть очевидное, Гарри. — Она попыталась передернуть плечами, и лицо ее побелело, исказившись от боли. Она перевела дух и осторожно пошевелила здоровым плечом. — У меня имеется серьезный повод бежать.
— Ты что, серьезно веришь, что авиабилет поможет тебе удрать от Королев?
— По крайней мере, это уведет меня подальше от эпицентра событий. Довольно и этого. В оставшееся время все равно невозможно выяснить, кто это сделал, и мне меньше всего хотелось бы бросаться навстречу новому убийце. Я и от первого-то едва ушла.
Я покачал головой.
— Мы близки к цели, — возразил я. — Наверняка близки. В меня сегодня ночью тоже стреляли. И мне кажется, я знаю, кто это делал, и по отношению к тебе тоже.
Она пристально посмотрела на меня:
— Правда?
Я взял с тарелки несъеденную корочку тоста, подобрал им растекшийся яичный желток и сунул в рот.
— Умгум. Да, кстати, к вылету не опоздай.
Элейн закатила глаза:
— Я тебе вот что скажу. Ты останешься здесь. Я возьму еще тарелку и вернусь.
Она встала немного неловко — возможно, у нее затекли ноги — и подошла к стойке. Нагрузив полную тарелку яичницы с беконом и колбасой, Элейн добавила несколько ломтиков поджаренного хлеба и вернулась к столику. Я чуть не захлебнулся слюной.
— На, ешь. — Она придвинула тарелку ко мне.
Я послушался, но, запихав в рот несколько кусков яичницы, опомнился:
— Ты можешь мне сказать, что с тобой случилось?
Она покачала головой:
— Тут и рассказывать особо нечего. Я поговорила с Мэб, потом с Мэйв. А когда возвращалась к себе в гостиницу, кто-то напал на меня на стоянке. Мне удалось отбить большую часть ударов и напустить на него достаточно огня, чтобы тот отстал. А потом я нашла твою машину.
— Почему ты пришла ко мне? — спросил я.
— Потому что я не знаю, кто это сделал, Гарри. И никому другому в этом городе я не доверяю.
У меня перехватило дыхание. Я молча взял ее кофе, чтобы запить бекон.
— Это был Ллойд Слейт.
Глаза ее расширились.
— Зимний Рыцарь. Почему ты так решил?
— Когда я разговаривал с Мэйв, он явился с ножом в шкатулке и изрядно обожженный. Нож был покрыт запекшейся кровью. Мэйв изрядно взбесилась оттого, что нож оказался для нее бесполезным.
На лбу ее обозначилась вертикальная морщинка.
— Слейт… значит, он должен был принести ей мою кровь, чтобы она смогла наложить на меня заклятие. — Элейн сдерживалась изо всех сил, но я все равно видел, как ее трясет. — Возможно, он выследил меня еще на той вечеринке. Благодарение звездам, что я использовала огонь.
Я кивнул:
— Ага. Огонь высушил кровь, сделав ее бесполезной с точки зрения того, что она от нее хотела. — Я нанизал на вилку еще кусок и положил в рот. — А на меня прошлой ночью напали наемный убийца и пара потусторонних тварей.
Я кратко изложил ей события в «Уолмарте», умолчав при этом об участии в них Мёрфи.
— Мэйв, — сказала Элейн.
— Пожалуй, у меня тоже нет других мыслей, — кивнул я. — Это не очень вписывается в ее портрет, но…
— Еще как вписывается, — каким-то отсутствующим тоном возразила Элейн. — Только не говори мне, что ты попался на тот образ вздорной дилетантки-нимфоманки, за которую она себя выдает.
Я удивленно заморгал.
— Нет, — промямлил я набитым ртом. — Конечно же нет.
— Она умна, Гарри. Она играет на твоих ожиданиях.
Следующий кусок я жевал медленнее и старательнее.
— Это неплохая теория. Но и только. Нам нужно знать больше.
Элейн нахмурилась и посмотрела на меня:
— Иными словами, ты хочешь поговорить с Матерями?
Я кивнул:
— Мне кажется, они могут упомянуть какие-нибудь мелочи, помогающие понять, как вообще у них все устроено. Но я не знаю, как туда попасть. Надеялся, ты могла бы попросить кого-нибудь из Летних.
Она закрыла свой роман.
— Нет.
— «Нет» — в смысле, что они не помогут?
— «Нет» — в смысле, что я не собираюсь встречаться с Матерями. Гарри, это безумие. Они слишком сильны. Они могут убить тебя — хуже чем убить. Им это — раз плюнуть.
— Знаешь, я и так уже вляпался выше головы. Мне уже все равно, какая там дальше глубина. — Я поморщился. — И потом, выбора у меня все равно нет.
— Ты ошибаешься, — негромко, но настойчиво произнесла она. — Тебе не обязательно оставаться здесь. И не обязательно играть в их игру. Уезжай.
— Как ты?
— Как я, — согласилась Элейн. — Тебе не остановить того, что уже пришло в движение, Гарри, зато ты запросто можешь убиться, пытаясь это сделать. Возможно, Мэб с самого начала хотела именно этого.
— Нет. Я могу остановить это.
Она слабо улыбнулась мне:
— Потому что правда на твоей стороне? Гарри, это не поможет.
— Можно подумать, я сам этого не знаю. Нет, я так считаю не из-за этого.
— Тогда из-за чего?
— Человека не пытаются убить, если он не становится угрозой кому-то. Они нападали на нас обоих. Значит, они считают, что мы можем остановить их.
— «Они», «их», — вздохнула Элейн. — Даже если мы близки к цели, мы все равно не знаем, кто это — «они».
— Вот почему нам нужно поговорить с Матерями, — настаивал я. — Они сильнее Королев. Они больше знают. Если мы будем держаться умно, если нам повезет, мы сможем получить от них информацию.
Элейн подняла руку и неуверенно дернула себя за косу.
— Послушай, Гарри. Я не… я не хочу… — Она зажмурилась, словно от боли. — Пожалуйста, не проси меня делать это.
— Тебе и не нужно, — сказал я. — Ты только помоги мне попасть к ним. Попробуй.
— Ты не понимаешь, на какие неприятности напрашиваешься, — не сдавалась она.
Я посмотрел на пустую тарелку и вздохнул.
— Нет, — очень тихо произнес я. — Понимаю. Мне даже думать об этом страшно, Элейн, и я, должно быть, безумец, если не пытаюсь вырыть себе глубокую норку и спрятаться в ней. Но я понимаю это. — Я накрыл ее ладонь своей. Кожа ее была мягкая и теплая. Она вздрогнула от моего прикосновения. — Пожалуйста.
Она повернула ладонь, чуть царапнув меня ногтями. Теперь уже вздрогнул я.
— Ты просто псих, Гарри. Дурак дурацкий.
— Наверное, не все меняется со временем.
Она сдавленно усмехнулась и только потом отняла руку и встала.
— Мне были должны. Я попрошу вернуть долг. Подожди здесь.
Она вернулась через пять минут:
— Порядок. Там, на улице.
Я встал:
— Спасибо, Элейн. Так ты летишь?
Она расстегнула сумочку и бросила билеты на стол вместе с парой двадцатидолларовых купюр:
— Вряд ли.
Она продолжала выкладывать из сумочки предметы: невольничий браслет из слоновой кости с вырезанным на нем орнаментом из дубовых листьев, прикрепленный к другому такому же браслету серебряной цепочкой. Медная серьга с черным камнем в форме слезы. Ножной браслет в виде птичьих крылышек. Она надела все эти причиндалы и покосилась на мою спортивную сумку:
— А ты? Все таскаешь с собой эти фаллические игрушки? Жезл, посох?
— Они помогают мне ощущать себя мужественнее.
Уголок ее рта дрогнул, и она повернулась к выходу. Я поспешил за ней и скорее рефлекторно открыл ей дверь. Впрочем, это ее, похоже, не слишком огорчило.
На улице подкатывали и отъезжали от гостиницы такси, снующие между терминалами аэропорта автобусы выгружали пассажиров и наполнялись вновь. Элейн закинула ремешок сумочки на здоровое плечо и остановилась на краю тротуара.
Не прошло и полминуты, как я услышал цоканье копыт по асфальту. На пандусе показалась карета, запряженная парой лошадей. Одна из последних имела странную масть — бело-голубую, как кожа утопленника; дыхание вырывалось из ее ноздрей клубами пара. Впрочем, не уступала ей по части экстравагантности и вторая: она имела масть цвета свежей травы, а в пышную гриву кто-то вплел полевые цветы. Сама карета, казалось, попала сюда из викторианского Лондона — уйма темного дерева и медных побрякушек. На козлах никто не сидел. Лошади остановились прямо перед нами и стояли, переступая с ноги на ногу и потряхивая гривами. Дверца кареты бесшумно отворилась. Внутри никого не было.
Я подозрительно огляделся по сторонам. Никто из нормальных прохожих, похоже, просто не замечал ни кареты, ни пары запряженных в нее потусторонних лошадей. Такси, нацелившееся было на место, где остановилась карета, резко вильнуло в сторону и причалило к тротуару чуть дальше. Я напряг свои чувства и обнаружил-таки окружавшую карету пелену заклятия, замысловатого, но от этого не менее сильного, не позволявшего нормальным смертным видеть ее.
— Я так понимаю, это наш экипаж? — спросил я.
— А ты как думал? — Элейн перекинула косу через плечо и полезла в карету. — Она отвезет нас туда, но никакой защиты по прибытии нам не гарантируется. И не забывай, Гарри: я с самого начала говорила тебе, что это неудачная идея.
— Ты только не перестраховывайся, — буркнул я. — Я как-то и сам соображаю, что все не так просто.

Глава 25

Карета тронулась с места так плавно, что я едва не пропустил этого момента. Я пригнулся к окошку и отдернул занавеску. Мы отъехали от гостиницы и влились в транспортный поток; машины объезжали нас, не замечая. Черт, ну и заклятие! Карета ехала строго по прямой, и примерно через минуту за окном замелькали завитки тумана, очень быстро скрывшего от нас все снаружи. Шум уличного движения тоже стих, так что в мире, казалось, не осталось ничего, кроме серебристо-серого тумана и ровного цоканья копыт.
Карета остановилась примерно через пять минут, и дверца отворилась. Мы стояли на жесткой траве, на вершине невысокого холма; вокруг виднелись такие же холмы. По земле стелился туман, похожий на растекшуюся, растрепанную грозовую тучу. Кое-где из этого мрачного смога торчали деревья с толстыми корявыми стволами. На нижней ветке ближнего к нам дерева сидел, искоса глядя на нас блестящим черным глазом, слегка облезлый ворон.
— Славная картинка, — заметила Элейн.
— Угу, — согласился я. — Очень, как бы это сказать, баскервильская.
Карета тронулась с места, и я смотрел ей вслед, пока она не скрылась в тумане.
— Ладно. Куда дальше? — осведомился я.
Словно в ответ на мои слова ворон сипло каркнул. Он встряхнулся, теряя перья, пару раз хлопнул крыльями и перескочил на другую ветку, дальше от нас.
— Гарри, — сказала Элейн.
— Ну?
— Если ты хоть раз произнесешь здесь при мне слово «невермор», схлопочешь от меня, ясно?
— Невермор, — пообещал я.
Элейн закатила глаза. Я первый шагнул вслед за вороном.
Он вел нас сквозь туман, перелетая с дерева на дерево. Довольно скоро деревьев стало больше, и мы вступили в настоящий лес. Земля под ногами сделалась мягче, а воздух — влажнее. Ворон каркнул еще раз и скрылся из виду.
Я внимательно посмотрел ему вслед.
— Слушай, видишь в той стороне огонь?
— Да. Наверное, тебе туда.
— Отлично. — Я сделал шаг в ту сторону.
Элейн поймала меня за руку.
— Гарри! — резко произнесла она.
Она кивнула в сторону теней, сгустившихся в том месте, где навалились друг на друга два упавших дерева. Едва я начал различать там неясный силуэт, как тот шевельнулся и двинулся в нашу сторону, так что я смог разглядеть его целиком.
Единорог напоминал коня-тяжеловоза — из тех, которых вывели таскать тяжеленные повозки, вроде фургонов с пивом «Будвайзер». В высоту он достигал футов девяти, если не больше. У него были широкая грудь, тяжелые копыта, навостренные вперед уши и длинная морда.
На этом его сходство с тяжеловозом кончалось.
У него начисто отсутствовала шерсть. Все тело его покрывал гладкий, скользкий на вид панцирь из хитиновых пластин, цвет которых варьировался от темно-зеленого до угольно-черного. На его острых копытах запеклась кровь. Завитый спиралью рог рос из середины лба фута на три в длину. Конец его был зловеще острым; там и тут на нем виднелись ржавые потеки. Еще два закрученных, как у барана, рога, поменьше, росли по сторонам головы. Глаз у него не было вообще — на том месте, где им полагалось бы находиться, виднелся только гладкий хитин. Чудище тряхнуло головой, и я заметил болтавшуюся до самых ног гриву из паутины.
Здоровенная бабочка вылетела из тумана совсем рядом с мордой единорога. Чудище с неожиданной легкостью повернулось и мотнуло мордой. Конец спирального рога пронзил бабочку; единорог злобно стряхнул ее на землю и растоптал тяжелым копытом. Потом фыркнул и не спеша скрылся в тумане между деревьями.
Элейн тревожно оглянулась на меня.
— Единороги, — сказал я. — Очень опасны. Ты идешь первой.
Она заломила бровь.
— Ладно, не настаиваю, — кивнул я. — Охрана?
— Наверняка, — согласилась Элейн. — Как нам миновать его?
— Может, взорвать к чертовой матери?
— Соблазнительно, — заметила Элейн. — Только не уверена, что мы произведем на Матерей благоприятное впечатление, укокошив их сторожевую собаку. Может, лучше завесу?
Я покачал головой:
— Не думаю, чтобы единороги полагались на обычные чувства. Если я ничего не путаю, они улавливают мысли.
— В таком случае тебе нечего бояться.
— Ха-ха, — мрачно сказал я. — Очень смешно. Держите меня двести рук. Нет, у меня план лучше. Я пройду мимо, пока ты будешь отвлекать его.
— Чем? По части девственности я, боюсь, немного опоздала. И эта тварь не очень похожа на тех единорогов, которых я видела у Летних. Он… гарцует как-то по-другому.
— Мыслями, — пояснил я. — Они улавливают мысли, и их влечет к себе чистота. Ты всегда умела концентрироваться лучше меня. Теоретически, если ты будешь держать в голове образ, он сосредоточится на нем, а не на тебе.
— Думать о чем-нибудь хорошем? Классный план. Спасибо, Питер Пэн ты наш.
— Имеешь предложить что-нибудь лучше?
Элейн мотнула головой:
— Попробую вывести его вон туда. — Она махнула рукой в сторону цепочки деревьев. — Если у меня получится, иди и не мешкай.
Я кивнул. Элейн зажмурилась, и выражение ее лица смягчилось. Она выждала мгновение и медленно двинулась вперед, к деревьям.
Единорог вынырнул из тумана футах в десяти перед Элейн. Он фыркнул и ударил копытом по земле, разбросав комки дерна. Потом медленно, осторожно двинулся вперед.
Элейн протянула ему руку. Он испустил странное булькающее урчание и понюхал ее. Продолжая двигаться все так же медленно, словно во сне, Элейн повернулась и пошла вдоль деревьев. Единорог следовал за ней на шаг или два позади, и кончик его рога покачивался в нескольких дюймах над ее правым плечом.
Они прошли так несколько шагов, прежде чем я увидел, что план не срабатывает. Поведение единорога изменилось. Он прижал уши к черепу, остановился, переступая с ноги на ногу, и наконец поднялся на дыбы и приготовился броситься вперед, нацелив конец рога в спину Элейн.
У меня не оставалось времени даже на то, чтобы предупредить ее. Я поднял правую руку с зажатым в ней жезлом, бросил в него всю имевшуюся у меня под рукой энергию и выкрикнул: «Fuego!»
Огонь — алая лента пламени и жара — сорвался с жезла и метнулся к единорогу. Впрочем, у меня уже была возможность проверить, как впечатляюще действует моя магия на огра Грума, и у меня не имелось ни малейшего желания наступать на те же грабли второй раз. Поэтому я целился не в самого единорога, а в землю у того под ногами.
Струя огня вырыла в земле трехфутовую ямищу. Единорог издал крик и мотнул головой, пытаясь сохранить равновесие. Обычная лошадь наверняка опрокинулась бы, но единорог каким-то образом устоял и впечатляющим — футов сорок, не меньше! — прыжком перелетел подальше от воронки. Приземлившись, он описал полукруг и направился прямехонько на меня.
Я бросился к ближайшему дереву. Единорог бежал быстрее, но дерево росло совсем рядом, и я нырнул за него.
Единорог не сбавил скорости. Его рог ударил в сухой ствол и пронзил его как масло. Я отпрянул, но даже так кончик рога успел оцарапать мне левую руку, а отлетевшие от ствола щепки больно ударили меня в грудь и живот. Впрочем, мне некогда было думать о боли. Я выступил из-за дерева, взялся за посох обеими руками и с размаху врезал единорогу по задней ноге.
Обычно лодыжка — уязвимое место у лошади. Как выяснилось, у единорога она еще нежнее. Потусторонняя скотина испустила дикий визг и забилась, силясь вытащить застрявший рог. Это ей удалось, и она крутанулась, метя рогом в меня. Я отбил его конец посохом и отскочил вправо, чтобы единорог не придавил меня своим весом. В ответ тот припал на передние ноги, извернулся и ударил задними копытами, целя ими мне в голову. Я перекатился по земле, вскочил и бросился за следующее дерево. Единорог повернулся и двинулся ко мне, обходя дерево. Из его разинутой пасти капала пена.
Элейн выкрикнула что-то, и я, повернув голову, увидел, как она подняла правую руку, а из надетого на нее браслета выпорхнул рой ослепительно-ярких мотыльков. Крошечные огненные точки устремились к единорогу и окружили его мерцающим облачком. Одна из них пролетела совсем рядом со мной, и мои чувства на мгновение словно выключились, сменившись чужими: я иду по тротуару в стоптанных туфлях, солнце светит прямо у меня над головой, в животе — приятное предчувствие скорого обеда, в нос бьет запах раскаленного асфальта, а где-то невдалеке смеются и плещутся в воде дети. Воспоминание — наверное, Элейн. Я отшатнулся и отмахнулся от мотылька, приходя в себя.
Мотыльки роились вокруг единорога, по одному касаясь его блестящей шкуры, и с каждым таким касанием тварь бесилась все сильнее. Она вертелась, лягалась, кричала, размахивала рогом, пытаясь отбиться от чужих воспоминаний, но, похоже, безуспешно.
Я чуть повернул голову. Элейн продолжала стоять с вытянутой рукой, напряженно сдвинув брови.
— Гарри! — крикнула она. — Да иди же! Я его удержу.
Я встал. Сердце отчаянно колотилось.
— Удержишь?
— Некоторое время смогу. Иди к Матерям. Ну быстро же!
— Не хочу бросать тебя здесь одну.
Струйка пота сбежала по ее щеке.
— Тебе и не придется. Стоит ему высвободиться, и я не стану ждать, пока он меня продырявит.
Я стиснул зубы. Мне не хотелось оставлять Элейн одну, но, честно говоря, она справлялась куда лучше, чем я. Она неподвижно стояла на расстоянии каких-то десяти-пятнадцати хороших скачков от единорога, вытянув руку, и эта скотина не могла стронуться с места, словно ее окутали сетью. А все моя хрупкая, прекрасная Элейн.
Воспоминания накатывали на меня; десятки мелочей, которые я давно забыл, разом вернулись ко мне: ее смех в темноте, негромкий, ехидный; ощущение ее хрупких пальцев, сплетающихся с моими; ее сонное лицо на подушке рядом со мной — мягкое, умиротворенное в лучах утреннего солнца…
Воспоминаний было гораздо больше, но я отмахнулся от них. Все это случилось давным-давно, и это не значило ровным счетом ничего, если мы с ней не переживем нескольких следующих минут… или часов.
Я повернулся к ней спиной, оставив ее наедине с этим кошмарным единорогом, и побежал к мерцавшему за деревьями огню.

Глава 26

Небывальщина — большая страна. Говоря точнее, самая большая страна. Небывальщиной чародеи называют всю бесконечность потустороннего мира. Это не физическая страна, так что ни географии, ни геологии, ни сезонных воздушных потоков здесь нет. Это мир теней, волшебное царство, и его материя изменчива, как мысль. У него множество названий: например, По Ту Сторону или Тот Свет, и здесь можно отыскать любую разновидность потустороннего мира, какую только можно вообразить. Ад, Рай, Олимп, Элизиум, Тартар, Геенна — все, что угодно, и все это находится где-то в Небывальщине. Во всяком случае, теоретически.
Регионы Небывальщины, расположенные ближе всего к миру смертных, почти полностью контролируются сидхе. Эту часть потустороннего мира называют Феерией, и она довольно тесно связана с нашим, материальным миром. Как следствие, Феерия во многом напоминает наш мир. Она, например, относительно постоянна, и в ней имеются даже несколько разновидностей погоды. И все же не ошибайтесь: никакая это не земля. Физические законы действуют здесь не так надежно, как в нашем мире, что делает Феерию чертовски опасным местом. Большинство тех, кто попал сюда, пропадают навсегда.
И ведь я потрохами чувствовал, что бегу по самому центру Феерии.
Земля понижалась и делалась влажнее и мягче. Туман быстро поглотил звуки за спиной, и я не слышал больше ничего, кроме своего тяжелого дыхания. Сердце отчаянно колотилось на бегу, и в поцарапанной руке пульсировала боль. Впрочем, сам бег был не лишен некоторой приятности — это после нескольких-то месяцев жизни взаперти в лаборатории. Вряд ли меня хватило бы надолго, но, по счастью, бежать пришлось всего ничего.
Огни оказались парой светящихся окон хибары, стоявшей на отшибе от леса, на небольшом возвышении. Ее окружали каменные обелиски размером примерно с гроб; часть их повалилась и растрескалась, другие продолжали стоять, чуть покосившись. На одном из них примостился, поблескивая бусиной-глазом, знакомый ворон. При виде меня он еще раз каркнул и влетел в открытое окно хибары.
Несколько секунд я постоял, переводя дух, потом подошел к двери. По коже забегали мурашки. Я сделал шаг назад и получше рассмотрел дом. Каменные стены. Соломенная крыша. Из окон струился аромат свежевыпеченного хлеба, но и он не мог заглушить характерного запаха плесени. Дверь была сделана из какого-то потемневшего от времени, но все еще тяжелого и крепкого дерева, и на ней виднелся вырезанный символ, уже знакомый мне: снежинка. Значит, Мать Зима. Если она хотя бы не уступала Мэб, одних размеров ее силы хватало, чтобы любой чародей сдох от зависти. Эта энергия должна висеть вокруг нее постоянной аурой, этаким тепловым излучением… вот только не факт, что ее можно уловить сквозь каменную стену и толстенную дверь. Мм…
Я поднял руку, чтобы постучать, и дверь отворилась сама собой с мелодраматическим, как в дешевых голливудских фильмах, скрипом несмазанных петель.
— Заходи, мальчик, — произнес голос, точнее, даже не голос, а скрипучий шепот. — Мы тебя ждали.
Еще раз мм… Я вытер вспотевшие ладони о джинсы и проверил, крепко ли держу свой жезл и посох. Только потом я перешагнул порог и вступил в полумрак помещения.
Весь дом занимала одна комната. Пол был деревянный, из старых, потрескавшихся досок. Вдоль каменных стен выстроились полки. В дальнем углу, у очага стояло кресло-качалка, а рядом с ним — деревянная прялка. Кресло со скрипом покачивалось — в нем кто-то сидел, хотя я не видел ничего, кроме шали и чепца, — так обычно пытаются изобразить фигуру с помощью свертка одеял. На каминной полке лежало несколько вставных челюстей более-менее человеческого размера. Одна казалась совершенно нормальной, с белыми, ровными зубами. Вторая выглядела гнилой, со стертыми резцами и сломанными мостами. Зубы у следующей были заостренными, в зловещих бурых потеках, с застрявшими в них кусками гнилого мяса. Последняя была изготовлена из какого-то сверкающего серебристого металла.
— Забавно, — послышался со скрипучего кресла такой же скрипучий голос. — Очень даже забавно. А ты почувствовала?
— Э… — неуверенно произнес я.
Из противоположного угла комнаты послышался новый голос, и я обернулся в ту сторону. Другая женщина, сгорбленная от старости, смахивала тряпкой пыль с полки и возвращала на вытертое место бутылочки и пузырьки. Она повернулась и смерила меня взглядом зеленых глаз; лицо ее оказалось, конечно, морщинистым, но очень даже румяным.
— Конечно почувствовала. Бедный мальчик. Он идет по тернистой тропе. — Пожилая дама подошла ко мне и положила руки мне на виски, заглянув в глаза. — Шрамы. Много шрамов. Покажи язык, мальчик.
Я удивленно моргнул:
— А?..
— Высунь язык, — повторила она требовательным тоном.
Я повиновался. Она внимательно изучила мой язык и горло.
— Впрочем, он силен, — произнесла она. — И может вести себя умно. Порой. Похоже, твоя дочь не ошиблась с выбором.
Я закрыл рот, и она отпустила мою голову.
— Мать Лето, полагаю?
Она улыбнулась мне:
— Да, лапочка. А это Мать Зима. — Она небрежно махнула рукой в сторону кресла у огня. — Не обижайся на то, что она не встает. Время года, видишь ли, неподходящее. Дай-ка мне ту метлу.
Я поморгал, но послушно взял стоявшую в углу растрепанную метелку на корявой палке и передал ее Матери Лету. Пожилая дама взяла ее у меня и принялась подметать пыльный пол.
— Ха, — шепотом заметила Мать Зима. — Ты только поднимаешь пыль; она все равно ложится на место.
— Дело в принципе, — возразила Мать Лето. — Верно ведь, мальчик?
Я чихнул и пробормотал что-то неопределенное.
— Э… прошу прощения, Леди. Но я подумал, не могли бы вы ответить мне на пару вопросов?
Чепец Матери Зимы чуть повернулся в мою сторону. Мать Лето прекратила свое подметание и внимательно посмотрела на меня своими блестящими зелеными глазами:
— Ты ждешь ответов?
— Да, — признался я.
— Как можешь ты ждать ответа, — проскрипела Мать Зима, — если ты еще не знаешь правильных вопросов.
— Э… — повторил я. Воплощенная сообразительность — это про меня.
Мать Лето покачала головой.
— Раз так, предлагаю обмен, — сказала она. — Мы зададим вопрос тебе. А в обмен на ответ каждая из нас ответит на интересующий тебя вопрос.
— Не обижайтесь, но, вообще-то, я здесь не затем, чтобы вы задавали вопросы мне.
— Ты уверен? — спросила Мать Лето. Она подмела пол передо мной и теперь гнала пыль к двери. — Откуда тебе знать, что это так?
— Она готова трепаться весь день, — донесся до меня неодобрительный шепот Матери Зимы. — Отвечай на наши вопросы, парень. Или выметайся.
Я сделал глубокий вдох.
— Ладно, — буркнул я. — Спрашивайте.
Мать Зима повернулась обратно к огню:
— Просто ответь нам, парень. Что важнее? Тело…
— …или душа? — договорила за нее Мать Лето.
Обе замолчали, и я ощутил на себе их взгляды — словно кожу мою осторожно тыкали кончиками ножей.
— Я полагаю, это зависит от того, кто и кого спрашивает, — произнес я наконец.
— Мы спрашиваем, — шепнула Зима.
Лето кивнула:
— И мы спрашиваем тебя.
Я обдумал ответ.
Черт, я даже сам удивился тому, что подумал, прежде чем ответить:
— Раз так, я сказал бы, что, будь я старым, дряхлым, одной ногой в могиле, я верил бы в то, что душа важнее. А будь я человеком, которого готовы сжечь ради спасения его души, я полагал бы, что важнее тело.
Последовала долгая пауза. Я поймал себя на том, что беспокойно переминаюсь с ноги на ногу.
— Неплохо сказано, — заметила наконец Мать Зима.
— И достаточно умно, — согласилась Лето. — Почему ты ответил именно так, мальчик?
— Потому что это глупый вопрос. На него не ответить однозначно — только так или только иначе.
— Вот именно, — кивнула Лето.
Она подошла к очагу и достала из печки противень с длинной рукояткой. На противне лежал круглый каравай хлеба. Она выложила его на подоконник остывать.
— Мальчик видит то, чего не видит она.
— Просто это не в ее натуре, — пробормотала Зима. — Она такая, какая есть.
Мать Лето вздохнула и кивнула:
— Странные времена…
— Погодите-ка, — вмешался я. — О ком это вы здесь говорите? О Мэйв, так ведь?
Мать Лето издала негромкий кашляющий звук, который вполне мог быть и смехом.
— Я ответил на ваши вопросы, — сказал я. — Теперь ваша очередь.
— Терпение, мальчик, — сказала Мать Лето.
Она сняла с крюка над огнем чайник и разлила чай в две чашки. Потом добавила в них что-то вроде меда, затем сливок и протянула одну Матери Зиме.
Я подождал, пока обе не отопьют немного, потом снова вмешался:
— Ну ладно, терпению есть предел. У меня нет возможности ждать. Сегодня летнее солнцестояние. С полуночи сила начнет перетекать к Зиме, и Мэйв попытается использовать Каменный Стол, для того чтобы окончательно похитить мантию Летнего Рыцаря.
— Действительно. Этого необходимо избежать любой ценой. — Мать Лето заломила бровь. — Так каков твой вопрос?
— Кто убил Летнего Рыцаря? Кто украл его мантию?
Мать Лето встретила эти слова разочарованным вздохом и отхлебнула глоток чая.
Мать Зима поднесла чашку к чепцу. Я так и не видел ее лица — но руки ее казались иссохшими, а ногти тронуты синевой.
— Ты задаешь глупый вопрос, приятель, — произнесла она, опустив чашку. — Ты ведь умнее этого.
Я скрестил руки на груди:
— О чем это вы?
Мать Лето хмуро покосилась на Зиму, но все же ответила:
— О том, что не столько важно — «кто», сколько — «зачем».
— И «как», — добавила Мать Зима.
— Думай, мальчик, — сказала Лето. — Чего добился похититель мантии?
Я нахмурился. Войны между дворами — это раз. Необычной активности как в волшебном, так и в материальном мире. Но в первую очередь все-таки войны. Зима и Лето готовятся сразиться у Каменного Стола.
— Совершенно верно, — прошептала Зима.
По спине моей снова побежали мурашки. Адские погремушки, да она ведь слышала мои мысли!
— Но подумай, чародей, — продолжала она. — Как это проделали? Кража есть кража, что бы ни стало ее целью: пища, богатство, красота или власть.
Поскольку разницы я все равно не видел, я стал рассуждать вслух:
— Когда что-то украдено, с этим может произойти две вещи. Его могут спрятать так, чтобы его нельзя было найти.
— Или охранять, — вмешалась Лето. — Так, как поступают, например, драконы.
— Угу, ладно. Или это можно уничтожить.
— Нет, нельзя, — вскинулась Мать Зима. — Ваши собственные предания тоже подтверждают это. Ну, тот вздорный немец со всклокоченными волосами…
— Эйнштейн, — пробормотал я. — Ладно, согласен. Но все равно это можно сделать бесполезным. Или продать кому-то другому.
Мать Лето кивнула:
— И то и другое — изменения.
Я поднял руку:
— Постойте-постойте. Послушайте, насколько я понимаю, эта сила Летнего Рыцаря, его мантия, не может существовать сама по себе. Ее нужно заключить в какой-то сосуд.
— Да, — согласилась Мать Зима. — В одну из Королев или в Рыцаря.
— И сейчас она не у Королев.
— Верно, — кивнула Лето. — Будь это иначе, мы бы это ощутили.
— Выходит, она у другого Рыцаря, — продолжал я. — Но если бы это было так, не было бы и никакого нарушения равновесия. — Я почесал в затылке, и до меня медленно начало доходить. — Если только мантию не изменили. Если только не изменили нового Рыцаря. Не превратили во что-то другое. Что-то, что держит эту энергию взаперти, делает бесполезной.
Обе молча, внимательно смотрели на меня.
— Хорошо, — сказал я. — Я сформулировал свой вопрос.
— Задавай, — произнесли обе хором.
— Как мантия передается от одного Рыцаря к другому?
Мать Лето улыбнулась, но выражение ее лица оставалось невеселым.
— Она возвращается к ближайшему ее отражению. К ближайшему, так сказать, сосуду Летних. А та, в свою очередь, выбирает нового Рыцаря.
Это означало, что за этим могла стоять только одна из Летних Королев. Титания исключалась из списка — она развязывала войну с Мэб именно потому, что не знала, где находится мантия. Мать Лето тоже не выложила бы мне всей этой информации, стой за этим она сама. В итоге оставалась только одна.
— Звезды и камни, — пробормотал я. — Аврора.
Две Матери разом поставили чашки на стол.
— Время поджимает, — сказала Лето.
— То, что не должно произойти, может произойти, — продолжала Зима.
— Ты, по нашему разумению, тот, кто еще может восстановить положение вещей…
— …если у тебя хватит сил.
— И храбрости.
— Эй, придержите лошадей, — вмешался я. — Может, мне просто рассказать об этом Мэб с Титанией?
— Об этом не может быть и речи, — вздохнула Мать Зима. — Они идут на войну.
— Остановите их, — сказал я. — Вы двое сильнее Мэб и Титании. Заставьте их заткнуться и прислушаться к вам.
— Не так все просто, — заметила Зима.
Лето кивнула:
— Мы обладаем властью, но в определенных рамках. Мы не можем вмешиваться в дела Королев или Леди. Даже в такой отчаянной ситуации.
— А что вы вообще можете сделать?
— Я? — переспросила Лето. — Ничего.
Я нахмурился и перевел взгляд с нее на Мать Зиму.
Дряхлая, сморщенная рука поднялась и поманила меня.
— Подойди, парень.
Я хотел было отказаться, но ноги сами, без моего позволения, шагнули к ней, и я опустился на колени у ее кресла. Даже отсюда я не мог разглядеть ее. Все ее тело, включая ноги, было покрыто несколькими слоями темной материи. На коленях у нее лежала пара вязальных спиц и бесхитростный прямоугольник шерстяной ткани, из которого тянулись толстые нити грубо спряденной неокрашенной шерсти. Пошарив рукой, Мать Зима нашла ржавые ножницы, отрезала нити и протянула мне вязанье.
Я взял его — снова механически, почти не сознавая, что делаю. Ткань была мягкой, холодной, словно из холодильника, и покалывала пальцы скрытой в ней слабо уловимой, но опасной энергией.
— Концы не завязаны, — негромко заметил я.
— И не нужно, — сказала Зима. — Это расклятие.
— Что?
— Отмена всему, парень. Я отменяю все. Разрушаю. Вот кто я на самом деле. В этих нитях заключается сила, способная отменить действие любого заклятия. Просто приложи ткань к тому, что нужно отменить. Распусти нити, и все так и будет.
Мгновение я смотрел на клочок ткани.
— Любое заклятие? — тихо переспросил я. — Любое преобразование?
— Любое.
У меня задрожали руки.
— Вы хотите сказать… Я могу использовать это, чтобы справиться с тем, что сделали с Сьюзен вампиры? Просто взять и отменить? Снова сделать ее смертной?
— Можешь, эмиссар. — В голосе Матери Зимы зазвучало какое-то сухое, холодное и веселое любопытство.
Я сглотнул и встал, комкая в руке ткань. Осторожно, чтобы не распустить ненароком, сунул ее в карман.
— Это что, подарок?
— Нет, — прошептала Зима. — Но необходимость.
— И что мне положено с этим делать?
Мать Лето покачала головой:
— Это твое теперь, тебе и решать. Мы и так исчерпали все свои возможности реагировать на происходящее. Остальное в твоих руках.
— И поспеши, — прошептала Зима.
Мать Лето согласно кивнула:
— Времени не осталось. Будь скор и мудр, смертное дитя. Ступай с нашим благословением.
Зима зябко убрала свои хрупкие руки в рукава халата.
— Не подведи, парень.
— Адские погремушки, вот только давления не надо, — буркнул я себе под нос.
Коротко поклонившись обеим по очереди, я повернулся к двери. Уже переступая через порог, спохватился:
— Да, кстати. Простите, если мы подпалили немного вашего единорога по дороге сюда.
Я оглянулся и увидел, что Мать Лето выгнула бровь. Чепец Зимы тоже пошевелился, и я увидел желтые зубы.
— Какого единорога? — послышался ее шепот.
Дверь закрылась — снова сама собой. Мгновение я тупо смотрел на деревянную поверхность.
— Чертовы долбаные фэйрские штучки, — буркнул я наконец.
И, повернувшись, двинулся обратно тем же путем, которым пришел сюда. Расклятие холодило бедро сквозь ткань кармана и угрожало здорово заморозить меня, если останется там слишком долго.
Мысль о расклятии заставила меня ускорить шаг; возбуждение клокотало во мне. Если то, что сказали мне Матери, правда, я смогу использовать эту штуку, чтобы помочь Сьюзен, — чем не Божественное вмешательство? Все, что мне необходимо было сделать, — это завершить это дело, а потом никто не мешал бы мне найти ее.
Конечно, мрачно подумал я, завершение этого дела, весьма вероятно, угробит меня. Матери помогли мне догадаться о многом, а также снабдили полезной магической штуковиной, но, черт возьми, не подкинули ни одной завалящей мысли, как все это разгребать, — и, как дошло до меня только что, никто из них ведь не сказал ясно и недвусмысленно: «Это сделала Аврора». Я знал, что они говорили мне правду, и их заявления привели меня к такому заключению — но что из этого диктовалось этим загадочным запретом на прямое вмешательство, а что — очередными фэйрскими штучками?
— Поспеши, — прохрипел я, стараясь подражать голосу Зимы. — Мы исчерпали свои возможности, — буркнул я, изображая Лето.
Я ускорил шаг и нахмурился, пытаясь понять, что означали последние слова Зимы. Она произнесла их почти ехидно, словно это давало ей то, чего она иначе не смогла бы.
Какого единорога?
Я обмозговал этот вопрос. Если это действительно было сказано всерьез, а не так, вскользь, то должно было что-то означать.
Я нахмурился еще сильнее. Это означало, что маленькую хибару никто не охранял. А если охранял, то не тот, кого поставила на этот пост Мать Зима.
Тогда кто же?
Ответ оглушил меня подобно хорошему удару под дых, — во всяком случае, ощущение тошноты от этого было вполне сопоставимо с последствиями удара. Я остановился и попытался открыть Зрение.
Но не успел этого сделать. Из-за завесы вынырнул Грум; рядом с ним стояла Элейн. Он застал меня врасплох. Огр обрушил свой кулак-кувалду мне в лицо. В глазах вспыхнуло, и я почувствовал, что падаю, а потом ощутил щекой прохладную землю.
Потом легкий запах духов Элейн.
Потом все скрыла чернота.

Глава 27

Я очнулся на земле в темном небывальском лесу. И — магический это мир или нет — я замерз и начал непроизвольно дрожать. Это делало притворство бессмысленным, так что я сел и попробовал оценить ситуацию.
Никаких новых ушибов и переломов я не ощущал, значит, пока я валялся в отключке, меня не мутузили. Впрочем, вряд ли я вырубался надолго. Расклятия Матери Зимы в моем кармане больше не было. Моя сумка исчезла, равно как кольцо и браслет. То же самое, само собой, относилось к моим жезлу и посоху. Правда, я все еще ощущал на груди материнский амулет, что меня даже удивило. Рука болела в том месте, где Мэб продырявила ее чертовым ножом для открывания писем.
Во всех остальных отношениях я ощущал себя более или менее невредимым. Ура.
Я окинул взглядом свое ближайшее окружение и обнаружил кольцо растущих вокруг меня поганок. Они были не слишком большими или зловещими — обыкновенные вроде бы поганки, но при виде их меня почему-то пробрала дрожь. Я осторожно протянул к ним руку, постаравшись обострить при этом свои чародейские чувства. И наткнулся на стену. Не знаю, как еще это описать. Там, где начиналось это кольцо грибов, моя способность двигаться или ощущать что-то, будь то обычные или магические чувства, просто-напросто кончалась.
Плен. Дважды ура.
Только получив хоть какое-то представление о своем затруднительном положении, я встал и повернулся к своим пленителям.
Их было пятеро, что казалось более чем несправедливым. Ближнюю я узнал с первого взгляда — Аврора, одетая на этот раз в то, что я назвал бы боевой кольчугой, только тонкой и легкой, как обычная одежда. Кольчуга плотно облегала ее тело от шеи до запястий и лодыжек и слегка светилась в полумраке леса. На бедре у Авроры висел меч, а на светлых волосах красовался венок из живых листьев. Она обратила на меня взгляд своих прекрасных зеленых глаз; выражение ее лица показалось мне одновременно печальным и решительным.
— Чародей, — сказала Аврора, — мне жаль, что все так обернулось. Но ты слишком близок к разгадке и можешь стать помехой. Тебе осталось послужить одной цели, а потом я не могу позволить тебе продолжить вмешательство.
Я поморщился и посмотрел мимо нее, на огра Грума, огромного, краснокожего и безмолвного, и на жуткого единорога, охранявшего подступы к хибаре Матери Зимы.
— Что вы намерены со мной сделать?
— Убить тебя, — мягко произнесла Аврора. — Мне жаль, но это необходимо. Ты слишком опасен, чтобы оставлять тебя в живых.
Я угрюмо посмотрел на нее:
— Тогда почему вы не сделали этого раньше?
— Хороший вопрос, — заметил четвертый из присутствующих — Ллойд Слейт, Зимний Рыцарь. Он так и оставался в своем байкерском кожаном прикиде, только добавил к нему всяких железных побрякушек, вроде кольчуги. На бедре у него висел один меч, за спиной — еще один, а на поясе — тяжелый пистолет. Напряженное, голодное выражение лица его не изменилось. Он казался взвинченным и злобным. — Будь на то моя воля, я бы перерезал тебе глотку, как только Грум уложил тебя.
— Зачем звать его Грумом? — Я перевел взгляд обратно на огра. — Вы можете сбросить чары, лорд-маршал. В них больше нет никакого смысла.
Лицо огра перекосилось от удивления.
Я презрительно покосился на темного единорога:
— И ты, Коррик, кстати, тоже.
Огр и единорог разом повернулись к Авроре. Младшая Королева кивнула, так и не спуская с меня глаз. Форма огра странно расплылась, исказилась и приобрела черты Талоса, дворянина-сидхе из Аврориного пентхауса в «Ротшильде». Светлые волосы его были собраны в боевую косичку, и туго облегающий панцирь из какого-то темного металла делал его похожим на боевого робота.
Одновременно с этим единорог встрепенулся и превратился в массивную тушу кентавра Коррика, тоже одетого в доспехи. Он топнул массивным копытом, но промолчал.
Аврора, хмурясь, обошла меня кругом:
— Давно ли ты догадался, чародей?
Я пожал плечами:
— Не очень. До меня начало доходить на обратном пути из домика Матери Зимы. Стоило мне понять, с чего начинать, и все остальное было уже делом техники.
— У нас нет времени на разговоры, — буркнул Слейт и сплюнул на землю.
— Если он догадался, значит могут и другие, — терпеливо возразила Аврора. — Нам нужно знать, ждать ли нам других противников. Скажи мне, чародей, как ты все это вычислил?
— Убирайтесь к черту, — огрызнулся я.
Аврора повернулась к последней из присутствующих.
— Его как-нибудь можно урезонить? — спросила она.
Элейн стояла чуть в стороне от остальных, повернувшись к ним спиной. На земле у ее ног стояла моя сумка и лежали мой жезл с посохом. К ее наряду добавилась изумрудно-зеленая накидка, что почему-то смотрелось вполне естественно. Она покосилась на Аврору, потом на меня и быстро отвела взгляд:
— Вы ведь уже сказали ему, что собираетесь убить его. Он не будет помогать нам.
Аврора покачала головой:
— Новые жертвы… Мне жаль, что ты вынуждаешь меня поступать так, чародей.
Она взмахнула рукой. Какая-то невидимая сила дернула меня за подбородок, развернув лицом к ней. Глаза ее вспыхнули, расцвели всеми цветами радуги, и я ощутил ее рассудок, ее волю, прорывающиеся сквозь выставленную мною защиту внутрь меня. Я потерял равновесие, пошатнулся и беспомощно привалился спиной к невидимой стене, которой она меня окружила. Я пытался сопротивляться, но это было все равно что гнать воду вверх по склону: не за что зацепиться, не на чем сфокусироваться. Она играла на своем поле, заковав меня в круг своей власти. Она втекла в меня сквозь глаза, и все, что мне оставалось, — это любоваться мельтешащими, как в калейдоскопе, красками.
— Ну, — сказала она, и голоса слаще и нежнее я в жизни не слышал. — Что знаешь ты о смерти Летнего Рыцаря?
— За ней стояли вы, — услышал я собственный, чуть заплетающийся голос. — Вы и приказали его убить.
— Как?
— Ллойд Слейт. Он ненавидит Мэйв. Вы завербовали его себе в помощники. Элейн провела его в дом Ройеля через Небывальщину. Он бился с Ройелем. Вот откуда на ступенях слизь. Вода на руках и ногах Ройеля — следствие встречи Летнего жара с Зимним льдом. Слейт сбросил его с лестницы и сломал ему шею.
— А его энергетическая мантия?
— Переадресована, — пробормотал я. — Вы забрали ее и поместили в другого человека.
— В кого?
— В девушку-подкидыша, — ответил я. — В Лилию. Вы дали ей мантию и сразу же превратили в камень. В ту статую у вас в саду. Она стояла прямо у меня перед глазами.
— Отлично, — сказала Аврора, и эта негромкая похвала больно резанула мне сердце. Я сделал еще попытку вернуть свои чувства, вырваться из сияющей тюрьмы ее зеленых глаз. — Что еще?
— Вы наняли вурдалака. Тигрицу. Вы натравили ее на меня даже раньше, чем Мэб говорила со мной.
— Я не знакома ни с какими вурдалаками. Ты ошибаешься, чародей. Я не нанимаю убийц. Продолжай.
— Вы подставили меня прежде, чем я явился допрашивать вас.
— Каким образом? — настаивала Аврора.
— Должно быть, Мэйв приказала Слейту убрать Элейн. Он сделал вид, будто пытался и потерпел неудачу, но Элейн разыграла это натуральнее. Вы помогли ей имитировать ранение.
— Зачем мне было делать это?
— Чтобы отвлечь меня. Чтобы, говоря с вами, я думал о другом и не смог бы загнать вас в угол верным вопросом. Вы и нападали на меня именно с этой целью. Убеждали меня в том, в какого монстра я превратился. Только для того, чтобы лишить меня равновесия, чтобы избежать опасных вопросов.
— Да, — кивнула Аврора. — А после?
— Вы решили убрать меня. Вы послали Талоса, Элейн и Слейта убить меня. И вы же соорудили это страшилище в торговом центре.
Слейт шагнул ко мне.
— Вот ужас, — буркнул он. — Он не производил впечатления настолько умного.
— И все же он всего лишь следовал логике. Еще, конечно, сыграли свою роль знания, полученные им от Королев и Матерей. Но соединил их воедино он сам.
Взгляд ее переместился с меня дальше, на Элейн. Я попытался опустить глаза, но мне это не удалось.
— Замечательно, — прокомментировал Слейт. — Никого не забыл. Так мы можем, наконец, убить этого юного умника или нет?
Аврора предостерегающе подняла руку и снова повернулась ко мне:
— Тебе известна моя следующая цель?
— Вы знаете, что, если бы попытались завладеть мантией Летнего Рыцаря, Мать Зима воспользовалась бы расклятием, чтобы высвободить ее и восстановить равновесие. Поэтому вы выждали, пока она даст расклятие мне. Теперь вы возьмете его, а также изваяние Лилии. Во время битвы вы отнесете его к Каменному Столу. Вы воспользуетесь расклятием, освободите Лилию от чар и убьете ее на Каменном Столе сразу после полуночи. Энергия Летнего Рыцаря навсегда перейдет к Зимним. Вы хотите уничтожить равновесие сил в Феерии. Зачем — я не знаю.
Глаза Авроры опасно вспыхнули. Она отвела взгляд, и это было сродни падению с лестницы. Я отшатнулся, опустил глаза и уставился в землю передо мной.
— Зачем? Именно ты бы и мог догадаться, чародей. Один из немногих. — Она принялась расхаживать взад-вперед в своей сияющей кольчуге. — Замкнутый цикл необходимо разорвать. Лето и Зима, постоянно преследующие друг друга: Летние, ранящие в те места, которые исцелили Зимние; Зимние, исцеляющие те места, куда ранили Летние… Наша война, это наше бессмысленное соперничество, продолжается по единственной причине: потому что так было всегда. А смертные, попавшие в эти жернова, становятся пешками в этой игре. — Она сердито набрала воздуха в легкие. — Этому нужно положить конец. И я это сделаю.
Я стиснул зубы, удерживая дрожь:
— Вы положите этому конец, повергнув материальный мир в хаос?
— Не я устанавливала цену, — прошипела Аврора.
Краем глаза я уловил ее взгляд и начал было поднимать голову, но вовремя спохватился.
— Мне это ненавистно, — продолжала Аврора негромким, бесстрастным голосом. — Мне ненавистно все, что мне пришлось совершить, чтобы добиться этого, но это давно уже пора было сделать, чародей. Промедление подобно смерти. Мало ли людей погибло или сошло с ума от жестокости Мэйв и ей подобных? Тебя самого терзали, унижали, едва не поработили. Я делаю то, что необходимо сделать.
Я судорожно сглотнул:
— Причинять боль и угрожать жизни смертных созданий с целью помочь им? Но это же безумие.
— Возможно, — кивнула Аврора. — Но другого пути нет. — Она снова повернулась ко мне; голос ее сделался совсем ледяным. — Известно ли Белому Совету о том, что ты обнаружил?
— Да пошла ты на хрен, шиза феерическая!
Слейт не удержался и хихикнул, пытаясь скрыть это под видом кашля. Я скорее ощутил, чем увидел, внезапную вспышку гнева Авроры, воспламененную, несомненно, Зимним Рыцарем, но нацеленную на меня. Огненный язык метнулся от нее ко мне, опалив обращенный к ней бок. Волоски на моей руке встали дыбом.
— Что ты сказал, жалкая обезьяна?
— Они не знают, — чуть хриплым от напряжения голосом сказала Элейн. Она встала между мной и Авророй, спиной ко мне. — Он сам сказал мне это перед тем, как мы отправились к Матерям. Совет вообще не представляет себе всей серьезности происходящего. А когда поймет, будет уже слишком поздно что-либо предпринимать.
— Вот и хорошо, — заявил Слейт. — Раз так, он последняя нить. Убьем его, и дело с концом.
— Черт возьми, Слейт, — вмешался я. — Да пошевели же мозгами, парень. Как по-твоему, что ты получишь, помогая ей вот так?
Слейт одарил меня ледяной улыбкой:
— Силу этого старого ублюдка Ройеля — это во-первых. Я стану вдвое более сильным Рыцарем, чем был прежде. Во-вторых, тогда я точно поквитаюсь с этой маленькой сучкой Мэйв. — Он облизнул губы. — А потом… Мы с Авророй придумаем, что потом.
Я позволил себе хрипло рассмеяться:
— Надеюсь, ты записал это где-нибудь, а, болван? Неужели ты всерьез думаешь, что она позволит смертному обладать такой властью над собой?
В глазах Слейта мелькнула неуверенность, и я усилил натиск:
— Подумай хорошенько. Она говорила тебе прямо или обещала письменно хоть что-то, о чем ты тут размечтался?
В глазах его забрезжило подозрение, но тут Аврора положила руку ему на плечо. Взгляд Слейта затуманился, и он закрыл глаза.
— Спокойствие, мой Рыцарь, — негромко произнесла Леди Лето. — Чародей горазд на выдумки, к тому же он находится в отчаянном положении. Он скажет все, что угодно, если считает, что это может спасти его. Между нами все по-прежнему.
Я стиснул зубы: мне нечего было сказать на это. Так или иначе, Аврора держала Слейта на крючке. Возможно, общение с Мэйв и ее свитой лишили его твердости… Ну да, наркотики и прочие удовольствия, на которые она его подсаживала, сделали его более восприимчивым к убеждению. А может, Аврора просто нашла слабое место в его психике. В любом случае он вряд ли стал бы слушать меня дальше.
Я огляделся по сторонам, но Коррик с Талосом не обращали на меня внимания. Аврора все шептала что-то Слейту. Это оставляло мне всего одного собеседника, и мысль об этом жгла меня раскаленным гвоздем.
— Элейн, — окликнул я ее, — это же безумие какое-то. Тебе-то зачем все это?
Она не смотрела на меня:
— Простое выживание, Гарри. Я обещала либо помочь Авроре, либо отдать жизнь в расплату за все годы, что она укрывала и защищала меня. Я не знала, когда давала обещание, что ты будешь участвовать во всем этом. — Она замолчала на мгновение, словно набираясь сил для следующих слов. — Я не знала.
— Если Аврору не остановить, многие пострадают.
— Каждый день кто-то страдает, — возразила Элейн. — Разве тебя слишком заботит кто? Или как? Или за что?
— Но люди погибнут, Элейн.
Это пробило ее броню, и она посмотрела на меня; злость мешалась в ее серых глазах со слезами.
— Лучше они, чем я.
Я не спускал глаз с ее лица:
— И лучше я, чем ты, так?
Она первая отвела взгляд, повернувшись к Авроре и Слейту:
— Выходит, так.
Я скрестил руки на груди и прислонился спиной к невидимой клетке из поганок. Перебрав оставшиеся у меня возможности, я пришел к выводу, что они довольно-таки ограниченны. Если Аврора хочет, чтобы я умер, она добьется этого без особого труда, и, если только из-за холма не покажется спасительная кавалерия, я не мог бы поделать с этим ровным счетом ничего.
Можете считать меня пессимистом, но жизненный опыт не советовал мне слишком полагаться на кавалерию. В общем, шах и мат.
Происходящее оставляло мне единственный выбор — последнее заклятие. Я зажмурился, сосредотачиваясь, собирая воедино все оставшиеся во мне жизненные силы. Каждый чародей таит в себе изрядный запас энергии, истекающей не столько из окружения, сколько из его собственной сущности. Магический круг Авроры отрезал меня от внешних источников энергии для заклятия — что ж, это не могло помешать мне использовать свой внутренний запас.
Правда, используй я его, у меня не останется ничего, что давало бы мне возможность дышать, заставляло бы биться мое сердце, питало бы электричеством мой мозг… Но потому ведь это и называется предсмертным проклятием, не так ли?
Я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Аврора отошла от Ллойда Слейта. Зимний Рыцарь обратил на меня до ужаса пустой взгляд и потянул меч из ножен.
— Печальная необходимость, — вздохнула Аврора. — Прощайте, мистер Дрезден.

Глава 28

Краем глаза я продолжал следить за Слейтом. Я мог, конечно, пытаться удержать его мечи, но это не помешало бы ему воспользоваться пистолетом. Я не видел смысла тянуть время. В общем, я не сводил взгляда с Авроры и продолжал концентрировать всю оставшуюся у меня силу.
— Мне очень жаль, чародей, — сказала Аврора.
— Надеюсь, — буркнул я.
Слейт занес меч — восточную такую штуковину, хотя до настоящей катаны она качеством недотягивала — и напрягся, изготовившись к удару. Клинок блестел и производил впечатление очень, очень острого.
— Стойте! — Элейн схватила Слейта за руку.
Аврора сердито оглянулась на нее:
— Ну что еще?
— Я только защищаю вас, — оправдываясь, сказала Элейн. — Если вы позволите Слейту убить его, он взломает круг, что удерживает Дрездена.
Взгляд Авроры метнулся от Элейн ко мне и обратно.
— И что?
— Элейн! — зарычал я.
Она смерила меня безразличным взглядом:
— А то, что это оставит вас открытой его предсмертному проклятию. Он утащит вас с собой. Или заставит вас пожалеть, что не утащил.
Аврора упрямо вздернула подбородок:
— Он не настолько силен.
— Не скажите, — возразила Элейн. — Он сильнее любого другого известного мне чародея. Он силен настолько, что это тревожит Белый Совет. И вообще, к чему нам рисковать, когда мы так близки к цели?
— Предательница! — прохрипел я. — Сучка проклятая! Будь ты проклята, Элейн!
Аврора хмуро покосилась на меня и сделала знак Слейту. Он неохотно опустил меч и спрятал его в ножны.
— И все же он слишком опасен, чтобы оставлять его в живых.
— Конечно, — согласилась Элейн.
— Что ты предложила бы?
— Мы ведь в Небывальщине, — сказала Элейн. — Устройте так, чтобы он умер не сразу, и уходите. Как только вы вернетесь в мир смертных, он до вас уже не дотянется. Пусть обрушивает свое проклятие на Мэб, если хочет, или на свою крестную. Но не на вас.
— Но стоит мне уйти, и вся моя сила уйдет вместе со мной. Круг больше не будет его удерживать. Что скажешь?
Элейн бесстрастно посмотрела на меня.
— Утопите его, — сказала она наконец. — Призовите воду, пусть земля засосет его. А я на это время свяжу его своим заклятием. Ведь магия смертного сохранится и после того, как я уйду.
Аврора кивнула:
— А ты сможешь его удержать?
— Я знакома с его обороной, — отозвалась Элейн. — На то время, что нам нужно, моего заклятия хватит.
С минуту Аврора молча смотрела на меня.
— Столько ярости… — вздохнула она. — Ладно, Элейн. Вяжи его.
Это не заняло много времени. Элейн всегда обращалась с магией на порядок изящнее меня. Она пробормотала что-то на языке, который всегда предпочитала для своих заклинаний, — каком-то из древнеегипетских диалектов, взмахнула рукой, звонко щелкнула пальцами, и я почувствовал, как ее заклятие спеленало меня крепче смирительной рубашки, парализовав от подбородка до пят. Оно прижало одежду к телу с такой силой, что стало трудно дышать.
Одновременно с этим Аврора закрыла глаза и развела руки. Выровняв ладони, она медленно подняла руки. Со своего места, изнутри круга, я не ощущал того, что она делает, но мои глаза или уши оставались в порядке. Земля колыхнулась, и вдруг резко запахло тухлыми яйцами. Я почувствовал, как земля подо мной шевельнулась и слегка просела, а под ногами послышалось очень неприятное бульканье. Не прошло и пяти секунд, как земля сделалась настолько мягкой, что мои ноги по щиколотки ушли в теплую грязь. Адские погремушки.
— Время смертных не ждет, — объявила Аврора, открыв глаза. — Дни пошли на убыль. Идемте.
И, даже не оглянувшись на меня, исчезла в тумане. Слейт повернулся и последовал за ней. За ним, отстав на несколько шагов, шел Талос, стройный и угрожающий в своей темной броне. Кентавр Коррик удостоил меня презрительной ухмылки, фыркнул и, закинув на плечо короткое копье, затопал копытами им вслед.
Со мной оставалась еще Элейн. Она подошла ко мне почти вплотную, так что могла бы дотронуться до меня. Стройная, прекрасная, она спокойно посмотрела на меня, потом достала из заднего кармана джинсов ленту и перетянула волосы на затылке хвостом.
— Почему, Элейн? — спросил я. Как мог, я сопротивлялся заклятию, но оно было сильнее меня. — Какого черта ты ее остановила?
— Ты балбес, Гарри, — сказала она. — Мелодраматический дурак. И всегда таким был.
Я продолжал погружаться в землю и оказался теперь на одном уровне с ее глазами.
— Я мог ее остановить.
— Откуда мне знать, что ты не обрушил бы предсмертное проклятие и на меня тоже?
Она оглянулась через плечо. Аврора ждала ее, стоя неясной фигурой в тумане.
Жидкая земля продолжала засасывать меня, и я смотрел на нее уже снизу вверх, на нежную кожу ее подбородка. Элейн посмотрела на меня сверху вниз:
— Прощай, Гарри.
Она повернулась и пошла за Авророй. Потом задержалась на полушаге и повернулась так, что я видел ее в профиль.
— Совсем как в старые добрые времена, — произнесла она все тем же небрежно-ровным тоном.
После этого они оставили меня умирать.
В подобной ситуации трудно не удариться в панику. Я хочу сказать, мне и прежде приходилось попадать в разного рода переплеты, но в такой безысходный, пожалуй, угораздило вляпаться впервые. Стоявшая передо мной проблема являлась простой, даже примитивной, но неотвратимой. Земля становилась все мягче, и я продолжал погружаться в нее. Грязь согревала меня, и я не могу даже сказать, чтобы это было очень неприятно. Люди же платят за грязевые ванны. Однако моя готова была обернуться смертельной, если я не найду выхода… а грязь тем временем подбиралась уже к моим бедрам.
Я закрыл глаза и попробовал сосредоточиться. Я ощупал ткань сковывавшего меня заклятия Элейн и надавил, пытаясь прорваться сквозь него. У меня не хватило сил. Стоит выстроенному Авророй кругу рухнуть, и я получу доступ к энергии, но времени у меня может не остаться совсем… к тому же вряд ли грубая сила является решением проблемы. Если я буду наугад колотить по заклятию, что меня окружает, — это будет все равно что пытаться избавиться от наручников с помощью динамита. Возможно, я разнесу к чертовой матери это заклятие, но и себя вместе с ним.
Впрочем, пока это представлялось мне единственной надеждой. Я пытался сдерживаться, сохранять спокойствие и сосредоточенность в ожидании, пока Аврорин круг исчезнет. У меня вырвалось хихиканье. Не спрашивайте почему, но с учетом остроты ситуации это казалось чертовски смешным. Я пытался сдержаться, но только закашлялся, а теплая грязь тем временем поднялась мне по пояс, потом по грудь…
— Как в старые времена, — прохрипел я. — Ну да, как в старые добрые времена, Элейн. Ах ты, подколодная, лживая, ядовитая…
И тут меня осенило. Как в старые добрые времена.
— …продажная, гадкая умница. Если это получится, куплю тебе лошадку.
Я сопоставил подчеркнутое безразличие ее тона с ее невозмутимым поведением. Это была не та Элейн, которую я помнил. Я мог бы понять, если бы она убивала меня в припадке гнева, отравляла бы меня из ревности или взрывала мою машину в результате какой-нибудь вздорной размолвки. Но она ни за что не проделала бы этого, не ощущая при этом ничего.
Грязь подбиралась к моим плечам, а Аврорин круг все не слабел. Сердце колотилось как обезумевшее, но я старался не терять спокойствия. Я начал дышать чаще и глубже, проветривая легкие, — мне могла пригодиться любая лишняя секунда. Грязь уже достигла моей шеи; я ощущал ее подбородком. Я больше не сопротивлялся ей. Я успел сделать еще один глубокий вдох, а затем и нос мой погрузился в нее.
Потом темнота накрыла мои глаза, и я с головой погрузился в жирную, липкую жижу, а единственным звуком, который я слышал, был стук собственного сердца в ушах. Я ждал; легкие мои начали гореть. Я ждал, не шевелясь, а в груди разгорался пожар. Я старался расслабиться и только считал удары сердца.
Где-то на счет семьдесят четыре или семьдесят пять Аврорин круг наконец исчез. Я жадно потянулся за энергией — впитывал ее, лепил в уме нужную ее форму. Я не хотел слишком торопиться, но и не делать этого было трудновато. Выждав, сколько хватило терпения, чтобы не удариться в панику, я снова ощупал заклятие Элейн.
Я оказался прав. Это были те самые чары, которыми она пользовалась еще в детстве, — такими она удерживала меня, когда мой старый наставник Джастин Дю Морне готовился поработить меня. Тогда, мальчишкой, я сумел высвободиться из них, потому что мы с Элейн оба отличались изрядной нетерпеливостью по части обучения магии. Помимо обычных уроков, мы пытались расширить свой кругозор в области самых различных заклятий и заговоров. Порой мы делали уроки до самого ужина, потом окунались во все наши магические изыскания и прекращали это занятие только далеко за полночь, когда головы трещали, а глаза слезились от усталости.
Позже это делалось заметно сложнее, потому что больше всего нам хотелось оказаться в постели и заниматься делами, имевшими отношение не столько к науке, сколько к гормонам, и до усталости уже отнюдь не в глазах… гм. В общем, к этому времени мы научились делить обязанности. Один из нас делал уроки, тогда как другой разрабатывал заклятия, потом мы быстренько сдували все друг у друга и… в постель!
Это я разработал то заклятие. И оно облажалось.
Оно облажалось, потому что ему не хватало ни гибкости, ни изящества. Оно выстраивало вокруг жертвы кокон сгустившегося воздуха, запирая ее в прозрачную невидимую скорлупу. И только. Тогда, подростками, мы считали это чертовски эффективным, несмотря на простоту. Позже, оказавшись на краю смерти, я сообразил, что заклятие-то хрупкое — как алмаз, который, являясь самым твердым веществом на земле, может быть без особого труда разбит, если ударить по нему под нужным углом.
Теперь, когда я точно знал, что делаю, я нашел неуклюжий центр этого заклятия — в том самом месте, куда я поместил его столько лет назад. Здесь, в грязи, в темноте, я сосредоточился на его слабом месте, собрал волю в кулак и пробормотал, не открывая рта: «Стук-постук». Вслух вышло что-то вроде: «Ммтуммффотумм», но это ничего не меняло, ибо я ясно видел это заклятие перед глазами. Струя энергии устремилась в чары, и я почувствовал, как они слабеют.
Сердце мое продолжало колотиться, теперь уже от возбуждения, и я снова надавил на заклятие. После третьей попытки чары окончательно отпустили меня, и я подвигал руками и ногами.
Я справился. Я высвободился из-под заклятия.
Теперь меня просто засасывало то, что больше всего напоминало зыбучий песок.
Время работало против меня: начала кружиться голова, легкие против воли пытались сделать вдох, набрав в себя славной целебной грязи. Я черпнул еще энергии, сконцентрировал ее и постарался не думать о том, что будет, сам того не заметив, повернулся в грязи. Вытянув руки по швам, я позволил легким выдохнуть остаток воздуха и использовал это для выкрика: «Forzare!»
Вырвавшаяся из кончиков пальцев энергия устремилась вниз, больно ободрав мне ноги. Даже магия не может полностью игнорировать физические законы, и поток энергии, направленный вниз, в землю, вызвал вполне естественный реактивный эффект. В результате я пулей вылетел из грязи, подняв целый фонтан брызг. Перед глазами мелькнули туман, какое-то дерево, а потом последовал зубодробительный удар.
Только прокашлявшись, выплюнув полный рот жидкой грязи и отдышавшись немного, я догадался протереть залепленные грязью глаза. Я обнаружил себя висящим на высоте примерно двадцати футов, зацепившимся за сук одного из высохших деревьев. Руки и ноги безвольно болтались внизу, а ремень джинсов больно перетягивал талию. Я попытался оглянуться, чтобы посмотреть, насколько крепко я застрял, но не смог. Возможно, я мог бы уцепиться рукой за одну ветку и встать ногой на другую, но шевелиться удавалось с трудом, и освободиться не представлялось возможным.
— Ты раскусил Королеву фей, — буркнул я себе. — Пережил собственную казнь. Избежал верной смерти. И ухитрился застрять на каком-то долбаном дереве! — Я набрался храбрости и дернулся. Безуспешно. Только один заляпанный грязью башмак слетел с ноги и, влажно хлюпнув, упал на землю. — Боже, надеюсь, никто не увидит тебя в таком идиотском положении.
Где-то в тумане послышались приближающиеся шаги.
Я устало провел по глазам грязной рукой. Ну что поделать, случаются невыигрышные дни.
Я сурово сложил руки на груди, когда из тумана внизу показалась высокая фигура в темной одежде. Полы балахона развевались, лица не было видно под капюшоном, рука в перчатке крепко сжимала деревянный посох.
Привратник задрал голову в мою сторону и мгновение стоял молча. Потом его свободная рука полезла в капюшон, и до меня донесся сдавленный, приглушенный звук.
— Привет, — сказал я. В чем в чем, а в остроумии мне не откажешь.
Привратник ответил, и голос его звучал так, словно он с величайшим трудом совладал со смехом:
— Приветствую тебя, чародей Дрезден. Я тебе не помешал?
Второй ботинок сорвался с ноги и плюхнулся вниз. Пару секунд я скептически созерцал свои насквозь пропитанные грязью носки.
— Так, ничего важного.
— Что ж, хорошо, — кивнул он.
Он немного прошелся подо мной, глядя вверх:
— Ты зацепился поясом за сломанный сук. Опусти правую ногу: под ней другой сук. Если ты возьмешься левой рукой за ветку чуть выше, ты сможешь освободиться. Спуститься не составит труда.
Я сделал все, как он советовал, и в конце концов спустил свое бренное, грязное как черт-те что тело на землю.
— Спасибо, — вежливо сказал я, а про себя подумал, что испытал бы куда большую благодарность, явись он на пять минут раньше. — Что это вы здесь делаете?
— Ищу тебя, — коротко ответил он.
— Вы что, наблюдали?
Он покачал головой:
— Скажем так, внимательно слушал. Но кое-что видел. Кстати, в Чикаго дела оборачиваются неважно.
— Звезды и камни, — пробормотал я и поспешно подобрал башмаки. — Значит, трепаться некогда.
Привратник положил мне на плечо руку в перчатке.
— Но можешь, — сказал он. — Не в моих силах видеть все, но я знаю, что ты исполнил поручение Зимней Королевы. Она выполнит свои обязательства и обеспечит нам свободный проход по ее владениям. Посему в том, что касается Совета, этого вполне достаточно. С его стороны тебе ничего не грозит.
Я стоял в нерешительности.
— Чародей Дрезден, ты можешь больше не вмешиваться в это дело. Ты можешь принять решение выйти из него — прямо здесь и сейчас. Это положит конец твоему Испытанию.
Истерзанная, полузадохнувшаяся, грязная часть меня очень и очень одобряла эту мысль. Покончить с этим. Вернуться домой. Принять душ. Поесть как следует. Лечь спать.
Все равно ведь это невозможно. Чародей или нет, я все равно всего лишь одинокий, усталый, избитый, выжатый как тряпка чувак. Фэйри обладали слишком большой силой и хитростью, чтобы иметь с ними дело даже в удачный день, не говоря уже о таком, как сегодняшний. Я знал, что задумала Аврора, но, черт, она собиралась нанести удар в самом сердце сражения. И я даже не знал, как попасть на это поле битвы, а тем более — как там выжить. Каменный Стол находился в каком-то глухом закоулке Небывальщины, о котором я раньше даже не слышал. А насчет того, как его найти, не имел ни малейшего представления.
Невозможно. Слишком опасно. Почему бы мне не отоспаться немного и не понадеяться, что в следующий раз-то не оплошаю?
Перед глазами моими возникло лицо Мерил — некрасивое, усталое и решительное. Я вспомнил статую Лилии. И Элейн, загнанную в угол обстоятельствами, но сражающуюся по-своему, несмотря на то что все шансы были против нее. Я вспомнил, как, взяв у Матери Зимы расклятие, не мог думать ни о чем, кроме как использовать его в собственных целях, помочь Сьюзен. Теперь его используют совсем для другого, и чем больше мне хотелось забыть об этом и пойти домой, тем больше я ощущал бремя ответственности за то, как его будут использовать, если я все же уйду.
Я тряхнул головой и принялся оглядываться, пока не увидел свои сумку, амулеты, посох и жезл — они лежали на земле в нескольких ярдах от грязной трясины, которую сотворила для меня Аврора. Я подошел и забрал их.
— Нет, — сказал я. — Все еще не кончено.
— Нет? — удивленно переспросил Привратник. — Почему?
— Потому что я кретин, — вздохнул я. — А люди попали в беду.
— Чародей, никто не ожидает от тебя, что ты остановишь войну между династиями сидхе. Совет ни на кого не возложил бы такой ответственности.
— К черту династии, — буркнул я. — Да и Совет вместе с ними. Я знаю людей, которые попали в беду. И некоторые из них — по моей вине. И только я могу помочь им. Я разделаюсь с этим.
— Ты уверен? — спросил Привратник. — Ты не выходишь из Испытания?
Мои пальцы, скользкие от грязи, никак не могли справиться с застежкой браслета.
— Не выхожу.
Мгновение Привратник молча смотрел на меня.
— Что ж, — произнес он. — Раз так, я не буду голосовать против тебя.
Меня пробрал легкий озноб.
— Да? А так голосовали бы против?
— Уйди ты сейчас, и я сам убил бы тебя.
Теперь уже я молча смотрел на него.
— Почему? — совладал я наконец с голосом.
— Ибо голосовать против тебя означало бы то же самое. — Он говорил негромко, но уверенно и не без тепла в голосе. — И сдается мне, что лучше принять ответственность за этот выбор, нежели прятаться за формальностями Совета.
Я надел-таки браслет и сунул ноги в башмаки.
— Что ж, раз так, спасибо, что не убили на месте. А теперь, если вы не против, мне нужно спешить.
— Да, — согласился Привратник. Он протянул мне руку с зажатым в ней маленьким бархатным мешочком. — Вот, возьми. Это может тебе пригодиться.
Я хмуро покосился на него и взял мешочек. Внутри обнаружился маленький стеклянный пузырек с какой-то бурой желеобразной массой, а также осколок серого камня на серебряной нити.
— Что это?
— Снадобье для глаз, — ответил он. Голос его сделался суше. — Это не так действует на нервы, как Зрение, но тоже помогает видеть сквозь чары и завесы сидхе.
Я заломил бровь. Засохшая грязь посыпалась мне в глаз, и я поморгал.
— Здорово. А камень?
— Кусочек Каменного Стола, — пояснил он. — Он поможет тебе найти это место.
Я снова моргнул, на этот раз от удивления:
— Вы мне помогаете?
— Это означало бы вмешательство в ход Испытания, — поправил он меня. — Поэтому с формальной точки зрения я просто слежу за тем, чтобы Испытание прошло по полной программе.
Я продолжал коситься на него с подозрением.
— Если бы вы ограничились камнем — возможно, — сказал я. — Но этот бальзам — совсем другое дело. Вы все-таки вмешиваетесь. Совет кондрашка хватит.
Привратник вздохнул:
— Чародей Дрезден, я никому не говорил этого прежде и, надеюсь, не скажу больше никому.
Он наклонился ближе ко мне, и я увидел под капюшоном неясные очертания его худощавого лица. Единственный видимый мне глаз искрился иронией. Он протянул мне руку.
— Не повредит, если Совет кое-чего не будет знать, — шепнул он.
Я невольно ухмыльнулся и пожал его руку.
— Торопись, — кивнул он. — Совет не вмешивается во внутренние дела сидхе, но мы сделаем все, что в наших силах. — Он поднял свой посох и очертил им круг в воздухе. Воздух чуть колыхнулся, отворяя лаз между Небывальщиной и миром смертных, и в проеме показался Чикаго — улица рядом с моим домом. — И да пребудут с тобой удача и Аллах.
Я благодарно кивнул ему. Потом повернулся и шагнул в проем, из мрачного леса Феерии прямо на стоянку у входа в мой подвал. В лицо мне ударил жаркий летний воздух, влажный и едва не потрескивающий от напряжения. В Чикаго шел проливной дождь, и земля содрогнулась от грома. День шел на убыль: уже темнело.
Я не стал обращать на все это особого внимания, а поспешил домой. Покрывавшая меня грязь — материя Небывальщины — уже превратилась в слизь и начала испаряться, чему во многом помогал смывавший ее дождь.
Мне предстояло сделать несколько звонков и переодеться во что-нибудь чище и суше моей нынешней одежды. Кстати, по части умения одеваться я не великий мастак, да и башка работала неважно, но призадуматься все-таки пришлось.
Как там одеваются на войну?

Глава 29

Я выбежал к автомату перезвонить, вернулся, выставил к двери старый акушерский саквояж, наскоро принял душ и оделся в черное. Пара старых армейских ботинок, черные джинсы — почти чистые! — черная футболка, черная бейсбольная кепка с алой эмблемой «Кока-Кола» на лбу, а поверх всего мой кожаный плащ. В свое время его подарила мне Сьюзен вместе с накидкой, спускающейся до локтей — или до пуза, кому как больше нравится. Погода оставалась грозовой — как в прямом, так и в переносном смысле, — так что плотная одежда была весьма кстати.
Я захватил с собой все свое снаряжение: то, что брал утром, плюс подарки Привратника и оружие самообороны, крупнокалиберный длинноствольный «Магнум Грязного Гарри». Я прикинул, не повесить ли пистолет на пояс, и решил этого не делать. Мне еще предстояло ехать через весь Чикаго к той точке, откуда откроется проход к Каменному Столу, и мне вовсе не улыбался арест за незаконное ношение оружия. Я сунул пистолет и все прочее в сумку, понадеявшись только, что мне не придется доставать его в спешке.
Билли со товарищи подъехали минут через десять; их микроавтобус остановился у лестницы в мой подвал и посигналил. Я еще раз проверил содержимое акушерского саквояжа, застегнул его и вышел; спортивная сумка хлопала меня по боку. Кто-то откатил назад дверь автобуса, и я подошел, чтобы кинуть в салон сумку.
Впрочем, я остановился в нерешительности, увидев, что салон битком набит молодежью. Их туда влезло человек десять-двенадцать.
— Какие-нибудь проблемы? — поинтересовался Билли, перегнувшись с переднего сиденья.
— Я же ясно сказал: только добровольцы, — возмутился я. — Я не знаю, сколько неприятностей нам светит.
— Во-во, — кивнул Билли. — Я им так и говорил.
Юнцы в автобусе нестройно выразили согласие.
Я вздохнул:
— Ладно, народ. Правила те же, что и в прошлый раз. Я иду первым, и если я что-то скомандую, вы исполняете. Никаких споров. Идет?
Все снова закивали, на этот раз серьезнее. Я кивнул в ответ, и тут взгляд мой упал в полутемный хвост салона, на копну зеленых волос.
— Мерил? Это вы?
Подкидыш ответила мне серьезным кивком:
— Я хочу помочь. И Хват тоже.
Я пригляделся и заметил рядом с Мерил белую шевелюру и пару темных, нервно бегающих глаз. Коротышка поднял руку и помахал мне.
— Если вы едете, к вам эти правила тоже относятся, — заявил я. — В противном случае остаетесь здесь.
— Идет, — только и сказала Мерил.
— Угу, — кивнул Хват. — Идет.
Я окинул их взглядом и поморщился. Они все казались такими, черт возьми, юными. А может, это я ощущал себя слишком старым. Я напомнил себе, что и Билли, и остальные Альфы уже прошли крещение огнем, что они уже почти два года оттачивали мастерство — и не где-то там, а в Чикаго. Но все равно я понимал, что это дело может оказаться им не по зубам.
Я нуждался в их помощи, а они вызвались добровольцами. Фокус заключался только в том, чтобы не отправить их на верную смерть.
— Хорошо, — буркнул я. — Поехали.
Билли толкнул правую переднюю дверь, и Джорджия перебралась назад, в набитый салон. Я сел рядом с Билли.
— Ты нашел? — спросил я.
Билли протянул мне пластиковый пакет из «Уолмарта»:
— Ага. Потому мы и задержались. Там повсюду понатягивали этих полосатых лент и все кишмя кишело копами.
— Спасибо, — кивнул я.
Разорвав упаковку дешевых макетных ножей-резаков с ручками из оранжевого пластика, я положил их в акушерский саквояж и снова застегнул его. Потом достал из кармана серый камешек, намотал свободный конец серебряной нити на палец и поднял руку так, чтобы камень покачивался на уровне моих глаз.
— Трогай, — скомандовал я.
— Хорошо, трогаю. — Билли скептически покосился на меня. — Куда едем?
Серый камешек покрутился на нитке и решительно качнулся на восток, потянув за собой нить, — получалось, что нить свисала теперь не под прямым углом к горизонту. Я проследил направление.
— Вон туда, — сказал я. — К озеру.
— Ясно, — сказал Билли и вывел машину на улицу. — А куда мы вообще собрались?
Я хмыкнул и ткнул пальцем вверх.
— Вверх, — все так же скептически вздохнул Билли. — Мы собрались вверх.
Я следил за камнем. Он дрогнул, и я сосредоточил на нем всю свою волю, как делал бы с собственным амулетом. Камень успокоился и снова потянул в сторону озера.
— Не просто вверх, но в ту сторону, — уточнил я.
— Куда в ту сторону?
Сверкнула молния, и я махнул рукой в ее направлении:
— Вон туда.
Билли оглянулся в салон и задумчиво поджал губы.
— Если так, надеюсь, ты знаешь пару-тройку неизвестных мне улиц.
Некоторое время он вел машину молча, поворачивая по моей команде. Остановившись у светофора и глядя на едва справлявшиеся с дождем дворники, Билли не выдержал.
— Ну, — спросил он. — Каков счет?
— Действующие с Самыми Благими Намерениями, но Опасно Сбрендившие Плохие Парни пока опережают на дистанции, — сказал я. — Династии фэйри мутузят друг друга, и дело пахнет керосином. В общем, за Злодея у нас Летняя Леди, а в цепных псах у нее Зимний Рыцарь. У нее в руках одна волшебная фенька. С ее помощью она собирается превратить статую в девушку и убить ее на большом обеденном столе Флинтстоунов ровно в полночь.
Сзади послышался недовольный ропот — Мерил протолкалась вперед:
— Девушку? Лилию?
Я оторвал взгляд от камня, обернулся к ней и кивнул:
— Нам нужно отыскать Аврору и помешать ей. Спасти девушку.
— А то что? — поинтересовался Билли.
— Пакость.
— Большая пакость?
Я покачал головой:
— Боюсь, это сказано слишком мягко.
— Ну что все-таки?
— Как тебе понравится новый ледниковый период?
Билли присвистнул:
— Ого! Ты не против, если я задам несколько вопросов?
Я снова уставился на каменный осколок:
— Валяй.
— Хорошо, — сказал Билли. — Насколько я понимаю, Аврора пытается растерзать обе династии фэйри, верно?
— Угу.
— Зачем? Я хочу сказать, почему бы не пальнуть просто в Зиму? Ведь тогда ее сторона окажется в выигрыше.
— Она не может, — ответил я. — Ее власть ограниченна. Она понимает, что одними своими силами ей не повернуть все так, как ей хотелось бы. Королевы и Матери без труда остановят ее. Поэтому она проворачивает все единственным доступным ей способом.
— Раздолбать к чертовой матери равновесие сил, — задумчиво произнес Билли. — Но она ведь делает это, отдав здоровенный шмат энергии Зимним?
— Все те же ограничения, — пояснил я. — Она не может пользоваться энергией Зимы с той же легкостью, с какой распоряжается своей, Летней. Потому ей и пришлось убить собственного Рыцаря. Она понимает, что его-то энергию она может поместить в любой сосуд по своему выбору.
— Лилия! — прорычала Мерил.
Я покосился на нее через плечо и кивнул:
— В кого-то, кто доверял бы ей. И кто не смог бы защититься от ее заклятий.
— Но зачем ей превращать девушку в камень? — удивился Билли.
— Ради маскировки. Королевы без труда вычислили бы обладающего двойной энергией Рыцаря. Но стоило Лилии обратиться в камень, и мантия оказалась в плену вместе с ней. Аврора прекрасно понимала, что все заподозрят Мэб в какой-то хитрости и что Титания будет вынуждена готовиться к войне. Мэб придется сделать ответный ход, и обе они сотворят поле битвы вокруг Каменного Стола.
— А для чего он вообще, этот стол?
— Передает энергию одной из династий, — сказал я. — До сегодняшней полуночи он принадлежит Лету. После этого любая сообщенная ему энергия передастся Зиме.
— И что, туда мы и направляемся? — догадался Билли.
— Угу, — кивнул я. — У того светофора налево.
Билли повернул руль.
— Выходит, Аврора стырила энергию и припрятала ее и это заставляет Королев готовить сражение у большого Стола?
— Вот именно. Как раз сейчас Аврора собирается отнести туда Лилию и с помощью расклятия освободить ее от чар, превращавших ее в камень. Потом она убьет ее и обрушит весь мир фэйри к чертовой матери. Только ей необходимо оказаться у Стола после полуночи, но до того, как войско Мэб окончательно захватит позиции вокруг него. Это оставляет ей сравнительно небольшой промежуток времени. И мы должны помешать ей использовать его.
— Я все-таки не понял, — не сдавался Билли. — Какого черта она пытается этим добиться?
— Возможно, она надеется, что сумеет развязать по-настоящему большую войну. А потом отстроить все из пепла так, как считает нужным.
— Хорошо еще, что она не страдает манией величия или еще чем таким, — пробормотал Билли. — Сдается мне, главное преимущество от этого получит Мэб. А кстати, почему Аврора не столковалась с Мэб?
— Возможно, это просто не приходило ей в голову. Она же Летняя. А Мэб — Зимняя. Они не могут действовать сообща.
— Слабое утешение, — заметил Билли. — Так чем мы можем помочь?
— Мне придется пошататься по полю битвы. Для этого мне нужен свой отряд. Я не собираюсь задерживаться для драки. Мы просто постараемся как можно быстрее попасть к Каменному Столу, чтобы остановить Аврору. И мне нужно, чтобы вы все обратились еще до того, как мы там окажемся. Фэйри чертовски мстительны, и мы — хотим этого или нет — наверняка кого-нибудь из них да разозлим. Так что будет лучше, если они не увидят ваших лиц.
— Верно, — согласился Билли. — Да, кстати, о скольких фэйри идет речь?
Я прищурился на особенно яркую молнию:
— Обо всех.
Камень, который дал мне Привратник, привел нас на берег озера в Бёнем-Харборе. Билли остановил микроавтобус на улице перед въездом на причалы — некогда именно они являлись настоящим сердцем города, да и теперь у них ежегодно разгружалось изрядное количество судов. Залитый светом галогенных прожекторов порт за сетчатой оградой казался застывшим натюрмортом.
Я повернулся к Альфам.
— Ладно, ребята, — сказал я. — Прежде чем мы начнем подъем, я смажу вам глаза одним бальзамом. Запах у него поганый, но он защитит вас от большинства фэйрских штучек.
— Я первый, — сразу же вызвался Билли.
Я откупорил пузырек и пальцем нарисовал ему под глазами два жирных коричневых полумесяца.
— А я еще смеялся над футболистами, — только и сказал он, посмотревшись в зеркало.
— Давай надевай охотничью маску, — посоветовал я.
Билли выскользнул из машины и кинул обратно на водительское сиденье футболку и треники. Я тоже вылез и отодвинул боковую дверь. Билли, уже в своем волчьем обличье, пробежался вдоль автобуса и уселся рядом ждать, пока я нанесу бальзам на глаза остальных Альф.
Не могу сказать, чтобы это не стоило мне некоторых нервов. Все они ждали своей очереди уже раздетыми и превращались в волков сразу же, как только я переходил к следующему, после чего присоединялись к Билли на улице. Одна из девушек, пухленькая рыжеволосая красотка, словно сошла с обложки мужского журнала. Заметив мое смущение, она довольно ухмыльнулась. Следующая, миниатюрная девушка, с гривой каштановых волос и длинным шрамом на плече, сочувственно посмотрела на меня, застенчиво прикрываясь снятой одеждой.
— Она в последнее время совсем невыносима, — шепнула она, подставляя глаза под мой палец.
Полдюжины молодых мужчин и столько же молодых женщин — для волков это большая стая. Они терпеливо ждали, пока я мазал бальзамом Хвата, потом Мерил и, наконец, себя самого. Бальзама хватило в обрез, и я облегченно вздохнул, намазавшись последними его каплями. Я пристегнул на пояс кобуру с револьвером, надеясь, что дождь и полы плаща скроют ее от глаз случайных прохожих. Потом вытащил амулет-пентаграмму, чтобы он висел поверх куртки, взял жезл и посох, продев последний в лямки акушерского саквояжа, и закинул его на плечо. Последним я достал серый камешек и снова намотал нить на палец. Права, права была Элейн, выбрав себе магические причиндалы поменьше размером.
Когда я выбрался из салона под дождь, волки разом повернулись в одну сторону. Один из них, наверное Билли, коротко гавкнул что-то, и они рассыпались веером, оставив нас с Мерил и Хватом стоять в ночи.
— Ч-что? — с запинкой пробормотал Хват. — В чем дело? Куда это они?
— Должно быть, услышали что-нибудь, — ответила Мерил.
Она нырнула обратно в автобус и вернулась, вооруженная мачете и плотницким топором. Потом надела тяжелую джинсовую куртку, сплошь обшитую, как мне показалось, столовыми приборами. Куртка звякнула.
— Это что, вместо кольчуги? — поинтересовался я.
Хват возился с вилкой, мешавшей застегнуть молнию.
— Лучшее, что я успел соорудить, — извиняющимся тоном сказал он. — Но они все-таки нержавеющие, стальные. Так что, видите, кусать ее всяким там будет сложнее.
Он тоже полез в салон и достал оттуда тяжелый на вид ящик для инструментов. С легкостью, говорившей о давнем опыте, коротышка закинул его на плечо и облизнул пересохшие губы.
— Что теперь? — спросил он.
Я покосился на камень — тот продолжал показывать в сторону озера.
— Пойдем в том направлении. Если там кто-то или что-то прячется, Билли даст нам знать.
Хват нервно сглотнул; мокрые от дождя белые вьющиеся волосы прилипли ко лбу.
— Вы уверены?
— Держись ближе ко мне, Хват, — сказала Мерил. — Только как нам идти туда, Дрезден? Здесь же забор с охраной.
Ответа на этот вопрос я не знал, но признаваться в этом тоже не хотел. Вместо этого я просто направился к ближайшим воротам:
— Идем.
Мы подошли к воротам и обнаружили, что они открыты. С одной из петель свисал обрывок толстенной цепи; остальные звенья валялись на земле. Металл не перекусили, а сломали: каждый раз, когда на излом попадала капля воды, в воздух с шипением поднималось облачко пара.
— Сломали, — сказал я. — И совсем недавно. Металл быстро остыл бы под дождем.
— И это дело рук не фэйри, — негромко заметила Мерил. — Они бы не стали подходить к железной ограде.
— Чушь какая-то, — прокомментировал Хват. — Дешевые кусачки справились бы с этой цепью быстрее и эффективнее.
— Ну, нечисть порой поступает противно всякой логике, — отозвался я. Камень продолжал тянуть меня в сторону одного из выдающихся в озеро пирсов. — Нам туда.
Мы миновали ворота и успели пройти футов двадцать, когда огни вдруг погасли, оставив нас в пропитанной дождем темноте.
Замерзшими пальцами я потянулся за своим амулетом, но Хват с Мерил опередили меня. Лязгнул замок Хватова ящика, и мгновением спустя он уже держал в руках мощный фонарь. Почти одновременно с этим что-то хрустнуло, и Мерил встряхнула трубку химического фонаря, который тут же засветился призрачным зеленым светом.
Резко хлопнул винтовочный выстрел, и Мерил дернулась, едва не потеряв равновесия. Она потрясенно уставилась на расползавшееся по штанине ее джинсов красное пятно.
— Ложись! — рявкнул я и толчком повалил ее на землю. Винтовка выстрелила еще раз. Я схватил химический фонарь и сунул его в карман плаща. — Гасите огни!
Хват еще возился с выключателем, когда хлопнул третий выстрел и пуля высекла из его ящика сноп искр. Хват вскрикнул и выронил фонарь — тот покатился по земле, выхватив из темноты конус света за нашей спиной.
В луче фонаря обрисовалась фигура Тигрицы, вурдалака-убийцы, которая на этот раз даже не потрудилась принять человеческое обличье. В своем естественном виде она представляла собой сутулое создание с серой кожей, каким-то образом объединявшее в себе худшие черты человека, гиены и бабуина. Все тело ее поросло короткой, жесткой рыжей шерстью. Кривые ноги отличались при этом крепкой мускулатурой, а пальцы на слишком длинных руках завершались не ногтями, а костяными шипами. Волосы росли на голове неопрятными клочьями, а красные глаза горели ненавистью. Вся кожа ее была покрыта розовыми и серыми шрамами, и самые зловещие, опухшие — в тех местах, где ее поразила вчера ночью Мёрфи. Она неслась на нас на всех четырех, стелясь по земле со злобно разинутой пастью.
Нагонявших ее Альф она не видела.
Первый волк, под глазами которого все еще виднелись грязные полукруглые пятна, налетев, рванул зубами ее правую ногу. Вурдалак вскрикнул от неожиданности и полетел на землю. Впрочем, Тигрица быстро вскочила и бросилась на волка, однако огромный серый зверь перекатился в сторону, а из-за него на вурдалака налетел другой волк, рыжевато-коричневой масти, и впился ему в другую ногу. Вурдалак повернулся к нему мордой, но тот уже отпрянул, и тут же третий волк бросился на Тигрицу со спины.
Тигрица зарычала и сделала попытку бежать, но волки не дали ей такой возможности. На моих глазах новый волк с разбегу сшиб ее на землю. Ей удалось перекатиться на живот, но лишенные подвижности ноги теперь только мешали ей. Она достала кого-то когтищами до крови, но задетый волк извернулся, вспрыгнул ей на спину и сомкнул челюсти у нее на шее. Она испустила последний, захлебывающийся вопль.
А потом оборотни навалились на нее всей стаей, похоронив под лавиной мохнатых шкур и сверкающих клыков. Когда минуту спустя они разошлись, на месте схватки остались только бесформенные клочки, по которым я не опознал бы, кому они принадлежали. Желудок мой неприятно сжался, и я заставил себя отвернуться, пока меня не стошнило.
Подхватив Мерил под мышки, я потащил ее к ближайшему складу.
— Помогите мне! — рявкнул я Хвату, и он перехватил ее у меня, выказав неожиданную для своего роста силу.
— О боже, — всхлипывал Хват. — Господи, Мерил, господи…
— Все не так страшно, — выдохнула Мерил, когда мы вдвоем затащили ее за угол здания. — Успокойся, Хват, это не страшно.
Я достал из кармана светящуюся трубку и осмотрел рану. Джинсы пропитались кровью, черной в зеленом свете лампы, но не так сильно, как могло бы быть. Поискав, я нашел длинную прореху на джинсовой ткани в районе бедра, а за ней — царапину и присвистнул.
— Вам повезло, — заметил я. — Вас только чуть задело. И кровь, похоже, не слишком идет. — Я осторожно ткнул ее в ногу. — Чувствуете?
Она поморщилась.
— Вот и хорошо, — кивнул я. — Оставайтесь здесь. Хват, побудьте с ней.
Я оставил свою сумку у них и достал револьвер. Я держал его стволом вниз, проверяя одновременно, готов ли мой браслет в любое мгновение выстроить вокруг меня защитное поле — на случай новых выстрелов. Я не поднимал пистолет. Меньше всего мне улыбалось ненароком угробить себя отрикошетившей от щита собственной пулей.
Стоило мне выйти из-за угла, как я услышал короткий вопль и хор волчьих голосов. В луче оброненного Хватом фонаря показался один из волков — он взял фонарь зубами и вместе с ним затрусил ко мне.
— Там все чисто? — спросил я его.
Тяжелая волчья голова пару раз опустилась и поднялась, кивая, а потом зверь бросил фонарь к моим ногам. Я подобрал его. Волк коротко рыкнул и побежал обратно в сторону причала.
— Ты хочешь, чтобы я шел за тобой? — спросил я, нахмурившись.
Он закатил глаза и снова кивнул. Я двинулся следом.
— Если выяснится, что это кто-то из вас, собачки, свалился в колодец, я возвращаюсь домой.
Волк вел меня прямиком на тот самый причал, куда показывал камень. Там я обнаружил молодого человека в черных брюках и белой куртке — он лежал на земле, а вокруг него стояли ощетинившимся кольцом волки. Он прижимал к животу окровавленную руку и тяжело дышал. Рядом валялись на земле винтовка и разбитые темные очки. Он посмотрел на меня, и белое как мел бородатое лицо его скривилось еще сильнее.
— Туз, — сказал я. — Так это ты нанял вурдалака.
— Не знаю, о чем это вы, — солгал он. — Уберите от меня этих своих бестий, Дрезден. Пустите меня.
— Я опаздываю, Туз, так что мне некогда разговоры разговаривать. — Я кивнул ближнему волку. — Откуси ему нос.
Туз взвизгнул и опрокинулся на спину, закрыв лицо обеими руками. Я подмигнул волку и сделал шаг вперед, остановившись прямо над подкидышем:
— Или лучше уши? Или пятку? Как считаешь, Туз? Что скорее развяжет тебе язык? Или лучше все по очереди, а?
— Идите к черту, — огрызнулся Туз. — Делайте что хотите, ничего я вам не скажу. Пошли вы, Дрезден…
За моей спиной послышались шаги. К нам, прихрамывая, подошла Мерил и остановилась, пристально глядя на Туза. Рядом с ошеломленным выражением лица замер Хват.
— Туз? — произнес Хват. — Это ты? Ты стрелял в Мерил?
Бородатый подкидыш поперхнулся и отнял руки от лица, уставившись на Хвата с Мерил:
— Мне очень жаль. Мерил, это случайно вышло. Я не в тебя целился.
— Ты пытался убить Дрездена, — негромко сказала Мерил. — Единственного, не считая Рона, человека, который согласился свернуть с пути, чтобы помочь нам. Единственного, способного помочь Лилии.
— Да не хотел я! Это они такую цену назначили.
— Кто назначил? — все тем же ровным голосом спросила Мерил.
Туз нервно облизнулся; глаза его бегали из стороны в сторону.
— Я не могу… не могу сказать. Они меня убьют.
Мерил сделала шаг вперед и ударила его ногой в живот. С размаху. Туз сложился пополам, и его стошнило. Он даже не мог вздохнуть, чтобы закричать.
— Кто назначил? — повторила она.
Туз промолчал, и она отвела ногу назад — словно для нового удара. Туз вскрикнул.
— Постой, — всхлипнул он. — Подожди.
— Я жду, — сказала Мерил.
— Господи, я все скажу. Я скажу, Мерил. Это все вампиры. Красная Коллегия. Я искал защиты от Слейта, от этой сучки Мэйв. Они сказали, что, если я избавлюсь от чародея, они все устроят.
— Вот ублюдки, — пробормотал я. — Значит, это ты нанял Тигрицу.
— Мне не оставили выбора, — канючил Туз. — Если бы я этого не сделал, они бы сами убили меня.
— У тебя был выбор, Туз, — тихо произнес Хват.
Я покачал головой:
— Откуда ты знал, что мы окажемся здесь?
— Красные, — всхлипнул Туз. — Они сказали мне, где вы будете проходить. Только не сказали, что вы будете не один. Мерил, пожалуйста. Мне жаль.
Она смотрела на него лишенным выражения взглядом:
— Заткнись, Туз.
— Послушай, — вскинулся он. — Послушай, давай сматываться отсюда. Идет? Мы, трое, — мы можем выпутаться из этого. Надо сматываться, пока еще не поздно.
— Не понимаю, о чем это ты, — сказала Мерил.
— Понимаешь. — Туз подался к ней; глаза его горели лихорадочным блеском. — Ты же чувствуешь это. Ты слышишь, как она зовет нас. Ты слышишь это точно так же, как я. Королева зовет нас. Всех нас, всех с зимней кровью.
— Она зовет, — сказала Мерил. — Но я не пойду.
— Ну, не хочешь бежать, так хоть подумай о том, что нам делать. После битвы Мэйв со Слейтом ведь снова примутся за нас. Но если мы продемонстрируем свою верность, если мы выберем…
Мерил снова лягнула Туза в живот:
— Дрянь помойная. Ты только о себе и думаешь. Прочь с глаз моих, пока я тебя не убила.
Туз захрипел и отчаянно замотал головой:
— Но…
— Живо! — рявкнула Мерил.
То, как она произнесла это, заставило Туза на четвереньках отползти в сторону. Оказавшись от нас ярдах в десяти, он поднялся и, прихрамывая, побежал прочь. Волки вопросительно посмотрели на меня, но я покачал головой:
— Пусть бежит.
Мерил передернула плечами и подставила лицо дождю.
— Ты как, в порядке? — спросил Хват.
— Сейчас буду, — отозвалась она. Может, это мне показалось, но голос ее звучал чуть ниже, грубее. Как у тролля. Ох… — Идем же, чародей.
— Ага, — встрепенулся я. — Э… Да.
Я поднял камень Привратника и, следуя его указаниям, повел свой отряд — дюжину волков и двух подкидышей — в самый конец длинного пирса. Не доходя двух-трех шагов до обреза причала, я остановился. Меня не окружало ничего, кроме холодных вод озера Мичиган и бушующей грозы. Камень дергался и раскачивался, вытягивая свою серебристую нить почти горизонтально.
— Ну, — буркнул я, — так я и думал.
Я вытянул руку вперед и ощутил нечто — покалывание энергии, клубившейся прямо передо мной. Я шагнул вперед, и она сделалась осязаемее, крепче. Чуть напрягшись, я послал вперед, навстречу этой силе, небольшой заряд воли.
Яркое, как лунный свет, переливающееся сияние возникло передо мной, обрисовав прозрачный, словно лед, лестничный марш, — он начинался на обрезе пирса и поднимался в штормовые облака. Я сделал еще шаг вперед и поставил ногу на нижнюю ступеньку. Она выдержала мой вес. Я оторвал вторую ногу от причала и встал на прозрачной ступени, над взбитыми ветром и дождем волнами озера Мичиган.
— Ух ты! — выдохнул Хват.
— Значит, мы поднимаемся? — спросила Мерил.
— Ву-уф, — сказал Билли Оборотень.
— Пока мы молоды и прекрасны, — отозвался я и шагнул на следующую ступеньку. — Что ж, пошли.

Глава 30

Порой самые потрясающие вещи кажутся нам совсем обыденными. Я хочу сказать, если подумать, скажем, перелет на реактивном лайнере — чертовски потрясающая вещь. Вы садитесь в самолет, а он, используя всего лишь разницу давления воздуха на поверхности крыла, превозмогает притяжение целой планеты и летит на расстояния, одолеть которые другими способами, казавшимися естественными на протяжении веков, можно только за месяцы, а то и годы. Вы несетесь над землей со скоростью, достаточной, чтобы мгновенно убить вас в случае, если вы вдруг врежетесь во что-то, да и дышать-то вы можете только потому, что кто-то соорудил достаточно прочную консервную банку, чтобы удержать в ней необходимое количество воздуха. Сотни миллионов человеко-часов работы, борьбы, изысканий, крови, пота, слез и жизней навсегда вошли в историю воздушных путешествий и совершенно преобразовали лицо нашей планеты и общества.
Но сядьте на любой рейс, и я гарантированно обещаю вам, что рядом с вами обязательно найдется такой, кто, несмотря на все эти невероятные достижения, будет препираться из-за напитков.
Нет, вы подумайте: из-за напитков!
Примерно то же можно отнести ко мне на той лестнице в Чикаго-над-Чикаго. Да, я стоял на ступенях, сотканных единственно из звездного света. Да, я поднимался сквозь свирепую грозу, а ветер пытался сбить меня с ног и сбросить в ледяные воды Мичигана. Да, я пользовался легендарным, волшебным способом перемещения из одного пространства в другое, направляясь на историческую битву древних, изначальных стихий.
И все, что мне пришло на ум, когда я остановился на пару секунд перевести дух, было:
— Угу. Вот так всегда. Соорудить эскалатор никто, конечно, не догадался.
В общем, долго ли, коротко, но мы одолели милю этой лестницы и оказались в тех местах, которые показала мне моя крестная, стоя в грозовых тучах над Чикаго.
Однако теперь они выглядели совсем не так, как тогда, до открытия занавеса.
То, что тогда представлялось безмолвным пейзажем из туч, голым, как манекен, теперь наполнилось цветом, звуком и насилием. Гроза внизу, под этим полем битвы, казалась теперь лишь жалким отражением той, что бушевала здесь.
Лестница привела нас на склон одного из холмов, нависающих над долиной Каменного Стола, и озаряемые вспышками молний окрестности были теперь заполнены фэйри всех видов и размеров. Воздух наполнялся звуками: треском электрических разрядов, раскатами грома. Фанфарами и боевыми трубами — высокими и чистыми, басистыми и гулкими. Барабанами, отбивающими боевую дробь в несколько ритмов сразу. Криками, которые могли исходить из человеческих глоток, и рыком, издать который человеку не под силу. В общем, это можно сравнить только с неповторимым буйным ураганом музыки — всепоглощающей, зубодробительной, насквозь пропитанной адреналином. Вагнер локти изгрыз бы от зависти.
В каких-то двадцати футах от нас стояла толпа коротышек со смуглой кожей и белыми волосами, руками и ногами раза в два больше, чем полагалось бы при их росте; их носы, торчавшие из-под костяных шлемов, походили формой и размерами на электролампочку. Доспехи на них тоже были костяными, в руках они держали щиты и оружие. Впрочем, говоря «толпа», я погорячился: они стояли в достаточно правильном боевом строю. Глаза их округлились, когда я, в своем развевающемся черном плаще, вышел из облака. Они двинулись было в мою сторону, но вынырнувшие следом за мной оборотни окружили меня надежным кольцом, а Мерил и Хват встали позади меня.
С другой стороны от нас стоял тролль добрых восьми футов роста, с угреватой кожей и неопрятными волосами до квадратных плеч; крошечные красные глазки злобно зыркали из-под густых сросшихся бровей. Жадно раздувая ноздри, он повернулся ко мне, но волки угрожающе зарычали, и он, подумав с минуту, отвернулся, словно потерял ко мне всякий интерес. Множество других созданий стояли на расстоянии броска камня от нас, включая отряд рыцарей-сидхе, с головы до ног закованных в темную броню, верхом на длинноногих боевых конях темно-синей, фиолетовой и черной масти. Неподалеку от них съежилась на земле раненая сильфида. С расстояния в пятьдесят ярдов она казалась хорошенькой крылатой девушкой — но, присмотревшись, я разглядел окровавленные клыки и острую как бритва кромку ее крыльев.
С точки, где мы стояли, открывалась не вся долина. Должно быть, остальная часть ее закрывалась туманом или магической завесой, так что я скорее угадывал, чем видел, перемещения войск, сходящиеся в лобовой атаке шеренги человекообразных существ и очертания выраставших из них чудищ, сеявших вокруг себя смерть и разрушения.
Что гораздо важнее, я не мог разглядеть Каменный Стол или хотя бы определить свое местонахождение по отношению к нему. Камень, который дал мне Привратник, упорно тянулся в самую гущу царившего под нами безумия.
— Что дальше? — крикнула мне Мерил, с трудом перекрывая шум битвы.
Я тряхнул головой и раскрыл рот, чтобы ответить, но Хват потянул меня за рукав и сказал что-то, чего я не расслышал. Я посмотрел в направлении, куда он тыкал пальцем, и увидел одного из верховых рыцарей-сидхе, отделившегося от строя и скакавшего к нам.
Приблизившись, он поднял забрало своего покрытого странными узорами шлема, напоминавшего хитиновую скорлупу насекомого. Мгновение его золотые кошачьи глаза смотрели на нас сверху вниз, потом он склонил голову и поднял руку. Шум битвы мгновенно стих, словно кто-то выключил радио, и наступившая тишина еще сильнее действовала мне на нервы.
— Эмиссар, — произнес рыцарь-сидхе, — приветствую тебя и твоих спутников.
— Привет и тебе, воин, — отозвался я. — Мне необходимо безотлагательно поговорить с Королевой Мэб.
Он кивнул.
— Я провожу тебя, — отвечал он. — Следуй за мной. Да прикажи своим спутникам спрятать оружие в присутствии ее величества.
Я кивнул и повернулся к своим:
— Спрячьте зубы и столовые приборы, ребята. Некоторое время нам придется вести себя пай-мальчиками.
Следом за рыцарем мы поднялись по склону холма на вершину, где воздух сделался таким холодным, что обжигал легкие. Я плотнее запахнул куртку; на ресницах почти сразу же выросли кристаллики льда. Я надеялся только, что волосы мои не промерзнут насквозь и не отломятся, как сосульки.
Мэб сидела на белом жеребце; распущенные волосы ее ниспадали шелковыми волнами, путаясь с гривой и хвостом коня. На ней было белоснежное платье, рукава и подол которого свисали до самой земли. Губы и ресницы ее переливались оттенками голубого, глаза казались белыми, как облака в лунном свете. От ее холодной, жестокой красоты захватывало дух. Воздух вокруг нее вибрировал от энергии, переливаясь бело-голубым сиянием.
— О господи, — прошептал Хват.
Я оглянулся. Оборотни глазели на Мэб точно так же, как делал это Хват. Мерил смотрела на нее из-под бесстрастной маски, но глаза ее горели непривычным диким огнем.
— Спокойно, ребята, — шепнул я и шагнул вперед.
Королева фэйри обратила на меня взгляд и наклонила голову.
— Мой эмиссар, — негромко произнесла она. — Нашел ли ты вора?
Я склонил голову:
— Да, Королева Мэб. Это Леди Лето, Аврора.
Глаза Мэб расширились — она сразу же увидела все, что стояло за этой моей короткой фразой.
— Разумеется. Можешь ли ты представить нам доказательства?
— Если буду действовать без промедления, — ответил я. — Мне нужно попасть к Каменному Столу до полуночи.
Пустые глаза Мэб поднялись к звездам, и мне показалось, я увидел в них тревогу.
— Сегодня они перемещаются быстро, чародей. — Она помолчала. — Само время, — выдохнула она чуть слышно, — действует против тебя.
— Что можно сделать, чтобы я попал туда?
Мэб покачала головой и снова посмотрела на раскинувшееся у наших ног поле битвы. Едва ли не половина его вдруг осветилась золотым сиянием. Мэб подняла руку, и окружавшая ее аура вспыхнула небесно-голубым огнем. Сгустившийся воздух швырнул это пламя навстречу золотому, и они сшиблись фонтаном изумрудных искр, загасив друг друга. Мэб опустила руку и снова повернулась ко мне. Взгляд ее упал на осколок камня на серебряной нити, и глаза ее снова расширились.
— Рашид. У него-то какой интерес в этом деле?
— Э-э-э… — замялся я. — Видите ли, в данном случае он действует не от имени Совета, то есть Совет типа не вмешивается…
Мэб отвела взгляд от битвы на время достаточно долгое, чтобы я ощутил себя дурак дураком.
— Я знаю. И твой бальзам. Я узнаю запах — это его рецепт.
— Да, это он помог мне найти это место.
Уголки рта Мэб чуть дрогнули.
— Ну да. Что старый лис пустыни задумал на этот раз? — Она тряхнула головой. — Впрочем, это не важно. Камень не сможет проводить тебя к Столу. Прямой путь заведет тебя в самую гущу битвы, где смертному не выжить. Тебе придется идти другим путем.
— Я весь внимание.
Она подняла взгляд к небу:
— Хоть я и Королева Воздуха, но эти небеса до сих пор оспариваются. Титания в зените своих сил; мои же — в упадке. Нет, не туда. — Она махнула рукой в сторону поля, туман над которым окрашивался золотым и голубым, зеленым и лиловым. — К тому же Летние, несмотря ни на что, теснят нас. Наш Рыцарь не бьется в наших рядах. Подозреваю, его перекупили.
— Да, — подтвердил я. — Он с Авророй.
— Это в последний раз, — проворчала Мэб, — когда я позволяю Мэйв самой вербовать помощников. Я слишком долго потакала ей. — Она махнула рукой, подавая сигнал, и десятки летучих мышей размером с хороший дельтаплан вырвались откуда-то из-за ее спины, заполнив перепончатыми крыльями чуть не полнеба. — Мы пока удерживаем реку, чародей, хотя противник охватывает нас с флангов. Твоя крестная и моя дочь пытаются сдержать их. Но если ты прорвешься к реке, она проведет тебя сквозь битву к холму Каменного Стола.
— Прорваться к реке, — пробормотал я. — Что ж. Это, пожалуй, можно попробовать.
— Те, кто бьется под моими знаменами, чародей, тебя знают, — сообщила Мэб. — Не давай им повода — и они не тронут тебя.
Она отвернулась от меня, целиком поглощенная битвой, и сразу же шум сражения накатил на нас чудовищной приливной волной.
Я вернулся к оборотням и подкидышам.
— Спускаемся к реке! — крикнул я, перекрывая шум битвы. — Старайтесь держаться голубого тумана и не задирайтесь ни с кем!
Я двинулся вниз по склону — насколько мне известно, это самый простой способ найти воду. Мы миновали еще несколько сотен фэйри, по большей части оправлявшихся от первых боевых потрясений; закованных в доспехи огров — их кровь казалась почти бесцветной на фоне красной и синей кожи. Рядом отряд темнокожих гномов оказывал первую помощь своим раненым, накладывая им повязки из мха. Небольшая группа сильфид с окровавленными лицами, грудью и крыльями, словно стервятники, толпилась вокруг груды трупов. Еще один отряд гоблинов, неуклюжих зубастых гуманоидов с ушами как у летучих мышей, деловито тащил своих мертвых и — судя по доносившимся до меня воплям — раненых на съедение сильфидам.
Мой желудок судорожно сжался. С трудом одолевая страх и отвращение, я постарался заблокировать образы царящей вокруг меня кошмарной бойни.
Я продолжал спускаться, подгоняя себя мыслями о долге, в котором немного сомневался, — но мне следовало подавать пример волкам. Могу только представить, каково приходилось Билли, Джорджии и остальным — это при их-то обостренных волчьих чувствах. Я кричал им что-то ободряющее, хотя до сих пор не уверен, слышали ли они меня, и тем более не уверен, помогало это им или нет. И все-таки я старался сделать хоть что-то, ведь это я притащил их сюда. Кроме того, я старался держаться рядом с Хватом, закрывая собой самые страшные картины. Мерил благодарно кивнула мне.
Голубой туман впереди нас начинал кое-где уступать место зеленому, волшебная сталь звенела о волшебную сталь, а шум и крики битвы сделались еще громче. Но, что важнее, сквозь вопли и крики я услышал плеск воды. Мы приближались к реке.
— Эй, ребята! — крикнул я. — Бежим вперед, к реке! И не задерживайтесь, что бы вам там ни говорили! Не останавливайтесь, пока не будете стоять по колено в воде!
Или, подумал я, пока какой-нибудь солдат-фэйри не отрубит вам ноги.
И первым бросился в гущу битвы.

Глава 31

В почти мелодичном звоне клинков возник странный жужжащий звук, становившийся громче по мере нашего приближения. Я увидел еще один отряд гоблинов. Те, что стояли по периметру неровного каре, пытались прикрыться щитами от стрел, летевших сквозь стелившийся над водой туман, а те, кто находился в середине, отмахивались копьями от источника этого жужжания: примерно полсотни шмелей размером с парковую скамейку роились над гоблинами, по одному пикируя вниз. С дюжину гоблинов лежали на земле; одни бились в конвульсиях, отравленные смертоносными жалами, другие уже не шевелились. Из глаз или горла у некоторых торчали стрелы с белым или зеленым оперением.
Около дюжины этих слоноподобных пчелок отвлеклись от гоблинов и устремились на нас, производя крыльями гул, сопоставимый с целым оркестром играющих на ленточных пилах виртуозов.
— Господи, сохрани! — выдохнул Хват.
— Ву-уф? — потрясенно спросил Билли Оборотень.
— Держитесь за моей спиной! — крикнул я и бросил на землю все, кроме жезла и посоха.
Пчелы нацелились на меня; вихрь возмущенного их крыльями воздуха поднимал с земли пыль не хуже лопастей вертолета.
Я выставил посох перед собой и послал в него заряд энергии, готовясь выстроить перед атакующими пчелами невидимую стену. Впрочем, я медлил с ударом до тех пор, пока не смог разглядеть ячейки их фасетчатых глаз, и только тогда махнул посохом справа налево и выкрикнул: «Forzare!»
Занавес ослепительно-алой энергии мгновенно развернулся передо мной, ударив атакующих пчел подобно огромному стеклянному щиту. С громким стуком врезались они в него и отлетали назад. Несколько из них рухнули на землю и лежали, оглушенные, но две или три ухитрились в последний момент отвернуть и заходили теперь в новую атаку.
Я поднял жезл, прицелился в ближнюю и рявкнул: «Fuego!»
Струя пурпурной, белой на острие энергии сорвалась с конца жезла и ударила в огромную тварь. Огонь испепелил ей крылья, и она рухнула на землю, только дымящийся кончик крыла описал в воздухе спираль и приземлился у самой воды. Остальные две заложили крутой вираж и пустились наутек; их товарки, атаковавшие гоблинов, последовали их примеру. Зеленые тона, преобладавшие в клубившемся над рекой тумане, сменились голубыми, и гоблины разразились воплями свирепого восторга.
Я оглянулся и увидел, что Хват и Мерил стоят, уставившись на меня широко открытыми глазами. Губы Хвата шевелились, и я скорее угадал, чем услышал, потрясенное «Ух ты!».
Сам же я едва не рвал на себе волосы от досады.
— Пошли! — рявкнул я и бросился вперед, к воде, едва не силой таща их за собой. — Пошли! Ну-ну, живо!
Нас отделяло от воды каких-то десять футов, когда я услышал доносившийся с противоположного берега цокот копыт. Я поднял взгляд и увидел плывущих сквозь туман коней — не летающих, но длинноногих фэйрских жеребцов с развевающимися золотыми и зелеными гривами. Одним прыжком они запросто перемахнули через реку на наш берег.
На жеребце, копыта которого первыми коснулись земли, восседал Зимний Рыцарь собственной персоной. Ллойд Слейт был с головы до ног заляпан разноцветными пятнами, в которых легко угадывалась кровь. В одной руке он держал меч, в другой — поводья. Он смеялся. Стоило ему приземлиться, как ближние гоблины ринулись на него.
Слейт повернулся к ним, и меч с ураганным свистом описал над его головой сияющий круг. С клинка его срывались осколки льда. Он скрестил клинки с первым гоблином, и меч его неприятеля разлетелся на куски. Слейт дернул плечом и послал коня в прыжок. За его спиной голова гоблина покатилась с плеч, а из обрубка шеи фонтаном ударила зеленая кровь. Тело постояло еще несколько секунд и только потом повалилось на землю рядом с упавшей головой. Остальные гоблины бросились врассыпную, и Слейт развернул своего жеребца в мою сторону.
— Чародей! — расхохотался он. — Ба, да ты еще жив!
Все новые фэйрские скакуны перемахивали через реку. Воины Летних сидхе выстраивались в своих разноцветных доспехах за спиной Слейта. Одним из них оказался Талос, в своем темном панцире, также забрызганном кровью; длинный меч его переливался столькими цветами, что казалось, будто он перерезал горло новорожденной радуге. За ними перепрыгнула на наш берег и сама Аврора, в сияющем платье-кольчуге, а секундой спустя послышался грохот копыт, и на берегу приземлился, едва не по бабки зарывшись в землю, Коррик.
На спине его, пристегнутая ремнями к получеловеческим-полуконским плечам, виднелась каменная статуя коленопреклоненной девушки — Лилии, нынешнего воплощения Летнего Рыцаря.
Аврора натянула поводья, и глаза ее расширились. Должно быть, конь почувствовал ее смятение, потому что попятился, беспокойно шарахаясь из стороны в сторону. Летняя Леди подняла руку, и шум битвы снова мгновенно стих.
— Ты, — почти прошептала она.
— Отдайте мне расклятие и отпустите девушку, Аврора. Все кончено.
Глаза Летней Леди вспыхнули ослепительным изумрудным светом. Она посмотрела на звезды, потом обратно на меня — все тем же пронзительно-напряженным взглядом. До меня начало доходить. Мало того что она принадлежала к сидхе, изначально чуждым человеческой породе. Мало того что она была будущей Королевой фэйри, преследовавшей цели, понять которые сполна я не мог, и подчиняющейся правилам, которые я только-только начинал узнавать.
Она еще и сошла с ума. Совершенно слетела с катушек.
— Час пробил, чародей, — прошипела она. — Зима возрождается — и это положит конец этому бессмысленному замкнутому кругу. Воистину навсегда!
— Мэб все известно, Аврора, — возразил я. — И Титания тоже скоро узнает. Все это лишено смысла. Они не позволят вам совершить это.
Аврора запрокинула голову и расхохоталась оглушительным заливистым смехом. Смех этот натянул мои нервы до предела, и мне пришлось усилием воли успокоить себя. Оборотням и подкидышам пришлось тяжелее. Волки отпрянули с жалобным воем и испуганным рычанием, а Мерил с Хватом просто рухнули на колени, зажав уши руками.
— Им не остановить меня, чародей, — заявила Аврора, продолжая давиться этим безумным смехом. — И тебе тоже. — Взгляд ее снова вспыхнул, и она указала на меня пальцем. — Коррик — со мной. Остальные — убейте Гарри Дрездена. Убейте их всех!
Она повернула коня и поскакала вниз по течению; туман в радиусе двадцати футов от нее светился золотым. Кентавр следовал за ней по пятам. Грохот битвы — весь ее ужас, вся музыка, боевые фанфары, барабаны, крики, звон — снова лавиной обрушились на нас. Десяток рыцарей-сидхе развернулись ко мне, выхватив мечи или подняв длинные пики. Талос в заговоренной броне — наверное, именно она помогала ему изображать огра — стряхнул разноцветные пятна со своего клинка и угрожающе сощурил свои кошачьи глаза. Слейт снова расхохотался, как игрушку вертя в руках меч.
Я скорее слышал, чем видел, как волки, с рыком припадая к земле, окружили меня. Мерил, шатаясь, заставила себя встать; из ушей ее текла кровь. В одной руке она держала топор, в другой — мачете. Побледневший Хват, тоже с окровавленными ушами, дрожащими руками расстегнул свой ящик и достал оттуда здоровенный разводной ключ.
Я удобнее перехватил свой посох и жезл и встал поудобнее, широко расставив ноги. Потом призвал к себе свою силу, поднял посох и стукнул им по земле. Результат напоминал удар грома — не то чтобы слишком мощный, но неприятельские кони беспокойно попятились.
Слейт нацелил на меня меч и с криком послал продолжавшего пятиться жеребца вперед. Следом за ним ринулись в атаку Летние воины, доспехи которых переливались в лунном свете. Кони ржали, и вся эта кавалерийская лава неслась на нас.
Волки испустили свирепый, жуткий вой. Мерил голосила как фурия, и даже Хват угрожающе пискнул что-то.
Шум стоял невообразимый, и боюсь, меня никто не слышал, но я все-таки издал свой собственный боевой клич, на мой взгляд более чем достойный в сложившейся ситуации. Какого черта!
— Я не верю в фей!

Глава 32

Кавалерийские атаки быстротечны. На тебя несутся, раскатывая все катком на своем пути, разъяренная лошадь со всадником общим весом примерно в тонну. Глядя на несущуюся в нашу сторону вдоль реки кавалерию сидхе, слыша оглушительный грохот сердца в ушах, ощущая, как начинают трястись поджилки, я понимал, что, если я хочу остаться живым на протяжении следующих нескольких секунд, мне нужно найти способ украсть всю энергию этой атаки и обратить ее себе на пользу.
Я отшвырнул свой жезл, перехватил посох обеими руками и выставил его горизонтально перед собой. Стоило мне сделать это, как всадники-сидхе принялись быстрыми взмахами рук выстраивать перед собой магическую защиту, дабы отразить любое заклятие, которое я мог швырнуть им навстречу.
А вот их скакуны ничего такого не делали.
Я выставил щит, но не в виде высокой стены. Поступи я так, и в нее врезался бы десяток элитных рыцарей-фэйри, а я не знаю ни одного чародея, способного устоять перед такой силой. Нет, я выстроил щит высотой всего каких-нибудь два фута и вытянул его лентой на уровне ног Слейтова жеребца.
Конь Зимнего Рыцаря, огромная серо-зеленая скотина, так и не понял, обо что споткнулся. Выстроенный мной барьер ударил его чуть ниже колен, и он с громким ржанием полетел на землю, увлекая за собой Слейта. Скакавший правее Слейта Талос не успел задержать своего коня или послать его в прыжок через стену и вылетел из седла, стоило тому потерять равновесие, однако перекатился по земле с ловкостью героя исторического боевика и вскочил на ноги. Он вихрем повернулся и, приплясывая в такт музыке битвы, двинулся ко мне, занося меч для удара.
До меня продолжало смутно доноситься ржание сталкивающихся с барьером и друг с другом лошадей, но я не стал смотреть, как подействовало мое заклятие на остальных сидхе. Я был слишком занят, подныривая под первый удар Талоса и быстро отступая из-под следующего.
Мерил бросилась между нами и перехватила меч Талоса скрещенными топором и мачете. Напрягая все мускулы, она пыталась сдержать лорд-маршала Летних. Я уже испытал на себе силу этой девушки-подкидыша, но Талос без особого усилия медленно, но одолевал ее.
— Зачем ты делаешь это, дитя-подкидыш? — не повышая голоса, спросил Талос. — Ты, которая так долго боролась с Зимними? Это лишено смысла. Не вмешивайся. Я не желаю тебе зла.
— Как не желаешь зла Лилии? — выкрикнула Мерил. — Как ты мог поступить с ней таким образом?
— Это не доставляет мне радости, дитя, но не мне решать, — отвечал Талос. — Она моя Королева.
— Но не моя! — зарычала Мерил и врезала лбом в нос Талосу.
Удар вышел таким смачным, что даже я со своего места слышал стук; удар отшвырнул лорд-маршала на несколько шагов.
Мерил не видела, как Слейт поднялся с земли и ринулся на нее сбоку.
— Мерил! — крикнул я сквозь рев сражения. — Берегись!
Она меня не услышала. Обледеневший меч Зимнего Рыцаря ударил ее под нижнее ребро и вошел в тело больше чем на фут, пронзив ее насквозь и выскочив спереди окровавленным ростком. Она пошатнулась, открыв рот в беззвучном крике. Топор с мачете выпали из ее рук.
— Мерил! — заорал Хват.
Слейт рассмеялся и произнес что-то, чего я не расслышал. Потом резким движением повернул меч в ране и выдернул его. Мгновение Мерил молча смотрела на него, потом подняла руку. Слейт презрительно отшвырнул ее руку и повернулся к ней спиной. Она повалилась на землю.
Я ощутил закипающую во мне ярость и вскочил, сжимая посох обеими руками. Слейт наклонился и одной рукой поднял с земли Талоса.
— Слейт! — крикнул я. — Эй, ублюдок, а ну обернись!
Голова Зимнего Рыцаря повернулась в мою сторону. Он выставил меч в оборонительной позиции. Глаза Талоса расширились, и пальцы его описали в воздухе несколько быстрых охранительных жестов.
Я собрал воедино свой гнев и ярость бушующей под ногами грозы — они были под стать друг другу. Я ткнул концом посоха в затянутую туманом землю-тучу, словно пробивал пешней лунку во льду, и вытянул правую руку в направлении Зимнего Рыцаря.
— Ventas! — крикнул я. — Ventas fulmino!
Энергия грозы ринулась по волокнам моего посоха, прошла через мое тело и вырвалась бело-голубой молнией из моей правой руки, ударив в острие Слейтова меча. Рыцарь окутался облаком сверкающих искр.
Тело Слейта дернулось, выгнувшись дугой. Грянул гром, и электрический разряд швырнул Слейта в воздух. Ударная волна от молнии бросила меня и всех, кто оказался рядом, на землю.
Всех, кроме Талоса.
Летний лорд-маршал устоял перед стихией, прикрыв глаза рукой, словно речь шла о легком дуновении ветерка. А потом, в наступившей звонкой тишине, поднял меч и шагнул ко мне.
Я дотянулся до лежавшего на земле жезла, поднял его и послал в Талоса огненный заряд. Тот даже не позаботился отбить его. Огонь лизнул его и погас, а легкое движение его меча выбило жезл у меня из рук, и тот, вращаясь, отлетел в сторону. Левой рукой я сделал жалкую попытку прикрыться посохом, и он выбил из рук и его.
Должно быть, слух вернулся ко мне — по крайней мере, настолько, чтобы услышать его слова:
— Ну, вот и все.
— Чертовски верно, — буркнул я. — Гляньте-ка вниз.
Он поглядел.
Пока он выбивал из моей левой руки посох, правой я достал свой револьвер. Я оперся на землю правым локтем и нажал на спуск.
Новый удар грома, короче предыдущего, грянул над призрачной землей, и на дуле моего пистолета расцвел огненный цветок. Сомневаюсь, чтобы пуля одолела темную фэйрскую броню, поскольку она не пробила Талоса насквозь, как ей полагалось бы. Вместо этого она ударила в него с силой кувалды, отшвырнув назад и опрокинув на землю. Мгновение он лежал, оглушенный.
Черт, это было дешево, но я попал на гребаную войну и к тому же разозлился не на шутку. Я двинул его башмаком по лицу, а потом нагнулся и стал молотить тяжелым стволом по голове до тех пор, пока его слабые попытки прикрыться не прекратились совсем и он не затих с лицом, изувеченным ожогами в местах, где его коснулась сталь моего револьвера.
Я отвел от него взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ллойд Слейт с бессильно болтающейся правой рукой обрушивает левой мне на голову обломок тяжелой пики. В глазах у меня вспыхнуло, и я повалился на землю, уже не способный переживать за то, опасно ли меня ударили. Я попытался поднять пистолет, но Слейт просто вынул его у меня из руки, крутанул на пальце и уставил ствол мне в голову, большим пальцем взводя курок. Я видел опускающийся пистолет и понимал, что Слейт не будет тратить время на положенный в вестерне диалог. Стоило мне увидеть черное отверстие ствола, как я отпрянул вбок, вскинув обе руки. Рявкнул выстрел, и я приготовился увидеть обещанный свет в конце длинного, полого спускающегося туннеля.
Слейт промахнулся. Полный ярости, срывающийся крик заставил его повернуть голову в сторону нового нападавшего.
Держа разводной ключ обеими руками, Хват с размаху опустил его на запястье Ллойда Слейта. Послышался зловещий хруст, и мой револьвер полетел в воду. Слейт зарычал и замахнулся сломанной рукой на Хвата, но коротышка оказался быстрее. Он отбил удар разводным ключом, и из них двоих именно Слейт закричал и отшатнулся от удара.
— Ты ее ранил! — визжал Хват. Следующий его удар угодил Слейту по левой коленной чашечке, и тот упал. — Ты ранил Мерил!
Слейт пытался откатиться в сторону, но Хват продолжал молотить его ключом по спине. Судя по всему, какая-то часть сил, позволивших Слейту ослабить удар молнии, все-таки осталась, иначе он не выдержал бы такого напора. Коротышка-подкидыш бил Слейта по спине, крича что-то яростное, и так продолжалось до тех пор, пока один из ударов не угодил тому в затылок. Зимний Рыцарь обмяк и больше не шевелился.
Хват подошел ко мне и помог встать. Волки снова окружили нас; часть из них была окровавлена, но все до одного угрожающе скалили клыки. Я оглушенно покосился на них, потом на оставшихся сидхе. Те перестраивали свои ряды. Двое-трое раненых лежали на земле. Одна лошадь билась со сломанной ногой и жалобно ржала, остальные разбежались. Только один воин удержался в седле — стройный сидхе в зеленых доспехах, с лицом, закрытым забралом. Впрочем, никто из оставшихся в строю не выпустил оружия из рук, и они явно готовились к новой атаке.
— Помогите мне, — взмолился Хват, пытаясь поднять Мерил за плечи.
Негнущимися ногами я сделал шаг в их сторону, но меня опередили. Билли, обнаженный, залитый разноцветной фэйрской кровью, подхватил Мерил и отволок под защиту остальных волков.
— Плохо дело, — сообщил он. — У нас было преимущество: их лошади нас боялись. А вот как мы справимся с пешими — не знаю. Почти все наши ранены. Как Гарри?
— Черт, — с усилием прохрипела Мерил. — Пустите меня. Со мной почти все в порядке. Посмотрите на чародея. Если мы его потеряем, никому из нас не вернуться живым.
— Мерил! — обрадовался Хват. — А я боялся, тебя ранили тяжело.
Мерил села. Лицо ее было белым как мел, одежда пропиталась кровью.
— Большая часть крови не моя, — сказала она, хотя я понимал, что она лжет. — Как он?
Билли усадил меня на какую-то кочку, и я ощутил, как его пальцы ощупывают мне голову. Когда он коснулся больного места, я поморщился. Сидеть было легче, и я начал приходить в себя.
— Череп не пробит, — сказал Билли. — Может, сотрясение. Не знаю.
— Дайте мне минуту, — прохрипел я. — Сейчас приду в себя.
Билли с облегченным вздохом схватил меня за плечо:
— Давай. Только не слишком задерживайся, Гарри. Надо сматываться. Битва приближается сюда.
Билли не ошибался. Я слышал в тумане близкое ржание и топот сотен бегущих в ногу гоблинов.
— Мы не можем бежать, — возразила Мерил. — Лилия все еще у Авроры.
— Поговорим позже, — оборвал ее Билли. — Они уже идут!
Он опустился на четвереньки и обратился волком, пока мы поворачивались к надвигавшимся воинам-сидхе.
Река за их спиной внезапно вскипела, и из волн вырвался на берег новый отряд кавалеристов в синем и фиолетовом. Всадники тоже были сидхе, но в причудливых доспехах, украшенных стилизованными снежинками. Их было немного — всего десять-двенадцать, но они атаковали верхом и с тыла. Они врезались в ряды Летних клином, на острие которого скакал всадник в белоснежной кольчуге с сияющим ледяным мечом в руках. Летние пытались организовать оборону, но их застали врасплох, и они понимали это.
Предводитель отряда Зимних зарубил одного пешего рыцаря, потом повернулся к другому и быстро описал рукой замысловатую фигуру в воздухе. Облачко холодного пара сгустилось вокруг того, и он застыл, а на поверхности его тела и доспехов мгновенно наросла ледяная корка, словно тот замерз изнутри. В считаные секунды он превратился в ледяную глыбу, внутри которой смутно виднелась человеческая фигура. Бледный всадник небрежно повернул коня, и тот ударил в глыбу копытом.
Лед раскололся на мелкие обломки, и на земле не осталось ничего, кроме бесформенной груды медленно тающих ледышек.
Бледный всадник снял шлем и одарил меня ослепительной улыбкой. Это была Мэйв, Зимняя Леди; глаза ее сияли свирепой жаждой крови, волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями. Она мечтательно слизнула кровь со своего клинка, а тем временем еще один воин из Летних припал на колено спиной к реке, подняв меч в отчаянной попытке остановить надвигающихся на него всадников.
Вода снова вскипела, и из нее высунулись тонкие, бледные женские руки и схватили его за горло. Я успел увидеть мелькнувшие золотые глаза, зеленозубую улыбку, и вопль несчастного оборвался, а сам он скрылся под водой. Оставшиеся Летние воины спасались бегством, а верховые Зимние преследовали их.
— Твоя крестная шлет тебе привет! — крикнула мне Мэйв. — Мне стоило бы действовать быстрее, но это вышел бы честный поединок, а это не по моей части.
— Мне нужно попасть к Столу! — крикнул я в ответ.
— Мне передали, — кивнула Мэйв. Тронув коня, она подъехала к неподвижной фигуре Ллойда Слейта, и ее красивое лицо снова осветилось сияющей улыбкой. — Мои всадники атакуют ниже по течению, отвлекая силы неприятеля на себя. Ты сможешь подняться вверх по течению. — Она перегнулась с седла. — Привет, Ллойд, — ласково мурлыкнула она. — Нам надо поговорить.
— Раз так, пошли, — с усилием произнесла Мерил. — Вы можете идти?
Вместо ответа я поднялся на ноги. Мерил тоже встала, хотя я видел, как перекосилось ее лицо от боли. Хват держал наготове свой окровавленный разводной ключ. Я подобрал посох, но жезла не нашел. Черный акушерский саквояж лежал рядом, и я на всякий случай проверил, в порядке ли его содержимое, прежде чем застегнул его и поднял с земли.
— Ладно, ребята. Пошли.
Мы бежали вдоль берега трусцой, экономя силы. Я не знал, далеко ли нам до цели. Вокруг царили хаос и смятение. Рой светлячков обогнал нас, а за поворотом реки взглядам нашим открылся десяток здоровенных пауков, размером с футбольный мяч, в паутине которых билось с дюжину тех самых светлячков. Свора серых и зеленых гончих гналась за пантероподобным существом, пытавшимся прорваться к реке. В воздухе свистели стрелы, и повсюду виднелись мертвые или умирающие фэйри.
Наконец земля под ногами начала подниматься, и, поглядев вперед, я увидел перед нами холм с Каменным Столом на вершине. Я мог даже различить там, наверху, массивную тушу Коррика, который пятился от каменной фигуры Лилии, — судя по всему, ее только что поставили на Стол. Рядом виднелась стройная фигурка Авроры — спешившись, она злобно смотрела в нашу сторону.
— Лилия! — вскричала Мерил, но голос ее дрогнул. Хват тревожно повернулся к ней, и она, скривившись от боли, опустилась на одно колено. — Найди ее, Хват. Спаси ее и отведи домой. — Она огляделась по сторонам, и взгляд ее остановился на мне. — Вы ему поможете?
— Вы же заплатили, — заверил я ее. — Оставайтесь здесь. Не вставайте. Вы и так сделали что могли.
Она покачала головой.
— Не все, — выдохнула она, однако опустилась на землю, зажав рукой рану и тяжело дыша.
Аврора бросила Коррику какую-то команду. Кентавр кивнул и, зажав в руке копье, поскакал по склону нам навстречу.
— Вот черт, — буркнул я. — Билли, этот парень — тяжеловес. Не приближайтесь к нему. Лучше попробуйте отвлечь его.
Билли согласно прорычал что-то, и оборотни устремились наперехват кентавру. Сблизившись с ним, они рассыпались веером и по очереди, уворачиваясь от его копыт и копья, принялись терзать его за бока и бедра.
— Оставайтесь с Мерил, — сказал я Хвату и, обогнув волков с кентавром, поспешил вверх по склону к Каменному Столу.
Я подошел достаточно близко, чтобы видеть, как Аврора замерла перед изваянием Лилии. В руках она держала расклятие Матери Зимы. Она прижала его к статуе и потянула за свободные концы нити, начиная распускать вязку. Я ощутил нечто, какую-то темную тяжесть, бесцеремонно коснувшуюся моих магических чувств. Нить за нитью, ряд за рядом расклятие распускалось в тонких пальцах Авроры.
Я протянул руку к ним; адреналин и боль сообщали мне достаточно энергии для заклятия.
— Ventas servitas! — крикнул я.
Внезапный порыв ветра подхватил клочок вязаной ткани, вырвал его из рук Авроры и швырнул в мою сторону. Я поймал его и показал Авроре язык.
— Мип-мип! — завопил я, подражая мультяшному страусу Роудраннеру, и очертя голову бросился вниз по склону.
— Будь ты проклят, чародей! — прокричала Аврора, и звук ее голоса вцепился в меня зазубренными когтями.
Она подняла руки, выкрикнула что-то еще, и земля под ногами содрогнулась, лишив меня равновесия. Я упал и покатился вниз, к самому подножию холма. Мне понадобилась целая секунда, чтобы суметь хотя бы вздохнуть, а потом я перекатился на спину и сел.
Новый порыв ветра ударил мне в лицо, опрокинул обратно на землю и вырвал расклятие у меня из рук. Я поднял взгляд и увидел, как Аврора небрежно поймала его и не спеша пошла обратно наверх. Я пытался встать и броситься следом, но не смог даже сесть: ветер продолжал прижимать меня к земле.
— Все, больше никаких помех, — бросила Аврора и махнула рукой.
Земля застонала. Из нее, извиваясь, вырос вдруг усеянный шипами росток толщиной в мою руку, за ним показался другой, и вокруг вершины выросла живая изгородь, такая густая, что я не видел сквозь нее ни Авроры, ни Стола с Лилией.
Я боролся с заклятием Авроры, но физических сил моих не хватало, и я даже не пытался разорвать его своей жалкой магией. Я перестал трепыхаться и закрыл глаза, пытаясь нащупать в нем слабое место.
— Гарри? — услышал я крик Хвата. — Гарри! На помощь!
Один из волков взревел от боли, потом другой. Мысли мои путались — очень некстати. Эти люди были здесь из-за меня, и будь я проклят, если собирался позволить еще какой-нибудь гадости случиться с ними. Я пытался сконцентрироваться, найти конец, потянув за который можно будет распустить заклятие Авроры, но страх, злость и тревога мешали мне сделать это. Такие вещи хороши в качестве топлива для заклятия, но для тонкой работы они являлись только помехой.
Тяжелые копыта простучали по склону и замерли совсем рядом со мной. Я повернул голову и увидел воина в зеленых доспехах — единственного из того отряда Летних сидхе, оставшегося в седле. Он возвышался надо мной, конь рыл землю копытом, а копье его целилось мне в голову.
— Не надо! — сказал я. — Постойте!
Всадник не обратил на мои слова ни малейшего внимания. Он отвел руку для удара, острие копья блеснуло в лунном свете и устремилось вниз, в мое ничем не защищенное горло.

Глава 33

Копье вонзилось в землю у самой моей шеи, и знакомый женский голос прошипел из-под забрала:
— Лежи смирно!
Она соскочила с коня, подняла руку и сняла шлем. Прекрасные, цвета зрелой пшеницы волосы Элейн сбились в беспорядке, растрепавшись из пучка на затылке, и она то и дело раздраженно смахивала их с лица.
— Лежи и не трепыхайся. Сейчас освобожу.
— Элейн, — произнес я. Самые разные эмоции боролись во мне в эту минуту, и у меня не было времени ни на одну из них. — Я бы сказал, что рад видеть тебя, но не уверен в этом.
— Это все потому, что ты всегда был немного сухарем, Гарри, — не без ехидства заметила она. Потом прикрыла глаза и положила руки в перчатках мне на грудь. Она пробормотала что-то себе под нос. — Вот. Саманьяна.
Какая-то мягкая, но уверенная сила коснулась меня, и ветер, пришпиливавший меня к земле, сразу стих. Шатаясь, я поднялся на ноги.
— Ладно, — сказала она. — Давай убираться отсюда.
— Нет, — выдохнул я. — Я еще не разобрался с делами. — Я подобрал с земли посох и саквояж. — Мне нужно пробраться через эти шипы.
— Это невозможно, — возразила Элейн. — Гарри, я знаю это заклятие. Эти шипы не просто острые, они отравлены. Если один из них тебя оцарапает, тебя просто парализует на пару минут. Но два или три убьют тебя.
Я нахмурился и крепче взялся за посох.
— И огонь их не берет, — добавила Элейн.
— О… — Я стиснул зубы. — Что ж, тогда я раздвину их.
— Это все равно что пытаться отодвинуть дверь с сильной пружиной, Гарри. Стоит тебе чуть ослабить концентрацию, и они вернутся на место.
— Значит, я ее не ослаблю.
— У тебя ничего не получится, Гарри, — настаивала Элейн. — Стоит тебе начать прорываться через них, как Аврора почувствует это и разорвет тебя на мелкие клочки. Если ты будешь отталкивать от себя шипы, ты не в состоянии будешь защититься от всего остального.
Я опустил посох и перевел взгляд с шипов обратно на Элейн.
— Отлично, — сказал я. — Значит, тебе придется раздвинуть их для меня.
Глаза Элейн потрясенно округлились.
— Что?
— Ты будешь раздвигать шипы. Я пойду внутрь.
— Ты пойдешь к Авроре? Один?
— С твоей помощью, — уточнил я.
Элейн прикусила губу и отвернулась.
— Ну же, Элейн, — настаивал я. — Ты и так уже изменила ей. И я все равно проникну сквозь эти шипы — с твоей помощью или без.
— Я не знаю…
— Еще как знаешь, — вздохнул я. — Если ты собиралась меня убить, у тебя уже была такая возможность. А если Аврора довершит то, что затеяла, я все равно что труп.
— Ты не понимаешь…
— Я знаю, что не понимаю, — огрызнулся я. — Я не понимаю, почему ты ей помогаешь. Я не понимаю, как ты можешь просто стоять рядом и позволять ей делать то, что она делает. Я не понимаю, как ты можешь стоять здесь, позволяя умереть этой девушке. — Я сделал паузу, позволяя ей переварить это. — И я не понимаю, как ты можешь предавать меня вот так. В очередной раз.
— Если посмотреть на это твоими глазами, еще не все потеряно, — заметила Элейн. — Я запросто могу отпустить шипы на полпути и убить тебя ради нее.
— Может, и так, — согласился я. — Но я не хочу в это верить, Элейн. Мы любили друг друга когда-то. Я знаю, что ты не трусиха и не убийца. Я хочу верить, что мы кое-что значим друг для друга, даже сейчас. Что я могу доверить тебе свою жизнь точно так же, как ты можешь доверить мне свою.
Она горько усмехнулась:
— Ты ведь не знаешь, в кого я превратилась, Гарри. — Она подняла взгляд на меня. — Но я тебе верю. Я знаю, что могу довериться тебе.
— Тогда помоги мне.
Она кивнула:
— Только тебе придется бежать. Я не такая сильная, как ты, а это тяжелая работа. Я не смогу раздвинуть и удерживать эти шипы долго.
Я кивнул. Конечно, в душе меня слегка терзали сомнения. Что, если она и впрямь сделает это снова? Чего-чего, а по ведомству предельной честности Элейн никак не проходила. Я посмотрел, как она сосредотачивается на предстоящей задаче: лицо утратило выражение, руки скрещены на груди, ладони на плечах — как у мумии в египетском саркофаге…
Черт, я ведь миллион раз мог сегодня погибнуть. Что значит еще один шанс? По крайней мере, я накроюсь медным тазом, делая нечто достойное. Я повернулся и пригнулся, приготовившись к бегу.
Элейн пробормотала что-то, и вокруг нее взметнулся ветер, еще сильнее растрепав волосы. Она открыла глаза — взгляд ее остался отсутствующим, далеким — и развела руки в стороны.
Ветер свился в колонну футов пяти в диаметре и устремился к колючей стене. Кусты вздрогнули и начали поддаваться заклятию, расходясь в стороны.
— Давай! — выдохнула она. — Быстро!
Я побежал.
Ветер почти ослепил меня, и мне приходилось бежать пригнувшись, надеясь только на то, что я не собьюсь с пути и не врежусь прямиком в шипы. Один зацепился за мою куртку, но кожи не прорвал. Элейн не подвела. Не прошло и нескольких секунд, как я миновал стену и вырвался на вершину холма, к Каменному Столу.
Стол стоял на том же месте, что и прежде, но руны на его поверхности светились теперь золотым светом. Аврора стояла у Стола, и пальцы ее порхали над расклятием, прижатым ко лбу стоявшей на коленях все еще каменной девушки. Я взял чуть вбок, чтобы она не увидела меня краем глаза, и бросился к ним.
Когда до Стола оставалось каких-то несколько футов, расклятие вдруг исчезло во вспышке ослепительно-холодного белого света. Волна света прокатилась по изваянию, превращая белый мрамор в теплую плоть, а каменные волосы — в изумрудно-зеленые пряди. Лилия открыла глаза, ахнула, вздохнув, и неуверенно огляделась по сторонам.
Аврора схватила Лилию за горло, прижала к поверхности Каменного Стола и потянула из-за пояса нож.
Боюсь, я поступил не совсем по-джентльменски, но я с размаху огрел Летнюю Леди по спине посохом.
Судя по всему, звезды как раз заняли нужное положение, наступила полночь, сила Лета пошла на убыль, и светящиеся руны на Столе сменили цвет с золотого на холодный голубой.
От удара нож вылетел у Авроры из руки и упал на каменную плиту Стола. Лилия закричала, вывернулась из-под руки Авроры, перекатилась по Столу и бросилась прочь от нее.
Стремительно, как это умеют одни сидхе, Аврора повернулась ко мне, облокотилась о Стол и уперлась ногами мне в грудь. Она с силой оттолкнула меня и, не давая опомниться, швырнула в меня огненный шар. Я приподнялся на коленях и успел выставить перед собой посох, отбив огонь в затянутое туманом небо.
Красный отсвет упал на зеленого фэйрского жеребца, взвившегося в прыжке над колючей изгородью. Он не смог одолеть высокого препятствия и отчаянно заржал, рухнув на отравленные шипы. Однако его всадник вылетел из седла, описал в воздухе изящное сальто и приземлился внутри ограды целым и невредимым.
Аврора расхохоталась как безумная.
— Убей его, лорд-маршал! — приказала она.
Талос с залитым кровью лицом выхватил меч и направился ко мне. Я полагал, что первый удар будет направлен мне в живот, но он обманул меня, и меч метнулся из стороны в сторону, выбив у меня из рук посох и отшвырнув его в колючие кусты. Я схватил саквояж и попятился от него, лихорадочно оглядываясь в поисках хоть какого-нибудь оружия, чего угодного, способного подарить мне несколько секунд.
И тут холм содрогнулся от низкого басовитого рева. Даже Аврора застыла на секунду. Стена зелени и шипов качнулась, и кто-то массивный прорвался сквозь нее, выступив на открытое место. Тролль был огромный, зеленый, жуткий и невероятно сильный. В руке он легко, как пластмассовый нож для пикника, держал топор. Всю кожу его покрывали вздувшиеся рубцы, раны от отравленных шипов и его собственная темно-зеленая кровь. В боку зияла ужасная рана, из которой сочилась сукровица. Он шел шатаясь, несмотря на раны, но видно было, что он умирает.
Это была Мерил. Она сделала Выбор.
Я в оцепенении смотрел на нее, угадывая за безумными чертами лица тролля черты Мерил. Тролль ринулся на Талоса; лорд-маршал Летних резко обернулся, и его сияющий меч отсек Мерил одну из рук. Другой рукой она схватила его за ногу и, падая, с яростным, торжествующим воплем подгребла под себя и придавила всем весом к земле.
Я оглянулся назад. Аврора, схватив Лилию за зеленые волосы, тащила ее обратно к Столу. Я бросился наперерез и первым успел схватить нож — кривой, зазубренный камень.
— Болван, — прошипела Аврора. — Я разорву ей глотку голыми руками!
Я отшвырнул нож в сторону.
— А вот и нет, — возразил я.
Аврора снова расхохоталась. Взгляд ее сделался совсем уже безумным.
— Это почему же?
Я расстегнул саквояж.
— Потому что я знаю кое-что, а вы — нет.
— Что? — хохотнула она. — Что такого можешь знать ты, что имело бы значение сейчас?
Я одарил ее холодной улыбкой.
— Телефон «Пиццы-экспресс», — ответил я и открыл саквояж. — Разберись-ка с ней, Тук!
Из саквояжа послышался пронзительный высокий трубный глас, и Тук-Тук вылетел на волю, волоча за собой шлейф светящейся алой пыльцы. Крошечный фэйри оставался в своих самодельных доспехах, однако сменил оружие на то, что я просил Билли купить в «Уолмарте», — резак с торчащим из оранжевой пластиковой рукоятки острым лезвием.
Аврора еще раз усмехнулась — на этот раз это получилось у нее неприятнее.
— И что эта мелюзга может поделать? — поинтересовалась она.
Тук снова подул в свой крошечный рог.
— Во имя Властелина Пиццы! — пронзительным голосом выкрикнул он. — В атаку!
Саквояж взорвался облаком алой искрящейся пыльцы. Рой светлячков, вооруженных острыми стальными лезвиями в оранжевой пластиковой оболочке, вырвался наружу и устремился на Аврору.
На мгновение она встретилась со мной взглядом, и я увидел в ее глазах внезапный страх: до нее дошло, что сейчас произойдет. Она подняла руку, накапливая в ней золотую энергию, но один из светлячков налетел на нее и резанул по ладони стальным лезвием. Она вскрикнула, из руки брызнула кровь, и золотой свет померк.
— Нет! — вскричала она. — Нет! Не сейчас!
Рой светлячков окутал ее, и зрелище это было не из приятных. Светлая волшебная кольчуга не защищала от стали, и резаки вспарывали ее, как картон. Прошло всего несколько секунд, а Тук-Тук с товарищами успели поразить ее с разных сторон в десятки мест, и на каждый удар ее тело отзывалось брызгами алой крови.
Я увидел, как глаза ее широко раскрылись и вспыхнули озарением, несмотря на то что светлячки продолжали кромсать ее бледную кожу своими резаками. Она с трудом сделала шаг к Столу.
Стоило ей умереть на его поверхности, и ее мечта исполнилась бы. Огромное количество энергии передалось бы Зимней династии, уничтожив равновесие сил. Я бросился на Стол и стащил ее обратно на землю.
Она кричала в отчаянии, пытаясь сопротивляться, но сил у нее больше не осталось. Мы перекатились по поляне в одну-другую сторону и наконец застыли — я прижимал ее к земле, не давая пошевелиться.
Аврора посмотрела на меня; зеленые глаза ее почти обесцветились и заволоклись туманом.
— Подожди, — произнесла она слабым, неожиданно юным голосом. Она больше не казалась сошедшей с ума колдуньей-фэйри. Она казалась просто напуганной девчонкой. — Подожди… Ты не понимаешь. Я хотела остановить это. Остановить боль…
Я отвел с ее глаз окровавленную прядь волос. Ощущение ужасной усталости накатило на меня.
— Единственные, кто не испытывает боли, — это те, кто уже умер, — сказал я.
Глаза ее угасали, дыхание замедлялось.
— Я не понимаю, — чуть слышно прошептала она.
— Я тоже, — ответил я.
Слеза скатилась из ее глаза и смешалась с кровью.
А потом она умерла.

Глава 34

Я все сделал. Я спас девушку, помешал вору, доказал невиновность Мэб и заручился ее поддержкой Белому Совету, а тем самым спас собственную задницу.
Вот так.
Я лежал в обнимку с мертвым телом Авроры, слишком усталый, чтобы пошевелиться. Королевы нашли меня там, наверное, минут пятнадцать спустя. Я едва замечал их — золотой и голубой свет, встретившиеся надо мной. Золотой свет на мгновение сгустился над мертвым телом, а потом уплыл, забрав его с собой. А меня, замерзшего и усталого, оставили лежать на земле.
Золотой свет исчез, остался только холодный голубой. Мгновением спустя я ощутил на голове прикосновение пальцев Мэб.
— Чародей, — прошептала она, — я довольна тобой.
— Уходите, Мэб, — устало произнес я.
Она рассмеялась.
— Нет, смертный, — сказала она. — Это ты должен уйти. Ты и твои спутники.
— Что будет с Тук-Туком? — спросил я.
— Нельзя сказать, чтобы это было в порядке вещей, когда смертный призывает фэйри, пусть даже из низших, к себе на службу, но такое случалось и раньше. Не бойся за своих маленьких воинов. Они были твоим орудием, так что всю ответственность за их действия несешь ты один. Забери с собой их сталь, и этого будет довольно.
Я посмотрел на нее.
— Вы исполните свою часть уговора? — спросил я.
— Разумеется. Чародеи получают право свободного прохода.
— Не того уговора. Нашего.
Прекрасные, опасные губы Мэб изогнулись в улыбке.
— Прежде позволь мне сделать тебе одно предложение.
Она махнула рукой, и шипы расступились. В проеме стояла Мэйв в своей белой броне, а за ней — Мать Зима в черном балахоне. На земле между ними стоял на коленях Ллойд Слейт, совершенно сломленный, с руками, прикованными к стягивающим горло колодкам из дымчатого льда. Судя по всему, он испытывал жуткую боль.
— Среди нас нашелся предатель, — мурлыкнула Мэб. — И с ним надлежит поступить соответственно проступку. Как следствие, у нас открывается вакансия на нового Рыцаря. — Она внимательно посмотрела на меня. — Я знаю человека, заслуживающего доверия в значительно большей степени, если он займет его место. Прими эту власть, и все долги между нами списываются.
— Не просто «нет», — пробормотал я. — Трижды, черт подери, нет!
Улыбка Мэб сделалась шире.
— Что ж, раз так, хорошо. Полагаю, мы изыщем способ развлечься с этим, прежде чем выдвигать новые предложения.
Слейт поднял голову, и в глазах его мелькнула паника.
— Нет. Нет, Дрезден. Дрезден, не позволяйте им! Не позволяйте им забрать меня! Примите предложение, пожалуйста, только пусть они не заставляют меня ждать!
Мэб снова коснулась моей головы:
— В таком случае еще два поручения — и ты свободен.
И они ушли.
Вопли Ллойда Слейта тоже стихли.
Я сидел, не в силах подняться, пока огни не начали гаснуть. Я смутно помню, как Эбинизер поднял меня с земли, закинув мою руку себе на плечо. Привратник произнес что-то вполголоса, и Билли ответил ему.
Я проснулся у себя дома, в постели.
Билли, дремавший в кресле у изголовья, всхрапнув, проснулся.
— Ага, наконец-то, — сказал он. — Пить хочешь?
Я кивнул — горло слишком пересохло, чтобы говорить, — и он протянул мне стакан холодной воды.
— Что случилось? — спросил я, когда обрел наконец дар речи.
Он покачал головой:
— Мерил умерла. Она просила передать тебе, что сделала Выбор и не жалеет об этом. Мы нашли ее на земле рядом с тобой.
Я закрыл глаза и кивнул.
— Эбинизер просил передать, что ты многих привел в бешенство, но пусть тебя это не беспокоит.
— Угу, — отозвался я. — А Альфы?
— Супер! — отвечал Билли, и в голосе его зазвучала гордость. — Сто пятьдесят пять швов на всех, и все же мы вышли из этого более-менее целыми. Сбор у меня сегодня вечером — пицца и игры.
При слове «пицца» у меня в животе заурчало.
Я принял душ, вытерся и переоделся в чистую одежду. Тут до меня дошло, я оглядел ванную и озадаченно моргнул.
— Это ты? — спросил я у Билли, вернувшись в спальню. — Ты убрал все? И постирал?
Он покачал головой:
— Не я.
В дверь постучали, и он повернулся к ней.
— Минуточку, — сказал он мне.
Я услышал, как Билли вышел и сказал что-то через дверь, потом вернулся:
— К тебе гости.
Я натянул носки и обулся в кроссовки.
— Кто там?
— Новые Летние Леди и Рыцарь, — отозвался Билли.
— Чего им, неприятностей мало?
— Да ты выйди поговори, — ухмыльнулся Билли.
Я испепелил его взглядом и следом за ним вышел в гостиную. Она была чистой — ни пятнышка. Почти вся моя мебель куплена в секонд-хенде — старая, крепкая мебель из настоящих досок, с обилием тканевой обивки. Она тоже казалась чистой, и все потеки куда-то делись. Мои ковры — начиная с тех, что могли бы летать в небесах мифической Аравии, и кончая сотканными для заезжих туристов индейскими поделками — тоже были вычищены и проветрены. Я не поленился и заглянул под ковер. Пол был отшкурен и выдраен. У камина лежала поленница дров, а сам камин вычищен только что не добела.
Мой посох и жезл стояли в углу и блестели, как полированные. Смазанный пистолет висел в кобуре. Пистолет тоже отполировали.
Я подошел к нише с плитой, мойкой и холодильником. Видите ли, я пользуюсь старомодным холодильником — таким, в который кладут настоящий лед. Очень удобно, учитывая мои проблемы с электричеством. Кто-то вычистил его и загрузил свежим льдом. На льду лежал аккуратными рядами запас продовольствия: свежие фрукты и овощи, сок, кола — даже мороженое. Шкаф ломился от сухих припасов, банок, всяких там макарон и соусов. У Мистера появился новый поддон в туалете — деревянный, с пластиковым покрытием и полный свежего наполнителя. Еще у него появились деревянная миска, корм из которой кот явно успел умять, и плошка для воды. Сам Мистер валялся на полу и лениво теребил лапой матерчатый мешочек с кошачьей мятой, привязанный бечевкой к ручке двери платяного шкафа.
— Я умер, — сказал я. — Я умер, а кто-то допустил конторскую ошибку, и это рай.
Я оглянулся на Билли — тот ухмылялся как последний идиот. Он ткнул пальцем в сторону двери:
— Заставляешь заезжих знаменитостей ждать.
Я подошел к двери и не без опаски выглянул.
За дверью стоял Хват в комбинезоне слесаря. Его белая шевелюра торчала дыбом, что шло его ухмыляющейся физиономии. Лицо и руки его были перепачканы смазкой, и на земле рядом с ним стоял уже знакомый мне ящик с инструментами. С другой стороны стояла Лилия — стройная, ладная фигурка в простых темных слаксах и зеленой блузке. Волосы ее были схвачены хвостиком.
Только теперь они стали белыми как снег.
— Гарри, — улыбнулся Хват, — как дела?
Я все глазел на Лилию:
— Вы? Новая Летняя Леди?
Лилия очень мило зарделась и кивнула:
— Я понимаю. Я ведь не хотела, но когда… когда Аврора умерла, ее энергия перетекла в ближайшее тело одной из Летних. Обыкновенно она передается другим Королевам, но я и так уже обладала энергией Рыцаря, вот она… просто влилась в меня.
Я изогнул бровь:
— И как это вам?
Она нахмурилась:
— Не знаю. Слишком много всего сразу. И ведь это впервые, когда такая власть передается смертному.
— Вы хотите сказать, вы не… гм… То есть не…
— Сделала Выбор? — догадалась Лилия и покачала головой. — Нет, это просто я. Я даже не знаю, что делать дальше, но Титания сказала, она меня научит.
Я перевел взгляд на ее спутника:
— И вы выбрали Хвата своим Рыцарем, так?
Она улыбнулась Хвату:
— Я ему доверяю.
— Что ж, мне нравится, — кивнул я. — Хват уже однажды надрал задницу Зимнему Рыцарю.
Лилия удивленно повернулась к Хвату. Парень покраснел как рак и — ей-богу, не вру — принялся ковырять землю носком ботинка.
Лилия улыбнулась и протянула мне руку:
— Мне хотелось познакомиться с вами. И поблагодарить вас, мистер Дрезден. Я ведь обязана вам жизнью.
— Вы мне ничем не обязаны, — возразил я, но руку пожал. — Я теперь спасаю дамочек чисто рефлекторно. — Мне как-то расхотелось улыбаться. — И потом, я ведь был всего лишь наемным спасателем. Так что спасибо Мерил.
Лилия нахмурилась.
— Не вините себя в том, что произошло, — сказала она. — Вы поступили так, как поступили, потому что у вас доброе сердце, мистер Дрезден. И у Мерил тоже. Мне нечем отблагодарить за такую доброту, а пройдут еще годы, прежде чем я научусь пользоваться своей… своей… — Она никак не могла найти нужное слово.
— Властью?
— Ну да, властью. Но если вам нужна будет помощь или убежище, вы всегда можете обратиться ко мне. Я сделаю все, что в моих силах.
— Это она прислала всяких мелких духов убрать вашу квартиру, Гарри, — сказал Хват. — А я как раз кончил возиться с вашей машиной, так что вы снова при колесах. Я надеюсь, вы не против.
Мне пришлось поморгать немного, прежде чем ответить.
— Я не против, — сказал я наконец. — Заходите, выпьем.
В общем, визит оказался очень даже приятным. Вполне приличные ребята.
Когда все разошлись, уже стемнело, и тут в дверь снова постучали. Я открыл, и там стояла Элейн, в футболке и джинсовых шортах, выставлявших напоказ ее красивые ноги. Она убрала волосы под бейсбольную кепку.
— Я хотела повидаться с тобой перед отъездом, — без всяких преамбул заявила она.
Я привалился к дверному косяку:
— У тебя все в порядке, надеюсь?
— Как и у тебя. Мэб расплатилась?
Я кивнул:
— Угу. А ты? Ты все еще принадлежишь Летним?
Элейн пожала плечами:
— Я всем была обязана Авроре. Даже если бы она хотела поспорить, сполна ли я расплатилась с ней, теперь все это ничего не значит.
— Куда ты собралась?
Она снова пожала плечами:
— Куда-нибудь, где много людей. Может, даже запишусь в какую-нибудь школу. — Она сделала глубокий вдох. — Гарри, мне жаль, что все так обернулось. Я боялась сказать тебе про Аврору. А ведь я могла бы знать тебя лучше. Я рада, что ты прошел через все это молодцом. Честно рада.
У меня имелось множество ответов на это, но выудил я только один:
— Она думала, что делает как лучше. Мне кажется, я понимаю, почему ты… Послушай, все это позади.
Она кивнула.
— Я видела фотографии у тебя на полке, — сказала она. — Сьюзен. И ее письма. И это кольцо.
Я оглянулся на каминную полку, и мне сделалось очень погано. В самых разных отношениях.
— Угу.
— Ты ее любишь.
Я кивнул.
Она вздохнула и наклонила голову так, что глаза ее оказались скрыты от меня козырьком.
— Тогда можно дать тебе один совет?
— Ну?
Она подняла взгляд.
— Перестань жалеть себя, Гарри, — сказала она.
Я непонимающе моргнул:
— Что?
Она махнула рукой в сторону комнаты:
— Ты же жил в свинюшнике, Гарри. Я понимаю, ты винишь себя в чем-то. Могу только догадываться о подробностях, но мне совершенно очевидно, что ты по этому поводу мешаешь себя с грязью. Перестань. Ты ничем не поможешь ей, если превратишься в ходячую плесень. Прекрати думать, как тебе плохо, потому что, если она тебя любит, у нее сердце будет разрываться при виде тебя таким, каким я видела тебя несколько дней назад.
С минуту я молча смотрел на нее.
— Очень романтично слышать такой совет, — сказал я наконец. — От тебя.
Она чуть улыбнулась:
— Верно. Ирония хоть куда. Ладно, увидимся как-нибудь.
Я кивнул:
— До свидания, Элейн.
Она наклонилась и поцеловала меня в щеку, потом повернулась и ушла. Я смотрел ей вслед. И — законно это или нет — я ни слова не сказал о ней Совету.
Позже тем же вечером я завалился домой к Билли. Из-за двери доносились смех, музыка и запах только что привезенной пиццы. Я постучал, и Билли открыл дверь. Разговоры внутри смолкли.
Я вошел в комнату. Дюжина раненых, подбитых, исцарапанных и счастливых волков-оборотней смотрела на меня из-за стола, уставленного бутылками и банками, усеянного коробками с пиццей, игральными костями, карандашами, стопками бумаги и крошечными, в дюйм ростом, бумажными фигурками на большом листе миллиметровой бумаги.
— Билли, — сказал я, — и вы все, ребята. Я только хотел сказать, что вы здорово показали себя там. Гораздо лучше, чем я ожидал или даже надеялся. Мне стоило больше доверять вам. Спасибо.
Билли кивнул:
— Но ведь дело того стоило, так ведь?
За столом одобрительно загудели.
— Раз так, ладно. Кто-нибудь, передайте мне пиццу, колу и кости. Только предупреждаю сразу: мне нужны бицепсы.
Билли удивленно уставился на меня:
— Чего?
— Бицепсы, — повторил я. — Я хочу здоровые, рельефные мускулы, и я не хочу, чтобы нужно было слишком много думать.
Лицо его расплылось в ухмылке.
— Джорджия, у нас остался какой-нибудь типаж — варвар?
— Еще бы, — отозвалась Джорджия и полезла в шкаф.
Я нашел себе свободный стул, получил пиццу и колу и принялся слушать возобновившуюся болтовню. Мне пришло в голову, что это куда приятнее, чем провести еще один вечер затворником у себя в лаборатории.
— А знаешь, что меня разочаровало? — спросил меня Билли чуть позже.
— Нет, а что?
— Все эти феи, дуэли, сбрендившие Королевы и все такое, и никто из них не цитировал старину Билли Шекспира. Ни разу!
Пару секунд я смотрел на Билли, потом расхохотался. Все мои синяки, ссадины и царапины причиняли мне боль, но это была честная, нормальная боль — такая проходит. Я взял себе пару игральных костей, стопку бумаги и пару карандашей и уселся в кругу друзей притворяться Форгом Варваром, есть, пить и веселиться.
Господи, ну и глупые же они, эти смертные.

Лики смерти

Памяти Плюмикона и Эриш, павших героев 

Глава 1

Есть вещи, которые просто не могут существовать вместе. Ну, скажем, вода и масло. Или апельсиновый сок и зубная паста.
Или чародеи и телевидение.
Софиты били мне в глаза. Жар стоял такой, что я боялся, как бы струйки пота не проделали в толстом слое пудры, которой не пожалела на меня несколько минут назад растрепанная гримерша, глубоких каналов. Над объективами камер замигали красные лампочки, послышались первые аккорды вступительной песенки, и зрители принялись скандировать:
— Лар-РИ! Лар-РИ! Лар-РИ!
Ларри Фаулер, коротышка в безукоризненно пошитом костюме, вступил в студию и двинулся к сцене, сияя улыбкой фарфорового болванчика и пожимая руки сидевшим у прохода зрителям. Аудитория откликнулась свистом и восторженными воплями. От этого шума, казалось, содрогнулся под ногами настил сцены, и я ощутил, как прямо по спине, под лучшей моей белой рубашкой, сбежала-таки струйка пота. Какое-то мгновение я всерьез подумывал, не броситься ли отсюда с истошным воплем.
Поймите, я вовсе не страдаю боязнью сцены. Нет, правда. Но здесь было слишком жарко. Я облизнул пересохшие губы и огляделся в поисках пожарных выходов — так, на всякий случай. Никогда не знаешь, когда понадобится срочно сделать ноги. Свет и шум мешали сконцентрироваться, и я почувствовал, что сотканное вокруг меня заклятие начинает поддаваться. Пришлось на секунду зажмуриться, чтобы восстановить его.
На соседнем стуле сидел коренастый лысеющий человечек лет сорока пяти, одетый в костюм получше моего. Мортимер Линдквист ждал с невозмутимо вежливой улыбкой, но краем глаза следил за мной.
— Вы в порядке? — чуть слышно шепнул он.
— Мне приходилось бывать в горящих домах — там мне было в разы комфортнее, чем здесь.
— Это вы попросили об этой встрече, не я. — Мортимер нахмурился, глядя, как Фаулер трясет руку какой-то юной дамы. — Вот показуха…
— Как думаете, это надолго? — спросил я у Морти.
Он покосился на незанятый стул слева от себя, потом на другой такой же рядом со мной.
— Два загадочных гостя. Пожалуй, это может затянуться. Они отснимут с запасом времени, а потом вырежут для эфира все лучшее.
Я вздохнул. Мне уже доводилось принимать участие в «Шоу Ларри Фаулера» сразу после того, я как открыл собственное дело, и это оказалось ошибкой. Пришлось довольно долго расхлебывать последствия, опровергая сложившееся обо мне по итогам передачи не самое благоприятное мнение.
— Так вы нашли что-нибудь? — спросил я.
Морти немного нервно покосился на меня:
— Почти ничего.
— Ну же, Морт.
Он открыл было рот, но тут наконец на сцену взбежал по лесенке Ларри Фаулер.
— Не сейчас. Дождемся технического перерыва.
Ларри Фаулер остановился перед нами и с преувеличенным энтузиазмом стиснул сначала руку мне, потом Мортимеру.
— Добро пожаловать к нам на шоу, — произнес он в микрофон, который держал в руке, затем повернулся к ближайшей камере. — Тема нашей сегодняшней дискуссии — «Магия и колдовство — искусство или надувательство?». И сегодня в студии находится медиум, практикующий психолог Мортимер Линдквист, который, несомненно, попытается убедить нас в своей точке зрения.
Публика вежливо похлопала.
— А также Гарри Дрезден, единственный профессиональный чародей Чикаго.
На этот раз хлопки сопровождались явственным хихиканьем. Не могу сказать, чтобы это меня потрясло. В наше время не принято верить в сверхъестественное. Сверхъестественное пугает. Куда как спокойнее жить в твердом убеждении, что никто не может дотянуться до тебя с помощью магии, чтобы убить во сне. Что вампиры существуют только в кино, а демоны — лишь нематериальное следствие психических расстройств.
В корне неверно — зато спокойнее.
Несмотря на все старания, я слегка покраснел. Терпеть не могу, когда надо мной смеются. Застарелая боль смешивалась с нервным возбуждением, и мне снова пришлось сделать над собой усилие, укрепляя сдерживающее заклятие.
Да, вы не ослышались — я сказал «заклятие». Видите ли, я и на самом деле чародей. Занимаюсь магией. Мне довелось иметь дело и с вампирами, и с демонами, и со всякими другими тварями, не верите — могу шрамы показать. Тут такая штука: похоже, техника с магией ладят очень плохо. Стоит мне оказаться поблизости, как компьютеры сбоят, лампочки перегорают, а автомобильная сигнализация начинает без всякой видимой причины орать дурными голосами. Мне пришлось разработать специальное заклятие, которое по крайней мере на некоторое время подавляет окружающую меня ауру магических энергий, а это позволяло надеяться, что мне все же удастся не взорвать, к чертовой матери, студийные камеры и софиты, не врубив при этом пожарную сигнализацию.
Магия — штука тонкая, так что сдерживать ее мне удавалось с бо-о-ольшим трудом. До сих пор все шло более или менее благополучно, но тут ближайший ко мне оператор поморщился и рывком сдернул с головы наушники, из которых послышалось пронзительное завывание.
Я зажмурился и, сдерживая раздражение и беспокойство, сосредоточился на заклятии. Фон в наушниках стих.
— Ну что ж, — радостно продолжал Ларри после минутного трепа ни о чем. — Морти, вы уже не первый раз у нас на шоу. И все же, надеюсь, вам не сложно еще раз описать нам в нескольких словах, чем вы занимаетесь.
Мортимер чуть округлил глаза.
— Я встречаюсь с умершими людьми, — немного театральным шепотом сообщил он.
Аудитория откликнулась смехом.
— Нет, я совершенно серьезно. По большей части, Ларри, я ассистирую при соответствующих сеансах, — пояснил Мортимер. — Я делаю все, что в моих силах, чтобы помочь тем, кто потерял любимого человека или кому необходимо связаться с ним — скажем, чтобы уладить дела, оставшиеся неразрешенными в этой жизни. Я также оказываю услуги в качестве прорицателя, помогая клиентам при принятии решений или предостерегая их от вероятной опасности.
— Правда? — восхитился Ларри. — А продемонстрировать нам что-нибудь можете?
Мортимер зажмурился и пальцами правой руки коснулся переносицы.
— Духи говорят мне, — произнес он замогильным голосом, — говорят мне… что скоро к нам присоединятся еще два гостя.
Публика рассмеялась, и Морти с беззаботной улыбкой кивнул. Чего-чего, а работать с толпой он явно умел. Ларри одарил его вежливой улыбкой:
— А почему вы сегодня здесь?
— Ларри, мне просто хотелось бы возбудить общественный интерес к царству непознанного и сверхъестественного. По результатам опросов почти восемьдесят процентов взрослых американцев заявляют, что верят в существование духов мертвых, в привидения. Мне просто хотелось бы помочь людям понять, что все это существует на самом деле и что довольно много других людей имели встречи с этим. Странные, необъяснимые встречи.
— Спасибо, Морти. И Гарри… вы позволите называть вас просто Гарри?
— Конечно. Вы же платите, — отозвался я.
Улыбка Ларри чуть померкла.
— Не могли бы вы рассказать нам немного, чем занимаетесь вы?
— Я чародей, — сказал я. — Нахожу пропавшие предметы, расследую паранормальные события и помогаю учиться людям, которые сталкиваются с тем, что у них неожиданно открываются их собственные магические способности.
— Верно ли, что вы также консультируете отдел специальных расследований чикагской полиции?
— Случается, — коротко ответил я. Мне не хотелось без нужды говорить об ОСР. Меньше всего чикагской полиции хотелось бы рекламы в «Шоу Ларри Фаулера». — Многие полицейские управления по всей стране привлекают подобных консультантов в случаях, если другие способы не дали результатов.
— А зачем вы сегодня здесь?
— Потому что я на мели, а ваш продюсер платит мне вдвое больше обычного моего гонорара.
Толпа рассмеялась снова, на этот раз чуть более тепло. В глазах Ларри Фаулера блеснуло сквозь линзы очков нечто похожее на раздражение, а улыбка превратилась в простой оскал.
— Нет, правда, Гарри. Зачем?
— За тем же, что и Морти… гм… Мортимер, — ответил я.
Собственно, ответил чистую правду. Я пришел сюда встретиться с Морти и получить от него некоторую информацию. Он пришел сюда встретиться со мной, поскольку не хотел, чтобы нас видели с ним вместе на улице. Пожалуй, вы не слишком ошибетесь, если сделаете вывод, что у меня не самая лучшая в этом мире репутация.
— И вы утверждаете, что способны производить магические эффекты? — продолжал Ларри.
— Угу.
— А показать нам сможете?
— Я бы мог, Ларри, но не думаю, чтобы это было разумно.
Ларри кивнул и понимающе повернулся к зрителям:
— И почему же?
— Потому что это может повредить ваше студийное оборудование.
— Ну конечно, — просиял Ларри и подмигнул зрителям. — А мы ведь не хотим ничего такого, не правда ли?
Публика откликнулась смешками и редким свистом. В моей голове роились образы из «Кэрри» и «Воспламеняющей взглядом», но я сдержался почти без ущерба для своего заклятия. Мастер самоконтроля — вот кто я такой. Впрочем, на всякий случай я еще раз оглянулся на аварийный выход за сценой.
Ларри принялся обсуждать магические кристаллы, экстрасенсорику и карты Таро. Беседу поддерживал по большей части Морти; я ограничивался отдельными односложными замечаниями.
— Мы вернемся после рекламной паузы, — объявил Ларри минут через десять.
Ассистенты подняли над головами таблички с надписью «АПЛОДИСМЕНТЫ», и объективы камер повернулись на оживленно свистящую и улюлюкающую публику.
Ларри бросил на меня взгляд, который я не назвал бы слишком довольным, и, сойдя со сцены, набросился на девушку-гримера, якобы плохо уложившую ему волосы.
Я пригнулся к уху Морти.
— Ладно, — шепнул я. — Так что вам удалось узнать?
Коренастый эктомант покачал головой:
— Ничего конкретного. Я как-то все больше с мертвыми контактирую.
— Даже так у вас больше знакомств, чем у меня, — возразил я. — И мои источники информации не слишком следят за тем, кто умер недавно, а кто нет, поэтому мне важны любые мелочи. Она хоть жива?
Он кивнул:
— Жива. Это я знаю доподлинно. Она в Перу.
— В Перу? — Я испытал огромное облегчение, узнав, что она жива… но кой черт Сьюзен делать в Перу? — Это же территория Красной Коллегии.
— Отчасти верно, — согласился Морти. — Хотя большинство их предпочитают Бразилию и Юкатан. Я пытался узнать ее точное местонахождение, но меня заблокировали.
— Кто?
Морт пожал плечами:
— Не могу сказать. Извините.
Я мотнул головой:
— Не за что. Все в порядке. Спасибо, Морти.
Я откинулся на спинку стула, обдумывая новости.
Сьюзен Родригес работала репортером в местном желтом журнальчике под названием «Волхв Среднего Запада». Она выказала некоторый интерес ко мне вскоре после того, как я открыл практику. Интерес этот проявлялся в неутомимом преследовании меня с целью узнать как можно больше о созданиях, таящихся в ночи. Мы сблизились, и наше первое свидание завершилось тем, что она почти нагишом лежала на земле в жуткую грозу, в то время как удар молнии превращал жабообразного демона в кучку золы. После этого еще пара встреч с существами из тех, с кем мне по роду занятий приходится иметь дело, помогли Сьюзен открыть еженедельную колонку, заметно подняв тираж ее журнала.
А еще через пару лет Сьюзен, несмотря на все мои предостережения, увязалась за мной в самое логово вампиров. Баронесса Красной Коллегии схватила ее и начала процесс превращения из смертной в вампира. Это была месть мне за то, что я успел сделать прежде. Вампирская баронесса полагала, что ее положение в Коллегии дарует ей неприкосновенность, что я побоюсь выступить против всей Коллегии. Мне было сказано, что если я попытаюсь отбить Сьюзен, то начну тем самым полномасштабную войну между Белым Советом чародеев и вампирской Красной Коллегией.
Что я и сделал.
Вампиры не простили мне, что я отобрал у них Сьюзен, — возможно, еще и потому, что значительное их число, в том числе цвет вампирской аристократии, в результате этого сгорели, к чертям собачьим. Собственно, именно по этой причине Морт не хотел, чтобы его видели в моем обществе. Сам он держался от этой войны в стороне и хотел, чтобы так продолжалось и дальше.
Так или иначе, Сьюзен не превратилась в вампира окончательно, но вампиры успели заразить ее жаждой крови, и стоит ей хоть раз поддаться этой жажде — она станет одной из них. Я просил Сьюзен выйти за меня замуж, обещал, что найду способ вернуть ей человеческую сущность. Она ответила отказом и уехала, пытаясь разобраться в своих проблемах самостоятельно. Так мне, во всяком случае, показалось. Я все еще не потерял надежду найти способ обратить вспять процесс ее превращения в вампира, хотя со времени ее отъезда получил от нее всего две-три открытки.
Две недели назад мне позвонил ее редактор. Пожаловался, что материалы для колонки в «Волхве», которые Сьюзен до сих пор присылала регулярно, на этот раз запаздывают, и спросил, не знаю ли я, как с ней связаться. Я не знал, но попробовал поискать. Вот так я и вышел на Морти Линдквиста — в надежде на то, что его связи в потустороннем мире окажутся более полезными, чем мои.
Мне удалось узнать не слишком много, но главное — что она жива. Я вздохнул немного свободнее.
Снова заиграла музыка, я поднял взгляд и увидел, что Ларри возвращается на сцену. Когда он заговорил, динамики взвыли и затрещали от помех, и я понял, что снова расслабился. Сдерживающее заклятие оказалось сложнее, чем я надеялся, и с каждой минутой поддерживать его становилось все труднее. Я постарался сосредоточиться — завывание в колонках стихло под редкие прерывистые хлопки.
— Добро пожаловать обратно к нам на передачу, — произнес Ларри в объективы камер. — Сегодня мы беседуем с людьми, занимающимися сверхъестественными явлениями, они поделятся с нами своим мнением по поводу связанных с этим проблем. Мне показалось также неплохой мыслью пригласить к нам на передачу пару специалистов с диаметрально противоположными точками зрения, и я рад представить их вам.
Зрители зааплодировали, приветствуя двух появившихся с противоположных сторон сцены людей.
Первый уселся на свободный стул рядом с Морти. Рост он имел чуть выше среднего, сложения был худощавого, кожа потемнела от солнца. На вид я бы дал ему от сорока до шестидесяти. Начинавшие седеть волосы были аккуратно подстрижены; одеяние его составлял черный костюм с официальным белым воротничком. На шее висели четки с распятием. Он улыбнулся нам с Морти и обменялся с Ларри рукопожатием.
— Позвольте мне представить вам отца Винсента, — объявил Ларри. — Он проделал к нам неблизкий путь из Ватикана. Отец Винсент — самый авторитетный ученый католической церкви, специализирующийся на проблемах колдовства и магии как в историческом, так и в психологическом аспектах. Добро пожаловать к нам на передачу, отец Винсент!
Произношение Винсента показалось мне если и не совсем безупречным, то с этаким оттенком культуры, которую дает только самое дорогое образование.
— Спасибо, Ларри. Я рад находиться здесь.
Я перевел взгляд на человека, устраивавшегося рядом со мной, как раз в тот момент, когда Ларри представил его зрителям:
— И наконец, последний гость нашей сегодняшней передачи прибыл к нам из Бразильского университета, из Рио-де-Жанейро. Прошу вас приветствовать доктора Паоло Ортегу, всемирно известного исследователя, разоблачителя сверхъестественных явлений.
Ларри продолжал говорить, но я его не слышал. Я смотрел на сидевшего рядом человека, отказываясь верить своим глазам. Среднего роста, довольно крепко сложенный, широкоплечий, смуглый, с аккуратно причесанными черными волосами, в стильном сером в серебряную крапинку костюме.
Рядом со мной сидел герцог Красной Коллегии — древний кровожадный вампир, улыбавшийся мне с расстояния вытянутой руки. Мой пульс участился с шестидесяти до полутора миллионов ударов, а страх пронзил все без исключения нервные окончания маленькими серебряными молниями.
Эмоции обладают собственной энергией. Большая часть моей магии питается эмоциями. Страх пронзил меня насквозь, заставив забыть на мгновение о сдерживающем заклятии. Блеснула вспышка, из ближней ко мне камеры повалил дым, а оператор, дернувшись, сорвал с головы наушники с одним из тех коротких восклицаний, которые из дневных передач обычно вымарывают. От камеры запахло паленой резиной, и стоявшие на сцене акустические колонки взвыли от перегрузки.
— Что ж, — негромко произнес Ортега. — Приятно видеть вас снова, мистер Дрезден.
Я сглотнул и полез в карман, где всегда держу пару-тройку чародейских причиндалов для самообороны. Ортега взял меня за запястье. Со стороны это, должно быть, выглядело невинным жестом, но пальцы его стиснули мою руку стальными клещами — так, что острая боль пронзила ее от запястья до самого плеча. Я отчаянно озирался по сторонам, но все до единого смотрели на эту чертову дымящуюся камеру.
— Успокойтесь, — произнес Ортега с сильным латиноамериканским акцентом. — Я не собираюсь убивать вас перед камерами, чародей. Я здесь, чтобы поговорить с вами.
— Руку отпустите, — буркнул я.
Черт, особой уверенности в моем голосе не наблюдалось. Боязнь сцены, чтоб ее…
Он ослабил хватку, и я рывком выдернул руку. Телевизионщики откатили дымящуюся камеру куда-то в сторону, и режиссер в наушниках описал пальцем небольшой круг в воздухе. Ларри кивнул и повернулся к Ортеге:
— Прошу прощения за техническую накладку. Мы отредактируем этот фрагмент программы.
— Никаких проблем, — заверил его Ортега.
Ларри выдержал паузу.
— Доктор Ортега, добро пожаловать к нам на передачу. Вы обладаете репутацией одного из ведущих мировых специалистов в области паранормальных явлений. Вы наглядно доказали, что значительное количество так называемых сверхъестественных феноменов является на деле ловким мошенничеством. Не могли бы вы рассказать нам немного об этом?
— Разумеется. Я уже довольно долго занимаюсь изучением подобных явлений, и мне до сих пор не удалось обнаружить ни одного, которое нельзя было бы объяснить вполне земными причинами. Приписываемые пришельцам круги на полях оказались, например, не чем иным, как излюбленным развлечением небольшой компании британских фермеров. Другие странные случаи действительно далеки от обычного, и все же в них тоже нет ничего сверхъестественного. Даже здесь, в Чикаго, в одном из ваших парков с неба дождем падали жабы, и свидетелями этого стали десятки, если не сотни людей. Однако же, как выяснилось, небольшой силы смерч засосал их в одном месте и выбросил здесь.
Ларри с серьезным видом кивнул:
— Значит, вы не верите в эти события?
Ортега одарил Ларри покровительственной улыбкой:
— Я бы с удовольствием поверил в их подлинность, Ларри. В мире слишком мало волшебного. Однако, боюсь, хотя в каждом из нас живет желание верить в чудеса, нам придется смириться с непреложным фактом, что все это простые, я бы даже сказал — примитивные предрассудки.
— Значит, по вашему мнению, те, чья профессия основана на сверхъестественном…
— …мошенники, — уверенным тоном заявил Ортега. — Разумеется, я ни в коем случае не хочу оскорбить ваших гостей. Все эти так называемые медиумы — вводящие сами себя в заблуждение, разумеется, не в счет — просто опытные актеры, обладающие элементарными познаниями в области человеческой психологии и умеющие этим пользоваться. Они с легкостью вычисляют людей, склонных верить в возможность контактов с умершими, или в чтение мыслей на расстоянии, или в то, что они — сверхъестественные существа. Право же, дайте мне несколько минут и соответствующую обстановку, и я готов убедить всех находящихся в этой студии в том, что я сам вампир.
Публика снова рассмеялась. Я сердито посмотрел на Ортегу и, нахмурившись, из последних сил укреплял свое сдерживающее заклятие. Воздух вокруг меня сделался теплее.
Второй оператор взвыл и сдернул с головы свистящие наушники. Камера его сама собой начала вращаться на своей тележке, наматывая на штатив провода.
Красные огоньки прямого эфира погасли. Ларри шагнул на край сцены и заорал на незадачливого оператора. Откуда-то из-за кулис появился режиссер с виноватым видом, и Ларри переключился со своей бранью на него. Тот вынес разнос с телячьей покорностью, после чего осмотрел камеру. Потом пробормотал что-то в свой микрофон и вдвоем с не оправившимся еще от потрясения оператором покатил камеру прочь со сцены.
Ларри раздраженно скрестил руки на груди и повернулся к нам.
— Прошу прощения, — сказал он. — Дайте нам пару минут, чтобы взять запасную камеру. Это недолго.
— Ничего страшного, Ларри, — заверил его Ортега. — Мы пока посидим поболтаем.
Ларри почему-то уставился на меня.
— С вами все в порядке, мистер Дрезден? — спросил он. — Вы что-то слегка побледнели. Может, выпьете чего-нибудь?
— Я, например, с удовольствием, — заявил Ортега, пристально глядя на меня.
Морти с головой ушел в беседу с отцом Винсентом, сидя спиной ко мне. Мне ужасно этого не хотелось, но я все же повернулся к Ортеге, с трудом, до боли в напрягшихся мышцах шеи и спины сдерживая страх и гнев. Как правило, страх, близкий к паническому, бывает мне даже полезен. Магия питается эмоциями, и в этом отношении страх — отличное горючее. Однако студия вряд ли подходила для битвы с врагом при помощи ураганных вихрей или сгустков огня. Со всех сторон нас окружало множество людей, которые легко могли бы пострадать, даже погибнуть.
И потом, Ортега говорил правду. Здесь не лучшее место для сражения. Если он сюда пришел, значит желает разговора. В противном случае он просто набросился бы на меня где-нибудь на автостоянке.
— Хорошо, — буркнул я наконец. — Что вы хотели мне сказать?
Он придвинулся чуть ближе, чтобы не пришлось повышать голос. Внутри у меня все сжалось, но я не отстранился ни на полдюйма.
— Я приехал в Чикаго, чтобы убить вас, мистер Дрезден. Но прежде у меня есть к вам предложение, и мне хотелось бы, чтобы вы выслушали его.
— Вам стоило бы еще поработать над вступлением, — заметил я. — Я читал как-то книгу о том, как вести переговоры. Хотите, могу одолжить.
Он ответил невеселой улыбкой:
— Война, Дрезден. Война между вашим народом и моим обходится слишком дорого обоим.
— Война вообще штука изрядно глупая, — сказал я. — Я не хотел ее.
— Но вы ее начали, — возразил Ортега. — Начали из голого принципа.
— Я начал ее из-за человеческой жизни.
— И сколько их вы спасли бы, закончив ее? — спросил Ортега. — От нее страдают не только чародеи. Все наше внимание приковано к войне, а это значит, что мы в меньшей степени контролируем наиболее радикальные элементы нашего же сообщества. Мы не одобряем бессмысленных убийств, но раненые или лишенные руководства члены Коллегии часто убивают и тогда, когда в этом нет необходимости. Конец войны помог бы спасти сотни, а возможно, тысячи жизней.
— Убийство всех до одного вампиров тоже спасло бы тысячи жизней. К чему вы клоните?
Ортега улыбнулся, блеснув зубами — обычными зубами, без всяких там волчьих клыков. Вампиры Красной Коллегии умеют казаться обычными людьми — до тех пор, пока не превратятся в чудище из кошмарного сна.
— Я клоню к тому, мистер Дрезден, что война — явление убыточное, а следовательно, нежелательное. Для моего народа вы уже превратились в своеобразный символ, в яблоко раздора между нами и вашим Белым Советом. Стоит устранить вас, и Совет с готовностью пойдет на мирные переговоры — равно как и моя сторона.
— Значит, вас стоит понимать так, что вы предлагаете мне лечь и сдохнуть? Боюсь, это не самое удачное предложение. Нет, правда, вам стоит почитать ту книгу.
— Я делаю вам предложение. Вы можете встретиться со мной в поединке один на один, Дрезден.
Я даже не рассмеялся над ним:
— Это какого черта?
Взгляд его оставался непроницаемым.
— Потому что в случае вашего согласия бойцы, приехавшие вместе со мной, не получат приказ уничтожить ваших друзей и союзников. И нанятые нами убийцы не получат окончательной отмашки на ликвидацию ряда клиентов, пользовавшихся вашими услугами на протяжении последних пяти лет. Уверен, мне нет необходимости называть вам их имена.
Злость и страх, улегшиеся было к началу нашего разговора, разгорелись с новой силой.
— Это лишено смысла, — сказал я. — Если вы воюете со мной, не втягивайте в это дело других.
— С удовольствием, — кивнул Ортега. — Лично я не одобряю такой тактики. Предлагаю встретиться со мной в соответствии с принятым в Установлениях Дуэльным кодексом.
— А после того, как я убью вас, что последует? — поинтересовался я. Черт, я вовсе не был уверен, что смогу убить его, однако не имел ни малейшего желания позволить ему хотя бы заподозрить это. — Какой-нибудь следующий красный герцог предложит мне повторить все сначала?
— В случае вашей победы Коллегия признает этот город нейтральной территорией. Это означает, что все, проживающие здесь, включая вас, ваших друзей и союзников, могут не опасаться нападений до тех пор, пока находятся в пределах города.
Пару секунд я пристально смотрел на него:
— Чикаго-бланка, так?
Он озадаченно приподнял бровь.
— Не берите в голову.
Я отвернулся и слизнул пот с верхней губы.
Ассистент принес две бутылки минералки и протянул нам с Ортегой. Я сделал глоток. Наверное, от связанного с заклятием напряжения у меня перед глазами поплыли цветные круги.
— С вашей стороны не очень разумно сражаться со мной, — заметил я. — Даже если вам удастся меня убить, на вас падет мое предсмертное проклятие.
Он пожал плечами:
— Моя жизнь не так важна по сравнению с интересами Коллегии. Я готов рискнуть.
Адские погремушки! Нет хуже врагов, чем идейные, упертые, готовые к самопожертвованию психи. Впрочем, у меня оставалась еще одна уловка, и я надеялся, что она сработает.
— Я хочу получить все ваши гарантии в письменном виде. И еще одну копию для Совета. Чтобы все было в полном соответствии с Установлениями.
— Получив их, вы согласитесь на дуэль?
Я сделал глубокий вдох. Меньше всего на свете мне хотелось снова связываться со сверхъестественной пакостью. Я боялся вампиров. Они сильны, до ужаса стремительны и к тому же наводят жуть одной своей внешностью. Их слюна обладает сильным наркотическим действием, и я достаточно испробовал его на себе, чтобы не рваться повторить этот опыт.
В последнее время я редко выходил на улицу после наступления темноты — именно с целью избежать встреч с вампирами. Дуэль означает честный поединок, а я терпеть не могу честных поединков. Выражаясь словами Королевы фэйри, их слишком легко проиграть.
С другой стороны, отвергни я предложение Ортеги — и мне все равно придется биться с ним, только на выгодных для него условиях, в то время и в том месте, которые он выберет. К тому же мне почему-то казалось, что обычных для вампиров самоуверенности и недооценки противника от Ортеги ждать не стоит. Что-то в нем говорило мне, что он не успокоится до тех пор, пока я не испущу дух, и что ему безразлично, каким образом этого добиться, — только бы достичь цели. Да ладно, это еще полбеды — у меня сложилось впечатление, что, если ему не удастся разделаться со мной, он примется за близких мне людей.
Черт, он все рассчитал.
Просто, даже, можно сказать, примитивно.
И донельзя эффективный рычаг давления.
Я был бы рад сказать вам, что тщательно взвесил все «за» и «против» и принял продуманное решение — пойти на разумный риск… Черта с два. На самом деле я представил себе, как Ортега со товарищи расправляются с теми, кто мне дорог, и вдруг разозлился настолько, что с удовольствием схватился бы с ним прямо здесь, в студии. Я смотрел на него, сощурившись от ярости, и не пытался скрыть своей злости. Сдерживающее заклятие трещало по швам, но мне было не до того. Высвобожденная магическая энергия невидимым потоком хлынула в студию.
Колонки на сцене успели закашляться от помех, прежде чем с громким хлопком вырубились. Огни рампы взорвались фонтанами ослепительно-ярких искр, засыпавших всю сцену. Одна из двух выживших до этой минуты камер загорелась, окутавшись языками голубого пламени, а из расположенных с равными промежутками по стенам розеток посыпались зеленые и оранжевые искры. Ларри Фаулер взвыл и, подпрыгнув, захлопал руками по поясу, на котором висел сотовый телефон. В конце концов ему удалось сорвать горящую штуковину, бросить ее на сцену и растоптать. Свет погас, в студии началась паника.
Освещенный одними вспышками разрядов Ортега казался угрюмым и голодным. Провалившиеся в тень глаза его разом сделались черными, бездонными.
— Хорошо, — сказал я. — Принесите мне это в письменной форме — и по рукам.
В студии зажглись аварийные огни, завыла пожарная сигнализация, и народ, толкаясь, поспешил к выходам. Ортега оскалился в улыбке, поднялся со стула и скрылся за кулисами.
Я тоже встал. Меня слегка трясло. Морти, похоже, получил по голове каким-то упавшим из-под потолка предметом: из ссадины у него на лысине сочилась кровь, и, пытаясь встать, он заметно пошатнулся. Я подхватил его с одной стороны, отец Винсент — с другой, и мы потащили эктоманта к дверям.
Когда мы спустили Морти по лестнице и вывели на улицу, на место происшествия уже прибыла, мигая синими и белыми огнями, доблестная чикагская полиция, а по улице к зданию телестудии приближалось несколько пожарных и санитарных машин. Мы оставили Морти в группе получивших легкие травмы и отошли в сторону немного отдышаться.
— Собственно, мистер Дрезден, — сказал отец Винсент, — я должен кое в чем вам признаться.
— Ха, — отозвался я. — Вам не кажется, что это звучит слегка иронично?
Губы Винсента скривились в несколько натянутой улыбке.
— Видите ли, я прибыл в Чикаго не только для участия в телепередаче.
— Не только? — переспросил я.
— Не только. На самом деле я здесь для того, чтобы…
— Поговорить со мной, — вставил я.
Брови его удивленно поползли вверх.
— Как вы догадались?
Я вздохнул и полез в карман за ключами от машины.
— Такой уж сегодня день выдался.

Глава 2

Я двинулся к своей машине и жестом пригласил отца Винсента следовать за мной. Он послушно кивнул, правда ему пришлось как следует постараться, чтобы не отставать.
— Поймите меня правильно, — вздохнул он. — Обращаясь к вам со своей проблемой, я вынужден просить вас о строжайшей конфиденциальности.
Я нахмурился:
— В лучшем случае вы считаете меня слегка тронутым, в худшем — шарлатаном. С какой стати вы тогда полагаете, что я возьмусь за ваше дело?
Скажем честно, я вовсе не хотел давать ему от ворот поворот. Более того, я хотел взяться за его дело. Точнее, взять у него оплату. Конечно, мое финансовое положение улучшилось по сравнению с прошлым годом, но это означало только то, что теперь я мог уже отбиваться от кредиторов бейсбольной битой, а не оглоблей, как прежде.
— Мне сказали, что вы лучший в городе следователь по делам такого рода.
Я заломил бровь:
— У вас какие-то неприятности сверхъестественного характера?
Он закатил глаза:
— Нет, конечно же нет. Я не наивный человек, мистер Дрезден. Но я наслышан, что с оккультными кругами вашего города вы знакомы, как ни один другой частный детектив.
— А… — кивнул я. — Вот, значит, что.
Впрочем, я обдумал эту мысль и решил, что, возможно, так оно и есть. Оккультные круги, о которых он говорил, представляли собой обычное теперешнее сборище любителей пялиться в хрустальный шар, гадать на картах или читать по руке — таких полно в любом крупном городе. Большая часть их была совершенно безвредна, а многие имели по меньшей мере задатки магических способностей. Добавьте к этому пригоршню мастеров фэншуй, приправьте щепоткой викканцев разных вкусовых оттенков и ароматов, сдобрите некоторым — небольшим — количеством более или менее одаренных адептов, обожающих смешивать магию с религией, еще меньшим количеством последователей культа вуду и горсткой сатанистов, украсьте сверху толпой молодежи, обожающей разгуливать в черном, — и вы получите то, что в общественном представлении считается «оккультными кругами».
Конечно, покопавшись в них хорошенько, вы обнаружите и нескольких чернокнижников, некромантов, даже монстров и демонов. Настоящие игроки — плохие парни — смотрят на эту толпу примерно так, как десятилетний ребенок — на парк аттракционов. Система раннего предупреждения у меня в голове подала тревожный сигнал — воображаемую, неслышную для постороннего уха сирену.
— Скажите, падре, кто рекомендовал меня вам?
— О, один местный священник, — ответил Винсент. Он достал из кармана записную книжку и полистал в поисках нужной страницы. — «Отец Фортхилл, — прочитал он. — Церковь Святой Марии Всех Ангелов».
Я моргнул. Отец Фортхилл избегал разговоров со мной на религиозные темы, но являлся достойным человеком. Немного старомодный, конечно, но мне он нравился — и не раз оказывал мне неоценимые услуги. Я считал себя его должником.
— Что же вы сразу не сказали?
— Так вы возьметесь за это дело? — спросил отец Винсент.
Мы как раз подходили к гаражу.
— Прежде я хочу узнать подробности, но если Фортхилл считает, что я могу помочь, значит возьмусь. И конечно, — поспешно добавил я, — оплата по моим обычным расценкам.
— Разумеется, — согласился отец Винсент и потеребил висевшее на шее распятие. — Могу я надеяться, что мне не придется исполнять роль шута при маге?
— Чародее, — поправил я его.
— А разве это не одно и то же?
— Маги выступают с фокусами на сцене. Настоящей магией занимаются чародеи.
Он вздохнул:
— Мне не нужно никаких представлений, мистер Дрезден. Только результаты в расследовании.
— А мне не нужно, чтобы вы мне верили, святой отец. Только чтобы платили. И мы сработаемся.
Он с сомнением покосился на меня и хмыкнул.
Мы подошли к моей машине, потрепанному «фольксвагену-жуку» по имени «Голубой жучок». Эта машина определенно обладала собственным лицом — самым заметным в ней было то, что я назвал бы обилием разноцветных кузовных панелей. Возможно, изначально машина и была голубой; теперь же на месте поврежденных деталей красовались аналогичные, взятые от зеленого, белого и красного «фольксвагенов». Крышку багажника пришлось подвязать куском проволоки, чтобы она не хлопала на неровностях дороги, а передний бампер так и оставался покореженным после того, как я таранил им дендрозлыдня. Возможно, если работа на Винсента будет хорошо оплачена, я смогу выправить его.
Отец Винсент изумленно уставился на «жучок»:
— Что это с ним?
— Я таранил деревья.
— Вы врезались на машине в дерево?
— Нет. В деревья. Множественное число. А потом в мусорный контейнер. — Я посмотрел на него. — Ну, деревья были небольшие.
— А… — Недоверчивое выражение его лица сменилось сочувственным.
Я отпер дверцу. Вообще-то, я не слишком боюсь, что мою машину угонят. Как-то один угонщик предложил раздобыть мне что-нибудь посовременнее — за сущие гроши.
— Я так понял, вы хотите изложить мне детали в каком-нибудь более удобном и тихом месте?
Отец Винсент кивнул:
— Да, конечно. Если бы вы подбросили меня до гостиницы, у меня там фотографии, и…
Я услышал шарканье подошв по асфальту и тут же краем глаза увидел, как между двумя стоявшими через ряд от нас машинами возникла фигура вооруженного мужчины. Солнце блеснуло, отразившись от его пистолета, и я броском перекатился через багажник «жучка» — подальше от него. Разумеется, я врезался в отца Винсента — тот пискнул от неожиданности, мы вдвоем повалились на асфальт, и в это мгновение тот открыл огонь.
Собственно, особенного грохота я не услышал. Обычный выстрел оглушает. Он куда громче звуков, к которым привыкаешь в повседневной жизни. Эти выстрелы не оглушали. Так, громкие хлопки — будто кто-то раздраженно захлопнул толстый словарь. Чувак пользовался глушителем.
Одна пуля попала в машину и срикошетила от крышки багажника. Другая просвистела рядом с моей головой, пока я боролся с отцом Винсентом, а третья разбила стоп-сигнал стоявшей рядом с «жучком» пижонской спортивной тачки.
— Что происходит? — пролепетал отец Винсент.
— Заткнитесь! — рявкнул я.
Стрелок менял позицию — судя по шарканью ног, он двигался в обход моей машины. Я осторожно вытянул руку и, опираясь локтем на фару, принялся откручивать проволоку, удерживавшую крышку багажника. Чувак приближался. Проволока подалась, крышка приподнялась немного, и я полез рукой в багажник.
Шаря в нем, я поднял взгляд и увидел мужчину среднего роста и телосложения, лет тридцати с небольшим, в темных спортивных штанах и куртке. Мужчина поднимал небольшой пистолет с навинченным на ствол массивным глушителем. Он выстрелил, но прицелиться как следует не успел. Нас разделяло меньше двадцати футов, но он промахнулся.
Я выудил наконец из багажника дробовик, передернул цевье и щелкнул предохранителем. Глаза у нападавшего разом сделались большими и круглыми, и он, повернувшись, пустился наутек. Он пальнул в меня еще раз на бегу, разбив одну из «жучковых» фар, и продолжал стрельбу, удаляясь.
Я съежился за машиной и не высовывался, пытаясь считать выстрелы. После одиннадцатого или двенадцатого все стихло. Я встал, вскинул дробовик и прицелился. Не сбавляя хода, нападавший нырнул за бетонную колонну.
— Черт, — прошипел я. — Садитесь в машину.
— Но… — пробормотал отец Винсент.
— Садитесь в машину! — рявкнул я.
Замотав проволоку обратно, я плюхнулся на водительское сиденье. Винсент сел на пассажирское, и я сунул дробовик ему в руки:
— Подержите.
Он с опаской взял ружье, я повернул ключ в замке зажигания, и «жучок» взревел, оживая. Ну, не взревел. Не совсем. «Фольксваген-жук» не умеет реветь, как, скажем, «феррари». Он взрычал, и я рванул с места прежде, чем священник успел захлопнуть дверцу.
Я погнал машину к выезду, срезая углы.
— Что вы делаете? — удивился отец Винсент.
— Это киллер, — бросил я. — Они наверняка ждут у выезда.
Скрипя покрышками, мы одолели последний поворот и понеслись прямо к светлому пятну выезда. Кто-то, задыхаясь, прокричал несколько слов. Из машины, стоявшей на противоположной стороне улицы перед выездом из гаража, вылезали двое крупных, не самой дружелюбной наружности мужчин. Один держал в руках дробовик, другой — внушительного вида полуавтоматический пистолет, возможно «дезерт игл».
Громилу с дробовиком я не узнал. А вот Номера Третьего, дылду с рыжеватыми, коротко стриженными волосами, бычьей шеей и в дешевом костюме, — легко. Куджо Хендрикс, правая рука главы преступного мира Чикаго, джентльмена Джонни Марконе.
Мне пришлось бросить «жучок» на тротуар, объезжая опущенный шлагбаум. Мы шваркнули крыльями по ухоженным кустикам на газоне, потом свернули на улицу. Я выкрутил руль и вдавил педаль газа в пол.
Оглянувшись, я увидел первого стрелка — он стоял в дверях пожарного выхода из гаража, наставив дуло пистолета в нашу сторону. Судя по всему, он выстрелил несколько раз, хотя я услышал только пару последних выстрелов — действие глушителя слабело. Особой меткостью он не отличался, но все же ему посчастливилось разбить заднее стекло, осыпавшее нас осколками. Я стиснул зубы, свернул на первом же повороте, проехав на красный, едва не столкнулся с тягачом-эвакуатором и понесся, набирая скорость, дальше.
Квартала через два пульс мой замедлился до частоты, позволяющей мыслить более или менее внятно. Я сбросил скорость почти до установленной правилами дорожного движения, вознес хвалу своей счастливой звезде за то, что сдерживающее заклятие накрылось медным тазом еще там, в студии, а не в машине, и опустил стекло водительской дверцы. На секунду я высунул голову посмотреть, не преследуют ли нас Хендрикс со своими громилами, но не увидел никого и принял это на веру.
Втянув голову обратно, я обнаружил, что ствол дробовика смотрит мне в подбородок, а отец Винсент, белый как мел, бормочет что-то себе под нос на латыни.
— Эй! — возмутился я, отводя ствол в сторону. — Поосторожнее с этой штукой. Или вы хотели меня угробить? — Я протянул руку и щелкнул рычажком, поставив ружье на предохранитель. — И держите его пониже. Стоит патрульному полицейскому увидеть это, и у нас будут неприятности.
Отец Винсент поперхнулся и постарался держать дробовик так, чтобы он не торчал из-за приборной панели.
— Носить такое оружие противозаконно?
— «Противозаконно» — немного сильно сказано, — буркнул я.
— Надо же, — пробормотал отец Винсент. — Эти люди… Они пытались убить вас.
— Что ж, такая у наемных убийц работа.
— Откуда вы знаете, кто они?
— У первого парня был пистолет с глушителем. Хорошим глушителем, не самоделкой из пластиковой бутылки. — Я на всякий случай еще раз оглянулся. — Пистолет у него был небольшого калибра, вот он и пытался подобраться поближе, прежде чем открыл стрельбу.
— Что же это значит?
На мой взгляд, все было яснее ясного. Руки мои дрожали, и я ощущал в них неприятную слабость.
— Это значит, что патроны у него обычной, не повышенной мощности. С дозвуковой скоростью полета пули. Если пуля имеет сверхзвуковую скорость, от глушителя мало толка. Когда он увидел, что я вооружен, он убежал. И убегал грамотно. Сам ушел из-под вероятного обстрела и помощь вызвал. Профессионал.
— Надо же, — повторил отец Винсент. Вид у него оставался несколько бледноватый.
— К тому же я узнал одного из тех, что ждали у выезда.
— А что, кто-то ждал у выезда? — удивился отец Винсент.
— Угу. Несколько штатных мордоворотов Марконе. — Я оглянулся на разбитое стекло и вздохнул. — Черт. И куда ехать?
Отец Винсент, все еще слегка запинаясь от потрясения, сказал мне адрес, и я сконцентрировался на вождении, стараясь не обращать внимания на сосущее ощущение под ложечкой и упрямо не желавшую прекращаться дрожь в руках. Как-то не очень я люблю, когда в меня стреляют.
Хендрикс. Какого черта Марконе наслал на меня своих головорезов? Марконе властвовал над улицами Второго города, имевшими недобрую славу, но обыкновенно избегал открытого насилия. Он считал, это вредит бизнесу. Я верил Марконе, и между нами действовал уговор — по крайней мере, устный — не переходить друг другу дорогу. Тогда с чего бы ему делать такой ход?
Может, я, сам того не заметив, переступил где-то черту?
Я покосился на потрясенного отца Винсента.
Он еще не рассказал мне, что ему нужно, однако что бы это ни было — наверняка нечто достаточно серьезное для Ватикана, если они послали своего чиновника через океан к нам, в Чикаго. А если так, это, возможно, достаточно серьезно и для того, чтобы убить из-за этого сующего нос не в свои дела чародея.
Адские погремушки.
Хорошенькое начало дня.

Глава 3

Отец Винсент снимал номер в мотеле, расположенном чуть севернее аэропорта О’Хара. Мотель был недорогой, но чистый; длинные ряды одинаковых дверей выходили на стоянку. Хмурясь, я подъехал к нему со стороны, противоположной дороге, — слишком мало это напоминало места, где обычно останавливаются люди вроде отца Винсента.
Священник выскочил из машины прежде, чем я вытянул стояночный тормоз, и, поспешно отперев замок, юркнул внутрь. Я зашел следом. Винсент захлопнул за нами дверь, запер ее на замок и возился с жалюзи, пока они не закрылись. Потом кивнул в сторону маленького стола:
— Садитесь, пожалуйста.
Я сел и вытянул ноги. Отец Винсент выдвинул ящик из тумбочки и извлек оттуда папку, перетянутую широкой резинкой. Потом сел напротив меня и принялся стягивать резинку.
— Церковь хотела бы вернуть некую похищенную собственность.
Я пожал плечами:
— Обыкновенно такими делами занимается полиция.
— Следствие по этому делу ведется, и я оказываю вашему полицейскому управлению всю возможную помощь. Но… Как бы сказать… — Он нахмурился. — Опыт истории показывает…
— Вы не доверяете полиции, — подытожил я. — Понятно.
Он поморщился:
— Я всего лишь хотел сказать, что в прошлом имел место ряд случаев, когда чикагскую полицию напрямую связывали с криминальным миром.
— Сейчас такое происходит по большей части в кино, падре. Вы, возможно, не слышали, но эпоха Аль-Капоне завершилась довольно давно.
— Возможно, — сказал он. — А возможно, и нет. Я просто изыскиваю все доступные мне средства для того, чтобы вернуть похищенный объект. И в число таких средств входит независимый, заслуживающий доверия следователь.
Ага. Значит, он не доверяет полиции и поэтому хочет, чтобы я поработал на него втихую. Вот почему мы встретились в дешевом мотеле, а не там, где он остановился на самом деле.
— Что вы хотели бы, чтобы я вам нашел?
— Реликвию, — ответил он.
— Какую именно?
— Артефакт, мистер Дрезден. Древность, которой Церковь владеет на протяжении нескольких столетий.
— А, вон оно что, — протянул я.
— Да. Предмет довольно дряхлый от старости, и мы полагаем, что в настоящее время он хранится в не самых подходящих условиях. Поэтому нам крайне важно вернуть его как можно скорее.
— Что с ним произошло?
— Его похитили три дня назад. Из собора Святого Иоанна Крестителя в Северной Италии.
— Далековато.
— Мы полагаем, что артефакт доставили в Чикаго, чтобы здесь продать.
— Не вижу логики.
Он достал из папки глянцевое черно-белое фото размером восемь на десять дюймов и протянул мне. На фото имелось изображение человека, умершего явно не своей и весьма мучительной смертью и лежавшего на булыжной мостовой. Кровь затекла в щели между камнями и скопилась лужей вокруг тела. Я решил, что тело принадлежало мужчине, хотя утверждать это наверняка я бы не стал. Кто бы это ни был, его в буквальном смысле слова исполосовали: все лицо и шею покрывали аккуратные, прямые параллельные порезы. Мастерская работа ножиком. Брр.
— Этого человека звали Гастон Ларош. Он возглавлял организованную группу воров, называвшую себя Церковными Мышами. Они специализируются на ограблениях церквей и прочих святых мест. Труп нашли на следующий день после ограбления неподалеку от небольшого аэродрома. В его чемодане обнаружилось несколько фальшивых американских паспортов и авиабилеты, по которым он должен был прилететь сюда.
— Но не было украденного.
— А? Да, совершенно верно.
Отец Винсент достал из папки еще пару фотографий. Эти тоже оказались черно-белыми, но худшего качества, как бывает после сильного увеличения. Обе изображали женщин среднего роста и телосложения, темноволосых, в темных очках.
— Материалы слежки? — спросил я.
Он кивнул:
— Интерпол. Анна Вальмон и Франческа Гарсиа. Мы полагаем, что они помогли Ларошу при ограблении, а потом убили его и вылетели из страны. Интерпол получил информацию, согласно которой Вальмон видели здесь в аэропорту.
— Вам известно, кто покупатель?
Винсент покачал головой:
— Нет. Но дело обстоит именно таким образом. Я хочу, чтобы вы нашли оставшихся Мышей и вернули артефакт законному владельцу.
Я нахмурился, глядя на фотографии:
— Угу. И они тоже хотят от вас именно этого.
Винсент уставился на меня:
— Что вы хотите этим сказать?
— Крови маловато. Я видел людей, получивших рваные раны и истекших кровью. Так вот, в таких случаях крови просто чертова уймища… — Я спохватился. — Прошу прощения за мой французский.
Отец Винсент перекрестился:
— Но почему тогда тело его нашли именно там?
Я пожал плечами:
— С ним расправился профессионал. Посмотрите на порезы. Видите, как ровно? Должно быть, он был без сознания или его опоили. Трудно удерживать человека неподвижным, поднося к его лицу нож.
Отец Винсент прижал руку к желудку:
— Ох…
— В общем, у вас на руках труп, найденный где-то посреди улицы, и на шее его, можно сказать, табличка висит: «Добро пожаловать в Чикаго». Или кто-то неописуемо туп, или кто-то старался направить вас сюда. Это профессиональное убийство. Кто-то хотел подбросить вам этот труп как подсказку.
— Но кто мог проделать такое?
— Вот это хорошо бы выяснить. У вас нет фотографий этих двух женщин получше?
Он покачал головой:
— Нет. Их ни разу не арестовывали. В досье только те, что я вам дал.
— Значит, в своем деле они мастаки. — Я взял фотографии в руки. К ним крепились канцелярскими скрепками листки бумаги с кое-какими данными: официальными адресами, известными знакомыми — ничего особенно полезного. — Мгновенных результатов не обещаю.
— Серьезные дела редко делаются мгновенно. Что вы хотели бы от меня еще, мистер Дрезден?
— Аванс, — сказал я. — Тысячи пока хватит. И еще мне нужно описание пропавшего артефакта — чем подробнее, тем лучше.
Отец Винсент понимающе кивнул и достал из кармана пачку банкнот, стянутых стальным зажимом. Он отсчитал десять портретов Бенджамина Франклина и протянул мне.
— Артефакт представляет собой прямоугольный кусок льняной ткани размером четырнадцать футов и три дюйма на три фута и семь дюймов, ручной работы. На ткани имеется ряд пятен и…
Я поднял руку, хмурясь:
— Погодите-ка. Откуда, вы сказали, украдена эта вещь?
— Из собора Святого Иоанна Крестителя, — ответил отец Винсент.
— В Северной Италии, — сказал я.
Он кивнул.
— В Турине, говоря точнее, — сказал я.
Он снова кивнул с непроницаемым выражением лица.
— Значит, кто-то украл чертову… извините, Туринскую плащаницу? — выдохнул я.
— Да.
Я откинулся на спинку стула, тупо глядя на фотографии. Это меняло дело. Еще как меняло.
Плащаница. Предположительно, погребальный саван, в который Иосиф Аримафейский обернул тело Иисуса после снятия с Креста. Креста с большой «К». Ткань эта, предположительно, оборачивала тело Христа, когда Он воскрес, и на ней отпечатались Его образ, Его кровь.
— Ух ты, — сказал я.
— Вам много известно о плащанице, мистер Дрезден?
— Не слишком много. Погребальный саван Христа. В семидесятых ее подвергали куче анализов, и ни один не смог достоверно опровергнуть это. Несколько лет назад она едва не сгорела при пожаре в соборе. Ходят легенды, будто она обладает целительной силой и будто ее до сих пор охраняет пара ангелов. Ну, рассказывают многое — всего не упомнить.
Отец Винсент положил руки на стол и наклонился ко мне:
— Мистер Дрезден, плащаница — едва ли не самая ценная реликвия Церкви. Это могущественный Символ веры, в котором множество людей видит святыню. Он важен также в политическом отношении. Риму совершенно необходимо, чтобы его вернули Церкви как можно быстрее.
Несколько мгновений я молча смотрел на него, пытаясь сформулировать вопрос по возможности корректнее.
— Вас не слишком оскорбит мое предположение, что плащаница… как бы сказать… имеет и магическую ценность?
Винсент поджал губы:
— Я лишен иллюзий на этот счет, мистер Дрезден. Это кусок ткани, а не ковер-самолет. Вся ценность его носит исторический и символический характер.
— Угу, — пробормотал я.
Адские погремушки, уйма магических энергий порождается именно такими причинами. Плащаница была древней, ей приписывали чудесные свойства, и в это верило множество людей. Этого более чем достаточно, чтобы сообщать ей энергию.
— Некоторые могут считать иначе, — заметил я.
— Конечно, — согласился он. — Вот почему ваше знание местных оккультных кругов может оказаться бесценным.
Я кивнул, размышляя. Все могло обернуться совершенной банальщиной. Кто-то мог украсть ветхую от древности тряпку для какого-нибудь психа, который верит, что это волшебная простыня. Ведь вполне возможно такое, что плащаница — не более чем символ, древняя вещица, исторический артефакт, но не критически важный.
Конечно же, оставалась еще вероятность, что плащаница подлинная. Что она действительно касалась Сына Божьего, когда Его воскресили из мертвых. На всякий случай я не стал развивать эту мысль.
Впрочем, так или иначе, если плащаница заключает в себе хоть толику магических сил, игра может обернуться совсем по-другому. Гораздо опаснее. Из всех жутких, темных, злобных сил я не мог представить себе ни одной, которая, заполучив плащаницу, не проделала бы над ней чего-нибудь малопривлекательного. Так что в игре вполне могли участвовать сверхъестественные силы любого рода.
Впрочем, и без того одних смертных хватало, чтобы призадуматься. В это дело могли быть вовлечены и Джон Марконе, и чикагская полиция — а заодно и Интерпол, и ФБР. В принципе, когда нужно отыскать кого-либо, копы и без привлечения сверхъестественных сил справляются весьма неплохо. Так что имелись шансы, и немалые, что они в течение нескольких дней смогут найти похитителей и вернуть плащаницу.
Я перевел взгляд с фотографий на деньги и живо представил себе, сколько счетов смогу оплатить с помощью этой славной толстой пачки. И — если мне повезет, — отрабатывая эти деньги, я, возможно, сумею не вляпаться в неприятности. Нет, правда.
Я честно верил в это.
Я сунул деньги в карман. Потом забрал и фотографии:
— Как мне связаться с вами?
Отец Винсент написал номер на листке гостиничного блокнота и протянул мне:
— Вот. Пока я здесь, меня можно найти по этому номеру.
— Хорошо. Не могу обещать ничего конкретного, но посмотрю, что можно сделать.
Отец Винсент поднялся из-за стола:
— Спасибо, мистер Дрезден. Знаете, отец Фортхилл очень хорошо отзывался о вас.
— Он молодчага, — согласился я, вставая.
— А теперь, с вашего позволения, у меня дела в городе.
— Не сомневаюсь. Вот моя карточка на случай, если я вам срочно понадоблюсь.
Я дал отцу Винсенту свою визитку, обменялся с ним рукопожатием и вышел. Вернувшись к машине, первым делом я развязал проволоку, открыл багажник и положил в него дробовик, вынув предварительно патрон из патронника и лишний раз проверив предохранитель. Потом достал из багажника деревянный стержень длиной дюймов в двадцать пять, покрытый резными рунами и прочими разнообразными знаками, помогавший мне точнее концентрировать магию. Сняв пиджак, я накрыл им ружье и достал из кармана серебряный браслет — цепочку из дюжины маленьких, выполненных в средневековом стиле щитов. Застегнув его на левом запястье, я надел на палец правой руки перстень, а магический жезл положил справа от водительского сиденья, рядом с ручником.
С учетом нового дела, сегодняшнего покушения и вызова Ортеги я постарался сделать все от меня зависящее, чтобы меня снова не застали врасплох.
Только после этого я повернул «жучок» в сторону дома. Я арендую подвальное помещение в старом скрипучем многоквартирном доме. Я подъезжал уже за полночь, а с темного февральского неба падали редкие крупные снежные хлопья, таявшие, стоило им коснуться земли. Адреналиновый шторм, бушевавший в моих жилах после шоу Ларри Фаулера и последовавшего за ним покушения, стих, оставив за собой усталость, разбитость и тревогу. Я выбрался из машины с твердым намерением завалиться спать, а завтра встать пораньше и на свежую голову взяться за дело Винсента.
Внезапное ощущение какой-то ледяной пульсирующей энергии и шорох приглушенных ударов с лестницы, ведущей ко мне в подвал, заставили меня передумать.
Я выхватил жезл и активировал браслет-оберег на левой руке. Прежде чем я успел сделать шаг к лестнице, по ней вылетели наверх две фигуры, тяжело упали на покрытый инеем газон рядом со стоянкой и покатились по нему, сцепившись в борьбе. Секунд десять они катались по замерзшей траве, пока одной из фигур не удалось как следует лягнуть вторую.
Соперник описал в воздухе двадцатифутовую дугу, со смачным стуком приземлился на гравийную дорожку, вскочил и пустился наутек.
Держа щит наготове, я шагнул к оставшемуся незнакомцу, пока тот не успел подняться на ноги. От заряда воли, посланного мною в жезл, руны на нем засветились зловещим багровым сиянием, а на кончике вспыхнул ослепительно-яркий огонек. Я сделал шаг к незнакомцу и нацелил жезл ему в грудь:
— Одно движение — и от вас угольков не останется!
Багровый огонь жезла высветил женскую фигуру.
На ней были джинсы, черная кожаная куртка поверх белой футболки и перчатки. Длинные черные как вороново крыло волосы подхватывались резинкой в хвост. Из-под длинных ресниц на меня глянули темные бездонные глаза. На красивом лице играла чуть опасливая улыбка.
Мое сердце болезненно дернулось и словно замерло.
— Ну, — произнесла Сьюзен, переводя взгляд со светящегося жезла на мое лицо и обратно. — Хоть и говорят «из огня да в полымя», но это уже просто чушь какая-то выходит.

Глава 4

Сьюзен.
На добрых десять секунд мой мозг все равно что выключился, оставив меня стоять, тупо глядя сверху вниз на мою бывшую возлюбленную. До меня доносился аромат ее волос, ее духов, смешивавшийся с запахом кожи от ее новой куртки и еще одним, новым каким-то, запахом — наверное, нового мыла. Темные глаза смотрели на меня неуверенно, тревожно. В уголке губ темнела царапина, на которой набухли капельки крови, — в багровом свете моего жезла они казались черными.
— Гарри… — негромко произнесла Сьюзен. — Гарри, ты меня пугаешь.
Я слегка очнулся и, опустив жезл, шагнул к ней:
— Адские погремушки, Сьюзен! Ты цела?
Я протянул ей руку, и она, взявшись за нее, легко поднялась на ноги.
— Так, пара царапин и синяков, — сказала она. — Заживет.
— Кто это был?
Сьюзен посмотрела в ту сторону, куда убежал нападавший, и покачала головой:
— Кто-то из Красной Коллегии. Лица я не разглядела.
Я уставился на нее, разинув рот:
— Ты схватилась с вампиром? В одиночку?
Она просияла улыбкой — довольной, несмотря на усталость. Моей руки она так и не выпустила.
— У меня неплохая подготовка.
Я огляделся по сторонам, напрягая чувства в поисках малейшего следа той враждебной ледяной энергии, что сопутствует обычно Красным. Ничего.
— Ушел, — подтвердил я. — Но что это мы топчемся здесь?
— Тогда зайдем?
Я почти кивнул, но вдруг застыл. В голове моей зародилось ужасное подозрение. Я отпустил ее руку и отступил на шаг.
Брови ее чуть сдвинулись.
— Гарри?
— Год у меня выдался нелегкий, — сказал я. — Я хочу поговорить, но войти я тебя не приглашаю.
Сьюзен поморщилась от досады и боли. Она сложила руки на животе и кивнула:
— Да нет, я все понимаю. Ты имеешь право быть осторожным.
Я отступил еще на шаг и начал спускаться к стальной двери в мою берлогу. Сьюзен шла в нескольких футах от меня, сбоку — так, чтобы я мог видеть ее. Я спустился по лестнице и отпер дверь. Потом усилием воли отключил на время защитные заклятия, наложенные на мое жилье, — этакий магический эквивалент охранной сигнализации и минного поля в одной упаковке.
Я вошел и покосился на канделябр со свечами у двери.
— Flickum bicus, — буркнул я, и крошечный поток энергии, покинув меня, воспламенил свечные фитили, залив комнату уютным, неярким приглушенно-оранжевым светом.
Мое жилище представляет собой подобие пещеры с двумя отделениями. В большем расположена моя гостиная. Почти все стены заняты книжными полками, а там, где их нет, я повесил пару-тройку гобеленов и самый что ни на есть подлинный плакат к премьере «Звездных войн». Пол устлан коврами всех стилей — от индейских домотканых до черного паласа с портретом Элвиса два на два фута. Подозреваю, что — как и в случае с «жучком» — найдутся такие, которые назовут мое собрание ковров эклектикой. Плевать — для меня главное, чтобы можно было ходить не по холодному каменному полу.
С мебелью у меня та же история. Почти всю я купил подержанной. Ни один из предметов не подходит к остальным, зато на всех удобно сидеть или лежать, да и освещение не такое яркое, чтобы этот разнобой бросался в глаза. В небольшом алькове размещены раковина, холодильник и кладовка для продуктов. К одной из стен прилепился камин; дрова в нем прогорели, но я знал, что под слоем золы еще тлеют угли. Дверь напротив входа ведет в мою маленькую спальню и ванную. В общем, апартаменты не роскошные, но опрятные и чистые, и мне здесь уютно.
Я повернулся к Сьюзен, не убирая жезла. Сверхъестественные создания не могут без труда переступить порог жилища, если только их не пригласит один из тех, кто там законно проживает. Множество гадких тварей умеют прятаться под чужой внешностью, и я вполне мог допустить, что одна из них пытается подобраться ко мне, прикинувшись Сьюзен.
Сверхъестественному созданию пришлось бы изрядно попотеть, пытаясь переступить мой порог без приглашения. Если это не настоящая Сьюзен, а какой-нибудь мастер перевоплощения или — боже сохрани! — Сьюзен все-таки окончательно превратилась в вампира, войти ей не удастся. Если же это настоящая Сьюзен — она войдет без проблем. По крайней мере, ничего страшного порог с ней не сделает. Куда больше вреда может принести параноидальная подозрительность экс-бойфренда.
С другой стороны, как-никак шла война, и Сьюзен вряд ли обрадовало бы, если бы меня убили. Лучше быть параноиком, но живым.
Сьюзен не задержалась в дверях. Она шагнула внутрь, повернулась, чтобы запереть замок, и посмотрела на меня:
— Так сойдет?
Конечно сошло. Облегчение, смешанное с внезапным взрывом эмоций, клокотало в моей крови. Это было все равно что после долгих дней страданий проснуться и понять, что боль исчезла. На место боли пришла пустота — и заполнять эту пустоту сразу же устремились другие чувства. Возбуждение — бурлящая взвинченность, как у подростка перед свиданием. Волна горячей, обжигающей радости и счастья вместе с трепещущим ликованием.
И в тени этих эмоций не потерялось и несколько других, не столь светлых, но не менее заметных. Простое чувственное наслаждение от ее запаха, от вида ее лица, ее темных волос. Мне необходимо было осязать ее кожу, прижать ее к себе.
Не просто желание — жгучий голод. В ту минуту, когда она стояла передо мной, я жаждал ее — всю, без остатка, как жаждут пищу, воду или воздух, а возможно, и больше. Я хотел сказать ей, дать ей знать, как много для меня значит то, что она здесь. Впрочем, я никогда не был силен в словах.
Когда Сьюзен повернулась от двери, я уже стоял вплотную к ней. Она негромко ахнула от неожиданности, но я мягко наклонился к ней, прижавшись плечами к плечам.
Я припал губами к ее губам, и губы ее оказались мягкими, сладкими, огненно-горячими. На мгновение она напряглась, потом с тихим вздохом обняла меня, ответив на поцелуй. Я ощущал ее всю — ее горячее, слишком горячее, сильное, мягкое тело. Голод мой крепчал, а вместе с ним и поцелуй; мой язык осторожно касался ее языка, дразня и лаская. Она отзывалась с той же страстью, негромко всхлипывая. Голова у меня начала немного кружиться, но, хотя какая-то часть моего рассудка подавала тревожный сигнал, я только еще крепче прижимался к ней.
Моя рука скользнула по ее спине вниз, под куртку, под футболку, коснувшись мягкой горячей кожи. Я с силой прижал ее к себе, и она с готовностью отозвалась, чуть приподняв ногу и охватив мое бедро. Дыхание ее было горячим, частым. Я скользнул губами к ее шее, пощекотал ее кожу языком, и она со стоном выгнулась, оголив живот еще сильнее. Я провел линию поцелуев до ее уха, осторожно покусывая, и по телу ее каждый раз прокатывалась волна дрожи, а из горла вырывался чуть слышный, полный желания стон. Я снова впился в ее губы, и ее пальцы сжались в моих волосах, притягивая к себе.
Голова кружилась все сильнее. Какая-то трезвая мысль отчаянно пыталась достучаться до меня, и я бы с радостью прислушался к ней, но поцелуй лишал меня этой возможности. Желание и страсть полностью заглушили рассудок.
Внезапное пронзительное шипение заставило меня вздрогнуть и оторваться от Сьюзен. Я тряхнул головой и принялся лихорадочно оглядываться.
Мистер, мой бесхвостый, закаленный в драках и покрытый боевыми шрамами кот, вскочил на камни перед камином и выгнул спину, устремив взгляд своих изумрудных глаз на Сьюзен. Веса в Мистере фунтов тридцать, а голос у тридцатифунтовой кошки может быть почти невыносимый.
Сьюзен вздрогнула и, прижав руку к моей груди, отвернулась и мягко оттолкнула меня от себя. Губы мои горели от желания снова прижаться к ее рту, но я зажмурился и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь совладать с собой. Потом на шаг отступил от нее. Я всего-то хотел подбросить дров в огонь — в буквальном, не переносном смысле, — но комната пошла кругом, и все, что я смог сделать, — это рухнуть в ближайшее кресло.
Мистер прыгнул ко мне на колени — более резво, чем полагалось бы, — и, потершись мордой о мой живот, заурчал, как хороший дизель. Я с усилием поднял руку, чтобы погладить его, и минуты через две комната престала вращаться.
— Что, черт подери, происходит? — пробормотал я.
Сьюзен вышла из тени, пересекла комнату и, подойдя к камину, взяла кочергу. Она пошевелила угли так, чтобы они снова затеплились алым, и принялась подкладывать в камин дрова со старого жестяного подноса.
— Я ощутила… — произнесла она, помолчав немного. — Я чувствовала, как это действует на тебя. Это… — Она вздрогнула. — Это было приятно.
Еще как приятно! И было бы еще приятнее, когда бы вся эта одежда не мешала…
Впрочем, вслух я сказал только:
— Действует? Что?
Она оглянулась через плечо; выражения ее лица я не понял.
— Яд, — пояснила она негромко. — Они называют это поцелуем.
— Пожалуй, я не в претензии на название. Звучит куда романтичнее, чем «наркотический дурман».
Какая-то часть меня жаждала продолжать лишенный содержания треп, подавляя любую мысль, если только она не связана с немедленным срыванием одежды. Я решил не прислушиваться к этой части меня.
— Ну… да… Помню. Когда мы с тобой целовались в последний раз. Я думал, мне показалось.
Сьюзен мотнула головой и села на камни у камина, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Огонь понемногу разгорался, но лицо ее оставалось в тени.
— Нет. То, что сделала со мной Бьянка, все-таки изменило меня. В физическом смысле. Я теперь сильнее. Чувства острее. И еще… — Она осеклась.
— Поцелуй, — пробормотал я.
Моим губам, похоже, не очень нравилось это слово. Реальный поцелуй подходил им гораздо больше. Я оставил без внимания и это.
— Да, — кивнула она. — Не такой, конечно, силы, как у них. Слабее. Но все-таки есть.
Я провел по лицу рукой:
— Знаешь, чего мне сейчас не помешало бы? — Или обнаженная, извивающаяся в моих объятиях Сьюзен, или, на худой конец, освежающий душ из жидкого азота. — Пиво. Будешь?
— Я пас. — Она мотнула головой. — Не уверена, что мне сейчас полезно притуплять чувства.
Я кивнул, встал и пошел к холодильнику. Это самый настоящий ледник, в котором охлаждающим элементом служит старый добрый лед, а не какой-нибудь там фреон. Достал из него темную бутылку домашнего пива Мака, откупорил и сделал большой глоток. Мак пришел бы в ужас, узнай он, что я пью его пиво охлажденным, — он гордится стопроцентным следованием традициям, — но я всегда держу парочку его бутылок у себя в леднике на случай, если понадобится охладиться. Ну что тут скажешь: я простой, неотесанный чародей-янки. Я выпил, наверное, с полбутылки и прижал холодное стекло ко лбу.
— Ну, — сказал я. — Я так понимаю, ты здесь не затем, чтобы, гм…
— Чтобы сорвать с тебя одежду и самым бесстыдным образом насладиться тобой? — подсказала Сьюзен. Голос ее снова звучал спокойно, но я ощущал за этим спокойствием снедавший ее голод. Не знаю только, ободрило это меня или, наоборот, встревожило. — Нет, Гарри. Это не… не то, что я могу позволить себе с тобой. Как бы мы оба этого ни хотели.
— Но почему? — спросил я.
Я и сам понимал уже почему, но слова эти сами сорвались с моего языка прежде, чем я успел их удержать. Я с подозрением уставился на пиво.
— Я не хочу терять над собой контроль, — сказала Сьюзен. — Ни при каких условиях. Ни с кем. Тем более с тобой.
Некоторое время единственным звуком был треск поленьев в камине.
— Гарри, я же умру, если сделаю тебе что-нибудь дурное.
«Гораздо вероятнее, — подумал я, — умру я… Не о себе думай, Гарри, а о ней. Возьми себя в руки. Это всего лишь поцелуй. Только и всего».
Я допил пиво — что было не лишено приятности, конечно, но и вполовину не так, как кое-что другое из того, что я делал в этот вечер. Потом пошарил в холодильнике.
— Колы? — предложил я Сьюзен.
Она кивнула, оглядываясь. Взгляд ее задержался на полке над камином, где у меня стояли ее фотография и несколько полученных от нее открыток, а еще — маленькая серая коробочка с отвергнутым ею кольцом.
— У тебя что, живет кто-то?
— Нет. — Я достал пару банок и протянул одну ей. Она взяла, не касаясь моих пальцев. — А что?
— У тебя все так прибрано, — сказала она. — И от одежды пахнет кондиционером. Ты никогда раньше не пользовался кондиционером.
— А, это… — Не скажешь же ты человеку, что за твоим домом присматривают фэйри. Тебя просто сочтут психом. — Ну, у меня тут типа прибирают.
— Я слышала, ты слишком занят, чтобы прибираться сам, — сообщила Сьюзен.
— Ну да… Зарабатываю на жизнь.
Сьюзен улыбнулась:
— Я слышала, ты спас мир от какого-то проклятия. Это правда?
Я побарабанил пальцами по банке:
— Типа того.
Она рассмеялась:
— И как же ты типа спас мир?
— Ну, в гринписовском смысле слова. Если бы я облажался, мог бы случиться неслыханный природный катаклизм… правда, не уверен, что кто-нибудь заметил бы серьезные изменения еще лет тридцать или сорок: климатические изменения не происходят быстро.
— Звучит жутковато, — сказала Сьюзен.
Я пожал плечами:
— Если честно, меня больше заботило, как спасти свою задницу. Остальной мир уже во вторую очередь. А может, это я просто циничнее стал. У меня сильное подозрение, что я не дал фэйри разнести все к чертовой матери, только для того, чтобы это сделали мы сами.
Я снова сел в кресло, мы открыли банки и некоторое время пили молча. Мало-помалу мое сердце перестало стучать слишком громко.
— Мне тебя не хватает, — буркнул я наконец. — Кстати, и твоей редакторше тоже. Она мне звонила недели две назад. Сказала, твоя статья не пришла в срок.
Сьюзен кивнула:
— Это одна из причин, почему я здесь. Я ей обязана многим — просто письмом или звонком не отделаешься.
— Увольняешься? — спросил я.
Она кивнула.
— Нашла новое место?
— Типа того, — отозвалась она, смахивая рукой прядь волос с лица. — Я не могу пока рассказать тебе всего.
Я нахмурился. Сколько я помнил Сьюзен, она всегда сгорала от страсти раскопать правду и поделиться ею с другими. Да и сама ее работа в «Волхве» стала результатом упрямого нежелания закрывать глаза на очевидные для нее вещи, пусть остальным они и казались ерундой. Она относилась к той редкой породе людей, которые умеют остановиться и задуматься о разном, даже о диком, сверхъестественном, а не отмахиваться от него. Это и привело ее в «Волхв». Именно благодаря этому мы с ней встретились и познакомились.
— У тебя все в порядке? — спросил я. — Ты не попала в беду?
— В общем и целом — нет, — сказала она. — А вот ты — да. Потому, Гарри, я и приехала.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я здесь, чтобы предостеречь тебя. Красная Коллегия…
— Послала Паоло Ортегу бросить мне вызов. Знаю.
Она вздохнула:
— Но ты не знаешь, во что ты ввязываешься. Гарри, Ортега — один из самых опасных ноблей Коллегии. Он их военачальник. С начала войны он убил с полдюжины Стражей Белого Совета в Южной Америке, и это он разработал и провернул то нападение в Архангельске в прошлом году.
Я привстал. Кровь отхлынула от моего лица.
— Откуда ты это знаешь?
— Я же репортер, Гарри. Откопала.
Я покрутил в руке банку колы, хмуро глядя на нее.
— Какая разница? Он предложил дуэль. Честный поединок. Если он это серьезно, я приму вызов.
— Тебе нужно знать еще кое-что, — сказала Сьюзен.
— Что именно?
— Точка зрения Ортеги на эту войну не пользуется особой популярностью в Коллегии. Ее разделяет только узкая правящая прослойка. Большинство же тешат себя надеждами на бесконечное кровопролитие. И еще — им очень импонирует идея войны, которая смела бы Белый Совет. Они считают, что, если им удастся раз и навсегда избавиться от чародеев, в будущем им больше не придется прятать свою сущность.
— Но какое это имеет отношение ко всему?
— Подумай хорошенько, — сказала Сьюзен. — Гарри, Белый Совет тоже не в восторге от этой войны. И если у него будет удобоваримый повод положить ей конец, он так и поступит. В этом и заключается план Ортеги. Он убивает тебя, и Белый Совет предлагает мир. Красные даже пойдут на кое-какие уступки, Белый Совет закрывает глаза на смерть одного из своих — и все. Конец войне.
Я моргнул:
— Но откуда ты…
— Гарри, Гарри! Я же сказала: я репортер.
Я нахмурился до боли во лбу:
— Ладно-ладно. Ну, в теории выглядит неплохо. Мне нравится — все, кроме средней части, согласно которой мне положено умереть.
Она слабо улыбнулась:
— Большинство Красных предпочли бы сохранить тебе жизнь. Пока ты дышишь, у них остается повод продолжать войну.
— Пусть подавятся, — буркнул я.
— Они попытаются предотвратить дуэль. Мне показалось, тебе стоит знать.
— Спасибо. Я…
Тут в дверь постучали — довольно громко. Сьюзен вздрогнула и распрямилась, не выпуская из руки кочерги. Я поднялся чуть медленнее, выдвинул ящик из-под столика у кресла и достал пистолет, который держу дома, — старый здоровый «Каллахан Грязный Гарри», тяжелый, словно он весил семьдесят пять тысяч фунтов. Еще я достал оттуда шелковый шнур длиной в ярд и повесил его на шею так, чтобы в любой момент мог сдернуть.
Я взял пистолет обеими руками, навел ствол на дверь и взвел курок:
— Кто там?
— Скажите, Сьюзен Родригес здесь? — спросил из-за двери после секундной паузы спокойный мужской голос.
Я покосился на Сьюзен. Она выпрямилась еще сильнее, взгляд ее сердито вспыхнул, но кочергу она поставила на место, рядом с камином. Потом махнула мне рукой:
— Убери пушку. Я его знаю.
Я опустил револьвер, но убирать не стал. Сьюзен подошла к двери и отперла ее.
За дверью стоял самый невыразительный тип из всех, кого мне приходилось видеть. Роста в нем было пять футов и девять дюймов. Волосы заурядного каштанового цвета, глаза — столь же заурядно карие. Одежда — джинсы, коричневый пиджак и поношенные кеды. Лицо… про такие лица обычно нечего сказать: они непривлекательны, но и не отталкивают и стираются из памяти, стоит взгляду переместиться в сторону. Он не производил впечатления ни силача, ни хиляка, ни умного… вообще никакого.
— Что это ты здесь делаешь? — спросил он у Сьюзен без всякого вступления.
Голос его оказался не выразительнее внешности — волнующий, как мотоциклетный выхлоп.
— Я же предупреждала, что собираюсь поговорить с ним, — ответила Сьюзен.
— Могла бы просто позвонить, — возразил он. — Вовсе не обязательно было встречаться.
— Привет, — произнес я по возможности громче и шагнул к двери. По сравнению с мистером Никаким я был почти великаном. К тому же в руке я держал здоровенный пистолет — правда, дулом вниз. — Меня зовут Гарри Дрезден.
Он скользнул по мне взглядом и тут же перевел его обратно на Сьюзен.
Та вздохнула:
— Гарри, это Мартин.
— Привет, Мартин. — Я переложил пистолет в левую руку, а правую протянул ему. — Приятно познакомиться.
Мартин покосился на мою руку.
— Я не пожимаю рук, — сообщил он.
Похоже, большего словесного обмена я в его глазах не заслуживал, поскольку он повернулся обратно к Сьюзен:
— Нам завтра рано вставать.
«Нам»? «Нам»?!
Я посмотрел на Сьюзен — она покраснела от досады или смущения, испепелила Мартина взглядом и подняла глаза на меня:
— Мне надо идти, Гарри. Жаль, что не могу задержаться.
— Погоди, — сказал я.
— Мне очень жаль. Не могу, — вздохнула она. — Я попробую созвониться с тобой до нашего отъезда.
Снова это чертово «нашего»!
— Отъезда? Сьюзен…
— Прости.
Она приподнялась на цыпочках и поцеловала меня в щеку своими слишком горячими мягкими губами. А потом вышла так стремительно, что Мартину пришлось отступить на шаг, чтобы не потерять равновесия.
Мартин кивнул мне и ушел за ней. Выждав несколько мгновений, я выглянул им вслед. Они садились в машину.
«Мы»!
— Адские погремушки! — буркнул я себе под нос и вернулся в дом.
Захлопнув за собой дверь, я зажег свечу, прошел в маленькую ванную и включил душ. Вода была на грани замерзания, но я разделся и полез под душ, сжигаемый самыми разными эмоциями.
«Мы».
Мы, мы, мы. Значит, она и еще кто-то. Кто-то, но не я. Неужели? Сьюзен и этот Мститель Педант? Плоховато верится. Я хочу сказать, адские погремушки, парень казался скучным. Занудой. Чурбаном.
И возможно, постоянным.
«Признайся себе, Гарри. Возможно, ты не лишен интереса. Даже можешь возбуждать. Но постоянства в тебе ни на грош».
Я сунул голову под ледяную воду и некоторое время постоял так. Сьюзен ведь не сказала, что они вместе. И он не говорил. Ведь не из-за этого же она прервала поцелуй. В конце концов, у нее имелась на это серьезная причина.
Но с другой стороны, мы-то с ней тоже не вместе. Мы не встречались больше года.
За год многое может измениться.
Губы ее не изменились. И руки. И изгибы тела. И обжигающе-чувственный взгляд. И негромкие звуки, которые она издавала, прижимаясь ко мне, а ее тело буквально умоляло меня…
Я посмотрел на себя, вздохнул и пустил самую холодную воду.
Из-под душа я вылез почти синего цвета, вытерся и лег спать.
Мне как раз удалось согреться под одеялом настолько, чтобы перестать дрожать как осиновый лист, когда зазвонил телефон.
Я свирепо выругался, вылез из-под одеяла на холод и сорвал трубку.
— Ну? — рявкнул я. Потом сообразил, что это может быть и Сьюзен, и заставил голос немного смягчиться. — То есть алло?
— Прости, если разбудила, Гарри, — сказала Кэррин Мёрфи, глава отдела специальных расследований чикагской полиции.
В ОСР, как правило, спускали все дела, которые не укладывались в рамки других отделов, — такие дурнопахнущие, что остальные не желали за них браться. Как следствие ОСР приходилось иметь дело с происшествиями, не имевшими легкого объяснения. Короче, работа сотрудников этого отдела состояла в том, чтобы докопаться до сути и чтобы при этом все более или менее пристойно укладывалось в официальный рапорт.
Время от времени, когда встречалось что-то настолько дикое, что даже Мёрфи не знала, как с этим справиться, она обращалась за консультациями ко мне. В общем, мы работали вместе довольно давно, и Мёрфи доросла до уровня, при котором и она, и ОСР могли справляться с более или менее заурядными сверхъестественными неприятностями. Однако время от времени она все-таки сталкивалась с таким, что оказывалось ей не по зубам. Мой телефонный номер — один из первых в памяти ее аппарата.
— Мёрф, — выдохнул я, — что случилось?
— Дело неофициальное, — буркнула она в трубку. — Я бы хотела, чтобы ты занялся кое-чем.
— «Неофициальное» означает бесплатное, полагаю?
— А ты готов заняться бесплатным делом? — Она помолчала мгновение. — Для меня это довольно важно, — добавила она.
Какого черта! Ночь мне все равно испортили.
— Куда подъехать?
— Морг больницы округа Кук, — сказала Мёрфи. — Хотела показать тебе один труп.

Глава 5

Окон в моргах, как правило, не делают. Собственно, если позволяют местные условия, морги вообще стараются не сооружать над землей. Отчасти, думается мне, из-за того, что охлаждать батарею камер размером с гроб проще в помещении, изолированном от дневного тепла земляной толщей. Но это никак нельзя считать единственной причиной. Подземное расположение подходит для моргов во всех отношениях. Мертвым там самое место. Могилы ведь расположены под землей, так? И там же находятся ад, геенна, Гадес и с дюжину других известных загробных миров.
Возможно, это говорит кое-что о людях. Возможно, размещая подобные заведения под землей, они придают им соответствующий статус. Возможно, уровень земли означает для нас своего рода символическую границу, этакую черту, помогающую не забывать о том, что мы живы. Возможно, это помогает нам отмахиваться в повседневной жизни от теней умерших.
Я живу в подвальной квартире, и мне это нравится. Что это говорит обо мне?
Возможно, я просто склонен пофилософствовать.
— Выглядишь задумчивым, — заметила Мёрфи.
Мы шли по пустому больничному коридору в направлении морга. Пришлось выбрать кружной путь, чтобы я мог избежать опасной близости с важным медицинским оборудованием. Мой кожаный плащ развевался за спиной, жезл ритмично хлопал по ноге в такт шагам. По случаю выезда я сменил треники на джинсы, а кроссовки — на походные ботинки.
Мёрфи ни капельки не напоминала грозную валькирию — охотницу на вампиров. Скорее она походила на чью-то младшую сестренку-студентку. Роста в ней пять футов с небольшим, зато сложена как профессиональный спортсмен — упругие мускулы и ни капли лишнего жира. Светлые волосы падали ей на глаза, зато открывали шею. Оделась она наряднее обычного — в бордовую блузку и серый брючный костюм — и накрасилась сильнее, чем предпочитала в нормальной ситуации. В общем, от головы до пят сугубо деловая женщина.
Тем не менее Мёрфи — самая настоящая валькирия, охотница на вампиров. Она единственная из известных мне людей убила однажды одного монстра бензопилой.
— Я сказала, у тебя задумчивый вид, Гарри, — повторила она чуть громче.
Я тряхнул головой:
— Не люблю больниц.
Она кивнула:
— Морги нагоняют на меня страх. Морги и собаки.
— Собаки? — удивился я.
— Ну, не бигли, кокеры или кто-то вроде них. Большие собаки.
— Я собак люблю, — сказал я. — Не будь их, чем бы Мистер утолял голод?
Мёрфи улыбнулась:
— Я-то видела тебя напуганным. Сейчас у тебя совсем не такой вид.
— И какой, интересно?
Мёрфи задумчиво прикусила губу:
— Обеспокоенный. Расстроенный. Виноватый. Лирический, я бы сказала.
Я подозрительно покосился на нее, а потом кивнул:
— Сьюзен в Чикаго.
Мёрфи присвистнула:
— Ух ты. Она… в порядке?
— Угу. Насколько это возможно.
— Тогда почему у тебя такой вид, будто ты проглотил что-то, а оно еще трепыхается?
Я пожал плечами:
— Она приехала увольняться с работы. И она не одна.
— С парнем? — спросила Мёрфи.
— Угу.
Она нахмурилась:
— При нем или с ним?
Я покачал головой:
— Мне показалось — просто при нем. Не знаю.
— Значит, она увольняется?
— Похоже на то. Я думаю, мы еще поговорим.
— Она так сказала?
— Она сказала, что свяжется со мной.
Мёрфи сощурилась:
— А… Из этих…
— А? — переспросил я, покосившись на нее.
Она подняла руки ладонями ко мне:
— Не мое дело.
— Адские погремушки, Мёрф!
Она вздохнула. Несколько шагов она не говорила ни слова и не смотрела на меня.
— Ты не самый легкий собеседник, Гарри, — произнесла она наконец.
Некоторое время я смотрел на ее профиль, потом на свои ноги. Оба мы молчали.
Мы добрались до морга. Мёрфи нажала кнопку на стене у входа и буркнула в микрофон:
— Это Мёрфи.
Не прошло и секунды, как дверь с жужжанием отворилась. Я распахнул и придержал ее, пропуская Мёрфи. Проходя, она хмуро покосилась на меня. Мёрфи не слишком одобрительно относится к проявлениям галантности.
Морг ничем не отличался от остальных, в которых мне приходилось бывать: холодный, чистый, ярко освещенный люминесцентными лампами. Вдоль одной стены выстроились холодильники. Посередине стоял прозекторский стол, и на нем лежал кто-то, укрытый белой простыней. Рядом стояли обычный недорогой канцелярский стол и незанятая больничная каталка.
Помещение наполняла мелодия: веселенькая полька лилась из маленького кассетника на столе. За столом сидел маленький человечек со всклокоченной черной шевелюрой, в зеленой больничной униформе и зеленых же домашних тапках с кроличьими ушками. Он со свирепым видом строчил что-то в формуляре.
При нашем появлении человечек, не отрываясь от писанины, махнул рукой. Только отложив листок, он вскочил, и лицо его осветилось широкой улыбкой.
— Кэррин! — вскричал он. — Ба, эк ты сегодня принарядилась! По какому случаю?
— Городские шишки грозили инспекцией, — буркнула Мёрфи. — Нам всем положено одеться в парадное и мило улыбаться каждому встречному.
— Ублюдки, — с чувством произнес коротышка и повернулся в мою сторону. — И еще тебе, поди, не положено тратить деньги на консультантов-экстрасенсов. А вы, должно быть, Гарри Дрезден?
— Ну, если верить меткам на белье, — согласился я.
Он ухмыльнулся:
— Классный плащ. Ценю.
— Гарри, — сказала Мёрфи, — это Уолдо Баттерс. Заместитель главного патологоанатома.
Баттерс пожал мне руку и повернулся к прозекторскому столу.
— Рад познакомиться, мистер Дрезден, — бросил он через плечо, натягивая резиновые перчатки и завязывая хирургическую маску. — Похоже, всякий раз, как вы работаете с ОСР, моя работа тоже становится заметно интереснее.
Мёрфи подтолкнула меня за локоть и шагнула за Баттерсом к столу. Я последовал за ней.
— Маски на подносе слева, — сообщил Баттерс. — Не подходите к столу ближе двух шагов и, ради бога, не заблюйте мне чистый пол.
Мы надели маски, и Баттерс отдернул простыню.
Мне довелось повидать немало трупов. Адские погремушки, я и сам произвел их некоторое количество! Я видел, что остается от сгоревших заживо, от разодранных дикими зверями, от тех, кому с помощью черной магии вырвали сердце из груди…
Ничего подобного мне до сих пор не попадалось.
Я попробовал загнать эту мысль в самый дальний уголок сознания и сосредоточиться на деталях. Вредно думать слишком много, глядя на такое. Стоит только призадуматься — и драгоценный Баттерсов пол окажется заблеванным.
На столе лежал мужчина чуть выше шести футов роста, худощавый. Грудь его больше всего напоминала двадцатифунтовый сырой гамбургер. Аккуратная сетка порезов тянулась от ключиц к животу и горизонтально — от бока до бока. Расстояние между порезами вряд ли превышало шестнадцатую часть дюйма; порезы были глубокими, и я никак не мог отделаться от ощущения, что стоит только коснуться рукой этого изрезанного тела, и оно развалится на крошечные мясные кубики. Хорошо еще, поверх всей этой жути виднелись нормальные, зашитые хирургической нитью швы от вскрытия.
Следующее, что я заметил, — это руки покойника. Точнее, отсутствие оных. Левую руку кто-то отсек дюйма на три выше запястья. Из зияющей плоти торчал почерневший, словно обугленный, кусок кости. Правую отхватили чуть ниже локтя — с тем же чудовищным результатом.
Желудок сжался, и мне пришлось крепко зажмуриться, борясь с тошнотой. «Не думай, Гарри. Смотри. Фиксируй то, что заслуживает внимания. Это уже не человек. Так, оболочка. Если тебя стошнит, его все равно уже не вернуть».
Я открыл глаза, отвел взгляд от изуродованного торса и рук и заставил себя вглядеться в черты лица покойника.
Это мне не удалось.
Голову тоже кто-то отсек.
Я тупо смотрел на обрубок шеи. Голова куда-то исчезла. Должно быть, туда же, куда и руки. Бред какой-то! Человеку положено иметь голову на плечах. И руки. Не могут же они так просто взять и исчезнуть…
Отсутствие головы неважно сказалось на моем состоянии — точнее, хреново сказалось. Где-то в глубине сознания принялся нарастать и рваться наружу негромкий пока еще голос. Я смотрел на труп, и желудок мой сжимался все сильнее. Я смотрел на место, где должна была находиться его голова, однако вслух сказал только:
— М-да. Интересно, что его убило?
— Что я могу сказать наверняка, — сообщил Баттерс, — так это что его не убило. Никак не потеря крови.
Я нахмурился и пристально посмотрел на патологоанатома:
— То есть?
Баттерс поднял одну руку трупа и ткнул пальцем в темное пятно у лопатки:
— Видите это? Отек. Если бы парень истек кровью — а одной руки для этого хватило бы, не говоря уже о шее, — не думаю, чтобы в его теле осталось достаточно жидкости для отеков. Его сердце продолжало бы качать кровь до тех пор, пока вся не кончилась бы.
— Если это не раны, — буркнул я, — то что?
— Вас интересует мое мнение? — ухмыльнулся Баттерс. — Чума.
Я моргнул и уставился на него.
— Чума, — повторил он. — Или, точнее, мор. Его потроха могли бы служить учебным пособием по инфекционным заболеваниям. Ну, я еще не все результаты анализов получил, но те, что уже готовы, все до одного дают положительный результат. Всё — от бубонной чумы до ангины. А ряд симптомов, что я у него обнаружил, не соответствует ни одной из известных мне болезней.
— Вы хотите сказать, он умер от инфекции? — тупо спросил я.
— От инфекций — во множественном числе. И еще: мне кажется, в их числе оказалась оспа.
— Я думала, оспы больше не существует, — заметила Мёрфи.
— Да нет, хватает пока. Наверняка хранится еще — скажем, в лабораториях по разработке биологического оружия. И здесь.
Мгновение я продолжал хлопать глазами.
— Выходит, мы стоим у трупа, нашпигованного всякой заразой?
— Да вы не напрягайтесь, — утешил Баттерс. — Самая дрянь в нем не передается по воздуху. К тому же я как следует продезинфицировал тело. Вы в маске, не будете до него дотрагиваться — и вам ничего не грозит.
— А оспа? — не успокаивался я.
— У вас прививка.
— Но это ведь опасно, разве нет? Держать здесь вот такое?
— Ну да, — мягко согласился Баттерс. — Но больница полна под завязку, и если я доложу об оспе, как вы представляете себе ее эвакуацию?
Мёрфи предостерегающе покосилась на меня и шагнула между мной и Баттерсом:
— Вы установили время смерти?
Баттерс пожал плечами:
— Я думаю, не больше сорока восьми часов назад. И все эти инфекции, похоже, расцвели одновременно. Я бы назвал причиной смерти либо болевой шок, либо одновременный отказ нескольких жизненно важных органов в сочетании с поражениями тканей от чрезвычайно высокой температуры. Каждый, кто выскажет предположения насчет конкретных органов, получает голубую ленточку. Легкие, почки, сердце, печень, селезенка…
— Мы примерно поняли, — перебила Мёрфи.
— Дайте договорить. Такое впечатление, будто все болезни, с которыми этот парень когда-либо имел хоть какое-то дело, собрались и сговорились о времени, чтобы навалиться разом. Да у него микробов в теле больше, чем кровяных клеток!
Я нахмурился:
— А потом, уже после его смерти, кто-то нашинковал его?
Баттерс кивнул:
— Отчасти. Хотя порезы на груди не посмертные. Кровь из них сочилась. Должно быть, перед смертью его пытали.
— Гм… — сказал я. — Зачем?
Мёрфи смотрела на труп, и в ее голубых, как лед, глазах нельзя было угадать ни одной эмоции.
— Кто бы ни изрезал его так, он забрал руки, чтобы затруднить идентификацию после смерти, — сказала она. — Это единственная логическая причина, которая приходит мне в голову.
— Мне тоже, — согласился Баттерс.
Я хмуро смотрел на стол.
— Но зачем мешать идентификации, если покойник скончался от болезни? — выразил я недоумение.
Баттерс начал осторожно опускать руку покойника, и тут я заметил кое-что:
— Постойте-ка, подержите так.
Он удивленно посмотрел на меня. Я шагнул ближе к столу, и Баттерс опять поднял руку трупа. Крошечная татуировка, не больше квадратного дюйма, которую я едва не проглядел на фоне потемневшей от отека мертвой плоти, располагалась на внутренней стороне бицепса. Она выглядела незамысловато — нанесенное полустертыми зелеными чернилами изображение символического открытого глаза, немного напоминающего эмблему Си-би-эс.
— Видели? — спросил я.
Мёрфи с Баттерсом уставились на татуировку.
— Тебе она знакома, Гарри? — поинтересовалась Мёрфи.
Я покачал головой:
— Немного напоминает древнеегипетский символ, только линий поменьше. Эй, Баттерс, у вас листок бумаги найдется?
— Найдется и получше, — отозвался Баттерс.
Он порылся в поддоне одной из каталок, извлек оттуда допотопного вида поляроид и пару раз щелкнул затвором. Потом передал одну карточку Мёрфи, которая помахала ею в воздухе, пока проявлялось изображение. Я получил вторую.
— Так, — пробормотал я, размышляя вслух. — Парень помер от миллиарда болезней, которые он ухитрился каким-то образом подцепить одновременно. Как вы думаете, это заняло много времени?
Баттерс пожал плечами:
— Понятия не имею. Я хочу сказать, шансы на одновременное заражение всей этой дрянью практически равны нулю.
— Несколько дней? — настаивал я.
— Скорее часов, — вздохнул Баттерс. — Если не минут.
— Ладно, — кивнул я. — И на протяжении этих нескольких часов кто-то взял нож и нарезал его, как тунца в консервной банке. А покончив с этим, забрал его руки и голову, а тело выбросил. Где его нашли?
— Под переходом через скоростную автостраду, — ответила Мёрфи. — Вот в таком виде, без одежды.
Я покачал головой:
— И дело передали ОСР?
Мёрфи раздраженно поморщилась:
— Да. Отдел убийств спустил его нам, потому что занят каким-то громким делом, из-за которого все городские шишки на ушах стоят.
Я отошел от трупа, хмурясь и пытаясь сложить воедино все, что узнал. Шанс на то, что по свету бегает множество людей, имеющих привычку пытать людей, нарезая их на манер машинки для уничтожения документов, вряд ли велик. По крайней мере, я надеялся, что таких немного.
Мёрфи с серьезным видом смотрела на меня:
— Что? Гарри, тебе что-то известно?
Я покосился на Баттерса, потом перевел взгляд обратно на Мёрфи.
Баттерс поднял руки и повернулся к двери, на ходу стягивая перчатки, полетевшие в контейнер с красным значком биологически опасных материалов.
— Вы, ребята, подождите пока здесь, а агенту Малдеру надо выйти прогуляться. Буду через пять минут.
Дверь за ним закрылась.
— Тапки-зайчики и полька, — проворчал я, глядя ему вслед.
— Я бы на твоем месте отнеслась к нему серьезнее, — заметила Мёрфи. — Он отличный профессионал. Может, даже слишком.
— Что ты хочешь сказать?
Она отошла от стола, и я шагнул следом за ней.
— Это Баттерс занимался телами после пожара в Бархатном салоне.
Пожара, который устроил я.
— Да?
— Именно. В его первоначальном отчете утверждалось, что часть обнаруженных на пожарище останков принадлежит гуманоидам, но никак не людям.
— Угу, — кивнул я. — Красным вампирам.
Мёрфи устало вздохнула:
— Нельзя же писать такое черным по белому боссам, которые по умственному развитию ненамного ушли от младенцев. Баттерса три месяца продержали в психушке — типа на обследовании. Когда он вышел оттуда, попробовали турнуть с работы, но его адвокату удалось доказать, что они не имеют на это права. Поэтому он только лишился руководящей должности и угодил сюда — на ночные смены. Но он-то понимает, что в мире не все так просто. И теперь звонит мне, когда получает что-то вроде этого.
— Да нет, он мне понравился. Все, кроме польки.
Мёрфи снова улыбнулась:
— Так что тебе известно?
— Ничего такого, что я мог бы рассказать тебе, — честно признался я. — Я дал слово не разглашать информацию.
Несколько секунд Мёрфи молча смотрела на меня в упор. Было время, такая реплика могла привести к вспышке упрямого возмущения. Но, пожалуй, времена изменились.
— Ладно, — сказала она. — Надеюсь, ты не утаиваешь ничего такого, из-за чего могут пострадать люди?
Я покачал головой:
— Рано утверждать что-либо.
Мёрфи кивнула, сжав губы. Потом помолчала немного, взвешивая мысли.
— Ты знаешь, что делаешь.
— Спасибо.
Она пожала плечами:
— Я рассчитываю на то, что ты сам мне скажешь, если все обернется так, что мне нужно будет знать.
— Идет, — согласился я, глядя на ее профиль.
Мёрфи совершила то, на что шла крайне редко. Доверилась мне больше обычного. Я-то ожидал, что она начнет требовать и угрожать. С этим я справился бы. В некотором роде так было даже хуже. Совесть глодала меня изнутри. Я пообещал хранить все в тайне, но мне было противно хранить это в тайне от Мёрфи. Она не раз рисковала жизнью ради меня.
А впрочем, что изменится, если я ей скажу? Если дам ей информацию, до которой она рано или поздно все равно докопается?..
— Послушай, Мёрф. Я специально обещал этому клиенту не разглашать никакой информации. Но… если бы я мог говорить, я бы тебе посоветовал поинтересоваться через Интерпол убийством одного француза по фамилии Ларош.
Мёрфи моргнула и повернулась ко мне:
— Интерпол?
Я кивнул:
— Если бы я мог говорить.
— Идет, — сказала она. — Если бы ты мог говорить, ублюдок упрямый.
Уголок моего рта невольно приподнялся в ухмылке.
— А я пока посмотрю, не удастся ли разузнать чего про эту татуировку.
Она кивнула:
— Думаешь, мы имеем дело с очередным чернокнижником?
Я пожал плечами:
— Не исключено. Но если ты насылаешь на кого-либо хворь с помощью магии, это обыкновенно обставляется как смерть от естественных причин. А это месилово… Не знаю, не знаю. Скорее уж такого можно ожидать от демона.
— Настоящего демона? Как в «Экзорцисте»?
Я покачал головой:
— Те из Падших. Бывшие ангелы. Это не одно и то же.
— Почему?
— Ну, демоны — просто разумные существа родом откуда-то из Небывальщины. По большей части мир смертных их не интересует, да они его и не замечают почти. Те, кто проделывает такое, как правило, голодны — или из самых злобных, которых кто-либо призывает поработать громилой. Вроде той твари, что использовал Леонид Кравос.
Мёрфи поежилась:
— Да, помню. А что Падшие?
— Им-то как раз наш мир очень даже интересен. Но в отличие от обычных демонов они не вольны в своих действиях.
— А это еще почему?
Я пожал плечами:
— Зависит от того, с кем ты говоришь. Я слышал самые разные варианты — от теории магических резонансов до «такова Божья воля». В общем, Падший не смог бы сделать этого, если бы не получил разрешения.
— Верно. Интересно, кстати, много ли найдется людей, согласных разрешить, чтобы их сначала заразили, а потом замучили до смерти? — заметила Мёрфи.
— Угу. Вот именно.
Она тряхнула головой:
— Неделька обещает выдаться та еще. С полдюжины наемных убийц орудуют в городе. Городской морг работает с двойной нагрузкой. Мэрия требует от нас повышенной боевой готовности: из Европы или откуда-то там еще к нам ожидается важная шишка. А теперь вдобавок какой-то чумной монстр бросает неопознанные обезображенные трупы на обочине…
— За то они и платят тебе большие деньги, Мёрф.
Мёрфи фыркнула.
Вернулся Баттерс, и я откланялся — веки сделались слишком тяжелыми, да и тело начало болеть в таких местах, о существовании которых я раньше и не думал. Сон представлялся сейчас наилучшим выходом — столько всякого случилось, что самым разумным было бы сейчас отдохнуть, насколько это возможно, чтобы наутро быть готовым ко всему, — вот она, моя паранойя!
Я проделал весь извилистый путь к выходу — только чтобы обнаружить, что двери перегорожены каталкой с пациентом, подключенным к замысловатому медицинскому аппарату. Должно быть, его перевозили из палаты в палату. В общем, на улицу я попал через пустой кафетерий, расположенный недалеко от травмпункта.
Какой-то холодок коснулся моего загривка. Я застыл, оглядываясь, и потянулся за жезлом. Одновременно я обострил, как мог, свое магическое чутье, пытаясь определить источник тревоги.
Я не обнаружил ничего, да и ощущение тревоги миновало. Я двинулся по переулку к многоярусной стоянке, расположенной почти в квартале от больницы, стараясь на всякий случай смотреть во все стороны одновременно. Я обогнал маленького старика-бомжа, который медленно ковылял, опираясь на тяжелую деревянную трость. Чуть дальше топтался на обочине высокий чернокожий парень в ветхом пальто и замызганном костюме на пару размеров меньше, чем следовало бы; в руке у него поблескивала откупоренная бутылка водки. Он сердито покосился на меня, когда я проходил мимо. Ночной Чикаго…
Я уже миновал полпути, когда за спиной послышались шаги. Я приказал себе не дергаться раньше времени. В конце концов, может же это быть еще один перепуганный до паранойи, невыспавшийся консультант, которого выдернули посреди ночи в морг?
В самом деле, почему бы и нет?
Шаги становились все громче и неровнее. Я резко повернулся, вскидывая руку с зажатым в ней жезлом.
…И увидел медведя — здоровенного чертова гризли, который как раз опустился на все четыре и бросился в атаку. Мой жезл, готовый выплеснуть смертоносный заряд энергии, засиял, и в багровом свете я лучше разглядел преследовавшую меня тварь.
Никакой это был не медведь. Если только бывают медведи с шестью ногами, заверченными в спираль бараньими рогами на башке и двумя парами глаз — парой зеленых и еще одной, повыше, бледно-оранжевых. Если, конечно, бывают медведи, на лбу у которых светятся причудливые руны, а в пасти блестят влажной слизью два ряда острых акульих зубов.
Вся эта злобная махина весом в несколько сотен фунтов ринулась на меня, и я сделал единственное, что может сделать здравомыслящий чародей.
Я повернулся и бросился наутек.

Глава 6

Все-таки за несколько лет профессиональной работы чародеем я кое-чему научился. И в первую очередь — не ввязываться в драку, если ее затеяли плохие парни. Конечно, чародеи могут низвергать молнии с небес, разверзать землю под ногами у врагов, зашвыривать их ураганом в соседний часовой пояс, равно как сотворить миллион еще менее приятных вещей, — но только не в том случае, когда все это не заготовлено заранее.
И потом, физически мы не намного крепче обычных людей. Я хочу сказать, если какая-нибудь мерзкая тварюга оторвет мне голову с плеч, я умру. Конечно, справиться со мной не так-то просто, и это может дорого обойтись нападающему, однако мне доводилось несколько раз иметь дело с разными тварями, заранее подготовившимися ко встрече со мной, и особого удовольствия от этого я не получил.
Эта медведеподобная тварь, кем бы она, черт подери, ни была, преследовала меня. Значит, она сама выбрала время и место. Я мог бы остаться и отбиваться огнем, но в узком переулке эта скотина, сумей она вдруг защититься от моих разрядов, растерзала бы меня на части прежде, чем я попытался бы привести в действие план «Б». Поэтому я и пустился наутек.
И еще одну вещь я усвоил на опыте: страдающие одышкой чародеи бегают неважно. Поэтому я слежу за собой и по возможности тренируюсь. Я припустил со всех ног, только плащ за спиной хлопал.
Медведеподобная тварь зарычала. По топоту я понял, что она мало-помалу нагоняет меня. Впереди замаячил выход из переулка, и я прибавил скорости. Главное — оказаться на открытом пространстве, где есть куда уворачиваться и хорониться за разного рода преграды, там я смогу наконец открыть огонь.
Судя по всему, тварь тоже это сообразила, потому как испустила яростный вопль и прыгнула. Я оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть краем глаза, как она взвилась в воздух и летит прямо на меня. Я рухнул на бегу и перекатился по асфальту. Тварь пронеслась надо мной и приземлилась футах в двадцати впереди, у самого выхода из переулка. Мне ничего не оставалось, как вскочить и броситься бегом в обратном направлении. Страх и отчаяние добавили моим ногам скорости.
Прошло секунд десять, прежде чем тварь развернулась и пустилась в погоню. Я стиснул зубы. Я не мог бежать со спринтерской скоростью до бесконечности. Если только я не выдумаю что-нибудь еще, рано или поздно придется обернуться и принять бой.
Перепрыгивая через груду картонных коробок, я едва не затоптал высокого чернокожего парня — того, который уже попадался мне на дороге пару минут назад. Он охнул от неожиданности, и я чертыхнулся.
— Бегите! — рявкнул я, хватая его за руку. — Живо, живо!
Он глянул мне за спину, и глаза его расширились. Я обернулся — и тоже увидел две пары приближающихся глаз, после чего дернул парня, стаскивая его с места, и он, очнувшись, побежал рядом со мной.
Так мы бежали несколько секунд, пока не наткнулись на того бродягу, что продолжал ковылять по переулку, опираясь на трость. Старик поднял взгляд, и отсвет далеких уличных огней блеснул на его очках.
— Э! — выкрикнул я, хватая своего спутника за руку и толкая в направлении старика. — Уберите его отсюда. Бегите оба!
Я повернулся лицом к медведеподобной твари и поднял жезл. Потом усилием воли подкачал в него еще энергии, рявкнул: «Fuego!» — и разрядил струю огня.
Огонь ударил твари в грудь — она дернулась, отвернула морду в сторону и, вильнув, врезалась с разбега в мусорный контейнер.
— Надо же, — пробормотал я. — Сработало.
Я шагнул вперед и поднял жезл еще раз, надеясь испепелить гадину или, по крайней мере, прогнать ее к чертовой матери. Тварь зарычала, с неистовой злобой уставившись на меня обеими парами глаз.
И я заглянул в ее душу.
Когда чародей заглядывает кому-либо в глаза, он видит не только то, какого они цвета. Глаза — окна души. Когда я встречаюсь с кем-либо взглядом и смотрю чуть дольше или настойчивее, я заглядываю в эти окна. Встретившись взглядом с чародеем, вы не можете утаить от него свою истинную сущность. И он тоже не может утаить ее от вас. Вы оба видите друг друга насквозь с такой ясностью, что увиденное огненным клеймом отпечатывается в вашем сознании.
Заглянув в чью-то душу, вы уже никогда не забудете этого.
Как бы ни хотели забыть.
Я ощутил дрожь, головокружение и провалился в глаза медведеподобной твари. Светящиеся знаки на ее лбу превратились в серебряные руны размером с хорошее стадионное табло, сиявшее на склоне округлой скалы из темно-зеленого, с черными прожилками, мрамора. Я ожидал увидеть нечто чудовищное… впрочем, трудно давать оценку монстру по слизи на его чешуе. Однако вместо этого увидел человека среднего возраста, одетого в лохмотья. Длинные, прямые, чуть с проседью волосы падали ему на грудь. Он стоял, выгнувшись дугой от невыносимой боли, раскинув руки в стороны и широко расставив ноги. Я пригляделся к его рукам и увидел, почему он сохраняет такую неудобную позу.
Он был распят.
Спиной он прижимался к утесу прямо под светящейся надписью. Руки его были отведены назад под неестественным углом и по локоть уходили в черно-зеленый мрамор скалы. Ноги ниже колен тоже скрывались в толще камня. Он висел так, и вся тяжесть тела приходилась на ноги и плечи. Должно быть, это причиняло ему дикую боль.
Распятый человек рассмеялся мне в лицо, и глаза его блеснули безумным зеленым огнем.
— Можно подумать, это тебе поможет! — прокричал он. — Ничтожество! Ты ничтожество!
Голос его звенел от боли. Боль выгибала его тело судорогой, вспухала жилами на сведенных от усилия мускулах.
— Звезды и камни, — прошептал я. Обыкновенно у тварей вроде этого чудища душа отсутствует в принципе, так что и заглядывать некуда. А отсюда следовало, что это чудище при всей своей внешности все-таки смертное. И что оно, нет, он — человек. — Это еще, черт подери, что такое?
Человек снова закричал, на этот раз без слов, от ярости и боли. Я поднял руку и шагнул вперед, повинуясь инстинктивному порыву оказать несчастному помощь.
Я хотел было подойти ближе, но тут земля начала трястись. Поверхность скалы стала осыпаться, из трещин ударил оранжевый свет, и на меня глянула вторая пара глаз размером с туннель метро каждый. Я отступил на несколько шагов, и поверхность утеса снова выровнялась, оставив только два этих полных свирепого огня глаза.
Земля сотрясалась все сильнее, и голос — громче, чем из динамика на концерте «Металлики», — проревел:
— ПРОЧЬ!
Столько в нем было злости и ненависти, что эти слова ударили по барабанным перепонкам больнее, чем чудовищной силы звук. Голос отшвырнул меня назад от прикованного к скале мученика, и взгляды наши разомкнулись. Ментальная связь лопнула, как сухая макаронина-спагетти, и та же сила, что оттолкнула мой рассудок от его души, отшвырнула мое тело. Я взлетел в воздух и с треском врезался спиной в старый картонный ящик с пустыми бутылками. Кожаный плащ не подкачал: ни одного осколка не впилось мне в спину.
Секунду-другую я просто лежал на спине, оглушенный. Мысли роились безумным вихрем, совладать с которым у меня не было ни малейшей возможности. Я хлопал глазами, глядя на подсвеченные городскими огнями низкие облака, до тех пор, пока какой-то едва слышный голос в глубине сознания не принялся напоминать мне, что я все еще в опасности. Кое-как я поднялся на четвереньки — как раз в тот момент, когда медведеподобная тварь отшвырнула лапой мусорный контейнер и шагнула ко мне.
В голове у меня до сих пор звенело — сказывались последствия заглядывания в душу и психического натиска, оборвавшего связь. Я поднял жезл, собрал по крохам всю волю, что еще у меня осталась, и прохрипел слово, высвободившее заряд огня и пославшее его в тварь.
На сей раз чудище даже не замедлило движения. Пара оранжевых глаз вспыхнула ослепительным светом, и мой огонь, ударившись о невидимый барьер, разлетелся гроздью алых брызг. Тварь испустила скрежещущий рык и сделала еще шаг ко мне.
Я попытался встать, пошатнулся и упал у ног старого бомжа — тот стоял, опершись на свою трость, и смотрел на надвигающееся чудище, не делая попытки бежать. На этот раз я разглядел его лицо — восточное, с короткой седой бородкой, густыми седыми бровями; большие круглые очки придавали его глазам сходство с совиными.
— Бегите же, чтоб вас! — рявкнул я.
Я бы с удовольствием сам подал пример, но мой вестибулярный аппарат еще отказывался действовать нормально, и подняться с земли не получалось.
Старик даже не повернулся, чтобы бежать. Вместо этого он снял очки и сунул их мне в руку:
— Подержите, пожалуйста.
И с этими словами неторопливо шагнул, подняв трость, между мной и чудищем.
Тварь взревела, поднялась на дыбы, размахивая двумя передними парами ног, и ринулась на него. Я даже пошевелиться толком не мог, не то что помочь; все, что мне оставалось, — это только смотреть.
Старик сделал два легких танцующих шага вбок. Конец его трости метнулся вверх и с хрустом врезался твари в зубы. Из ее пасти градом полетели желтые осколки. Старик крутнулся на месте, ускользнув от зубов на какой-то дюйм, и чудище, злобно щелкая челюстями, повернулось за ним.
Старик чуть отодвинулся и, блеснув холодным металлом, выхватил из трости длинный клинок — настоящий японский меч-катану. Меч описал в воздухе сияющую дугу на уровне глаз чудища, однако оно успело пригнуться, так что клинок отсек всего лишь пару дюймов от кончика мохнатого уха.
Чудище закричало — как-то слишком громко для такой травмы, и визг этот казался почти человеческим. Оно отпрянуло, мотая головой и разбрызгивая кровь из раненого уха.
Тут до меня дошли три обстоятельства.
Первое — то, что тварь больше не обращает на меня никакого внимания. Ура-ура-ура. Голова у меня до сих пор шла кругом, и если бы тварь переключилась вдруг на меня, сомневаюсь, что смог бы что-либо с этим поделать.
Второе — то, что меч старика вовсе не отражал свет. Он излучал его сам. Покрытое водяными разводами лезвие сияло ровным серебристым пламенем, которое понемногу разгоралось все ярче.
И наконец, третье — даже на расстоянии нескольких ярдов я ощущал исходившую от меча энергию. Она гудела от ровной уверенной мощи — негромкой, но неколебимой, как сама земля.
За свою жизнь я видел только один такой меч.
Однако знал, что в мире имеется еще пара-тройка подобных.
— Эй! — крикнул маленький старик с отчетливым азиатским акцентом. — Урсиэль! Отпусти его! У тебя нет власти здесь!
Медведеподобное чудище — насколько я понял, это его звали Урсиэль — устремило взгляд четырех своих светящихся глаз на старика и отреагировало так, что дрожь пробрала меня еще сильнее. Оно заговорило. Голос у него оказался негромкий, даже мелодичный, что плоховато вязалось с медвежьей челюстью и акульими зубами.
— Широ. Посмотри на себя, глупец. Ты стар. Ты был в расцвете своих сил в нашу прошлую встречу. Теперь тебе меня не победить.
Широ сощурился, держа в правой руке наготове меч, а в левой — деревянные ножны-трость:
— Ты здесь, чтобы говорить?
Урсиэль чуть склонил голову набок:
— Нет. Конечно нет.
Он резко повернулся, разинул пасть и бросился на меня. И сразу же ветхое пальто, развернувшись в воздухе наподобие рыболовной сети, накрыло его морду, зацепившись за бараньи рога. Урсиэль раздраженно взревел и двумя лапами сорвал его с головы.
Пока он был занят этим, чернокожий парень шагнул между ним и мной. Я остолбенело смотрел, как он выхватывает из висевших на поясе ножен тяжелую саблю. От нее исходила та же вибрирующая энергия, что и от катаны Широ, только частота казалась немного другой. Лезвие засветилось серебристым сиянием, и за спиной у демона отозвался такой же серебристой вспышкой клинок Широ. Молодой незнакомец оглянулся на меня, и я мельком увидел напряженный взгляд его темных глаз, прежде чем он снова повернулся к демону.
— Урсиэль, — произнес он сочным басом, в котором угадывался характерный русский акцент, — отпусти его. У тебя нет власти здесь.
Урсиэль зашипел, и на мгновение оранжевые глаза его вспыхнули ярче.
— Саня! Изменник! Уж не думаешь ли ты, что любой из наших убоится даже одного из троих — в твоих-то жалких руках? Что ж, пусть будет так. Я уберу вас всех.
Саня сделал левой рукой издевательски приглашающий жест, но промолчал.
Урсиэль взревел и ринулся на Саню. Тот быстро взмахнул саблей и глубоко рассек чудищу плечо. Тело демона обрушилось на Саню, но тот, напрягшись, устоял и отшвырнул его прочь от меня.
Широ испустил звонкий крик, какого я никак не ожидал от столь маленького старикашки, и Урсиэль откликнулся злобным голосом, барахтаясь на асфальте. Саня тоже выкрикнул что-то, наверное по-русски, и ринулся вперед, стиснув рукоять сабли обеими руками. Острие сабли снова вонзилось в плоть демона, и Саня налег на нее всем своим весом, опрокинув демона на спину.
Наверное, он слишком увлекся атакой. Одна из лапищ Урсиэля с размаху ударила его в плечо, я услышал хруст ломающейся кости. Удар отбросил юношу от демона; он покатился по асфальту и врезался в стену, коротко вскрикнув от боли.
Урсиэль поднялся на ноги, зубами выдернул саблю из тела, мотнул мордой, отшвыривая клинок в сторону, и двинулся на Саню. Однако седобородый старик напал на него сбоку, отогнав от раненого товарища и, кстати, от меня. Несколько секунд старик и демон кружили на месте. Потом Урсиэль, выставив когти, бросился в атаку.
Старик увернулся от демона, а его меч оставил на лапе чудовища глубокий порез. Еще дважды он поражал Урсиэля, но, хотя тот каждый раз взвывал от боли и ярости, раны, похоже, только добавляли ему злобы, тогда как старик начинал задыхаться.
— Возраст, — мягко прошелестел голос Урсиэля в самый разгар схватки. — Смерть твоя идет, старик. Она уже держит твое сердце в своей руке. Так что жизни твоей теперь цена — пустяк.
— Отпусти его, — прохрипел старик.
Урсиэль снова рассмеялся, и на этот раз уже зеленая пара глаз вспыхнула зловещим светом.
— Глупый святоша, — произнес голос, в котором не осталось больше ни мелодичности, ни обаяния, а рык искажал слова. — Что ж, пришло время умирать, как умер тот египтянин.
Выражение лица Широ тоже изменилось — вместо свирепой решимости на нем обозначилось что-то, напоминающее печальную уверенность. Задыхаясь, он повернулся лицом к демону и, помедлив, кивнул:
— Что ж, пусть будет так.
Демон шагнул вперед, и старик попятился, медленно отступая к углу переулка. Впрочем, он отбивался более или менее успешно — пока одна из лап чудища не перехватила его меч у самой рукояти и не отбросила его в сторону. Старик охнул и прислонился спиной к стене, задыхаясь и прижимая руку к груди.
— Вот все и кончается, Рыцарь, — промурлыкал Урсиэль своим нежным голосом.
— Хаи, — негромко согласился старик.
Он поднял взгляд на площадку пожарной лестницы, нависшую над ним футах в десяти от земли.
Чья-то темная фигура перемахнула через перила площадки. Блеснула сталь, и я ощутил почти неслышное гудение энергии и услышал свист разрубающей воздух стали. Похожая на тень фигура мягко приземлилась на асфальт рядом с демоном.
Урсиэль дернулся, и тело его застыло. Что-то стукнуло о землю.
А потом его туша медленно завалилась набок. Рогатая голова осталась лежать на асфальте, свет в четырех глазах медленно погас.
Третий Рыцарь поднялся и отошел от трупа демона. Высокий, широкоплечий, с коротко остриженными, начинавшими седеть волосами, Майкл Карпентер стряхнул капли крови с клинка и сунул свой тяжелый меч Амораккиус в ножны на поясе. Потом посмотрел на лежавшего на земле демона и покачал головой.
Широ выпрямился и подошел к Майклу; дыхание его оставалось немного учащенным, но выровнялось. Он сжал плечо рослого Рыцаря.
— Это необходимо было сделать, — произнес он.
Майкл кивнул. Маленький Рыцарь поднял свой меч, вытер клинок и убрал в деревянные ножны.
Чуть в стороне поднялся с земли третий Рыцарь, молодой русский. Одна рука его свисала плетью, но он с улыбкой протянул мне другую. Я с благодарностью принял ее и встал, пошатываясь.
— Вы как, ничего? — негромко спросил он.
— Так, тряхнуло немного, — отозвался я.
Голова еще кружилась.
Он критически вскинул бровь, пожал плечами и пошел подбирать с мостовой свою саблю.
Эффект от контакта с душой демона начал наконец ослабевать, потрясение сменялось ужасом. Я не остерегся, как стоило бы. Один из нехороших парней застал меня врасплох, и без постороннего вмешательства я бы ни за что не выкарабкался. И боюсь, смерть моя вряд ли стала бы быстрой и лишенной мучений. Не объявись на поле боя Майкл и двое его спутников, этот демон… как его… Урсиэль не спеша разодрал бы меня на кусочки, а я бы, черт подери, и поделать с этим ничего не мог.
Я ни разу еще не встречал психического присутствия такой интенсивности, как в тот момент, когда стоял перед этим каменным утесом. Во всяком случае, так близко — ни разу. Первый мой выстрел застал его врасплох, но ко второму он уже подготовился и отмахнулся от магического огня, как от докучливой мошки. Кем бы ни был этот Урсиэль, он орудовал на качественно ином уровне, нежели обычная потусторонняя шпана или смертный чародей вроде меня. Моя психическая защита не так уж плоха, но он сокрушил ее, как бульдозер банку из-под пива. Это пугало больше всего — до медвежьей болезни пугало. Не раз и не два мне доводилось мериться психической силой с разными нехорошими парнями, и при этом я не ощущал себя таким беспомощным. Ну, не то чтобы я не знал, что на свете много всякого сильнее меня, но все же…
Но никто из этих многих всяких не набрасывался на меня до сих пор в темном переулке.
Меня затрясло. Пришлось прислониться к стене, пока в голове немного не прояснилось. Только потом я на ватных ногах поковылял к Майклу. С кожаной куртки сыпались на асфальт бутылочные осколки.
Майкл повернулся ко мне.
— Гарри, — только и сказал он.
— Не то чтобы я не рад был видеть вас, — прохрипел я. — Но вы никак не могли спрыгнуть и снести этой гадине башку на пару минут раньше?
Обыкновенно Майкл ничего не имел против доброй шутки. Сейчас он даже не улыбнулся:
— Нет. Мне очень жаль.
Я нахмурился:
— Как вы меня нашли? Откуда вообще знали о засаде?
— Добрый совет.
Это могло означать что угодно — от моей машины на стоянке до хора ангелов с небес. Рыцари Креста, похоже, всегда оказываются там, где без их помощи дело швах. Иногда совпадения кажутся совсем уже невероятными — и все же вот они, в нужное время, в нужном месте. Даже не уверен, что хочу знать, как им это удается. Я мотнул головой в сторону валявшихся на земле останков:
— Что это, черт подери, за штука такая была?
— Это не штука, Гарри, — серьезно ответил Майкл.
Он все не отводил взгляда от останков демона. Не прошло и секунды, как они вдруг замерцали и начали менять очертания. Еще несколько мгновений — и вместо мохнатого шестиногого чудища на асфальте перед нами лежал человек, которого я увидел, заглянув демону в душу: худой, седеющий, одетый в лохмотья. С той лишь разницей, что тогда, заглянув в душу, я видел его голову на плечах, а не лежавшей на мостовой в трех футах от тела. Никогда не думал, что отсеченная голова может хранить на лице выражение, но эта хранила. На лице застыл панический ужас; рот отворился в безмолвном вопле. Знаки, горевшие тогда на скале, виднелись теперь на лбу уродливыми темными шрамами.
Последовала оранжево-красная вспышка, знаки исчезли, и маленькая, с двадцать пять центов, серебряная монетка покатилась по асфальту от головы и замерла, стукнувшись о мой башмак. Еще секунда — и тело с негромким шипением, похожим на вздох, начало растекаться по асфальту черно-зеленой слизью. Вскоре от него не осталось ничего, кроме висевшей в воздухе вони и лужицы противной липкой жижи.
— Ну ладно, — буркнул я, глядя вниз и стараясь дрожать не слишком сильно. — С меня на сегодня страстей хватит. Еду домой и ложусь спать.
Я наклонился подобрать монетку, пока ее не залило слизью.
— Нет. — Старик хлопнул меня по руке своей тростью.
Получилось больно. Я отдернул руку и затряс в воздухе пальцами:
— Звезды и камни, Майкл, кто этот парень?
Майкл достал из кармана лоскут белой ткани и развернул его:
— Широ Йошимо. Он был моим наставником, когда я сделался Рыцарем Креста.
Старик что-то проворчал.
Я кивнул в сторону раненого:
— А с ним что?
Старик принялся осматривать руку русского, а тот тем временем разглядывал меня — с головы до пят, без малейших признаков одобрения или сочувствия.
— Саня, — хмуро представился он.
— Почти новичок в нашем ордене, — добавил Майкл.
Он встряхнул лоскут, на котором обнаружились вышитые серебром две пары крестов, затем опустился на колени, осторожно подобрал им монету и, перевернув ее, завернул в ткань.
Все же я успел разглядеть ее. На одной стороне красовался чей-то древний портрет — мужской профиль. Рисунка на другой стороне я не разобрал из-за темного потека в форме руны — той самой, что горела на лбу демона.
— Что это? — поинтересовался я.
— Широ тебя защищал, — произнес Майкл вместо ответа и покосился на стоявшего рядом с Саней Широ. — Как он?
— Рука сломана, — сообщил старик. — Нам лучше уходить.
— Вам стоило бы пойти с нами, Гарри, — сказал Майкл. — Отец Фортхилл найдет для вас какую-нибудь раскладушку.
— Эй, — возмутился я. — Вы ведь мне не ответили. Что это было?
Майкл хмуро покосился на меня:
— Долго рассказывать, а время дорого.
Я скрестил руки на груди:
— Время подождет. С места не двинусь, пока не буду знать, что, черт возьми, происходит.
Маленький старый Рыцарь фыркнул.
— Ад, — сказал он. — Вот что творится. — Он протянул мне руку ладонью вверх. — Будьте добры, верните, пожалуйста.
Секунду-другую я тупо смотрел на него, пока не вспомнил про очки. Я протянул их, и старик надел очки, снова сделавшись похожим на сову.
— Погодите-ка, — окликнул я Майкла. — Эта тварь — один из Падших?
Майкл кивнул, и у меня по спине пробежал холодок.
— Но этого не может быть, — пробормотал я. — Падшие не могут делать… такого. — Я махнул рукой в сторону растекшейся слизи. — Им это не позволено.
— Некоторые могут, — негромко произнес Майкл. — Пожалуйста, поверьте. Вам грозит большая опасность. Мне известно, что́ вы сейчас ищете и по чьей просьбе. Они это тоже знают.
Широ доковылял до угла и огляделся по сторонам:
— Майкл, пора уходить.
— Если он не идет, значит не идет, — буркнул Саня.
Он испепелил меня взглядом и, повернувшись, зашагал за Широ.
— Майкл… — начал было я.
— Послушайте, — отрезал Майкл, держа в руке завернутую в тряпицу монету, — там, откуда пришел этот, Гарри, их гораздо больше. Двадцать девять еще осталось. И мы полагаем, что они охотятся за вами.

Глава 7

Следуя за белым Майкловым пикапом, я подъехал на своем «Голубом жучке» к собору Святой Марии Всех Ангелов. Это большая, очень большая церковь, этакая местная достопримечательность. Если вы поклонник готической архитектуры, вы найдете ее здесь в достатке. Мы припарковались позади собора и подошли к черному ходу — простой дубовой двери, обрамленной заботливо ухоженными вьющимися розами.
Майкл постучал, внутри залязгало множество отодвигаемых засовов, и дверь отворилась.
Дверь открыл сам отец Энтони Фортхилл. Лет ему было под шестьдесят, он начинал лысеть, но в общем возраст ему шел. Он был одет в черные тренировочные штаны и черную рубашку с накрахмаленной белой «колораткой». Ростом он был повыше, чем Широ, но все равно ниже всех остальных; его взгляд из-под очков показался мне беспокойным.
— Удачно? — спросил он у Майкла.
— Отчасти, — ответил Майкл и протянул тряпичный сверток. — Спрячьте это в ларец, будьте добры. И нам нужно наложить шину.
Фортхилл поморщился, потом взял сверток с тем почтением, с каким обычно обращаются со взрывчаткой или смертельно опасными вирусами.
— Сейчас. Добрый вечер, мистер Дрезден. Заходите, заходите.
— Святой отец, — отозвался я, — рад видеть вас… хотя время вроде как ближе к утру.
Фортхилл честно попытался улыбнуться мне, потом повернулся и скрылся в глубине коридора. Майкл провел нас вверх по лестнице, в кладовую, где половина ящиков была сдвинута к стенам, закрывая окна, чтобы освободить место для нескольких раскладушек. Пара разномастных керосиновых ламп заливала помещение неярким золотистым светом.
— Пойду принесу еды и питья, — объявил вполголоса Майкл, не отходя от двери. — И мне нужно позвонить Черити. Саня, ты бы лучше посидел спокойно, пока мы не займемся твоей рукой.
— Я в норме, — заявил Саня. — Могу помочь с едой.
— Сядь, парень, — негромко фыркнул Широ и подошел к Майклу. — Ступай позвони жене. Я займусь остальным.
Они вышли вдвоем, и голоса их стихли в коридоре.
С полминуты Саня угрюмо смотрел на дверь, потом опустился на раскладушку.
— Я так понял, вы используете силы магии, да?
Я скрестил руки и прислонился к стене.
— А что, так заметно?
Он блеснул белыми зубами:
— Вы давно в викканцах?
— Где-где?
— В язычниках. В колдунах.
— Я не колдун, — возразил я, косясь на дверь. — Я чародей.
Саня нахмурился:
— А что, есть разница?
— Чародей начинается с буквы «Ч».
Он непонимающе нахмурился.
— Никто не хочет меня понять, — буркнул я. — Викка — это религия. Ну, менее определенная, чем большинство других, но все-таки религия.
— И что?
— А я по части религии не слишком. Конечно, я занимаюсь магией, но это скорее похоже… на работу механика, что ли. Или инженера. Существуют силы, действующие тем или иным определенным образом. Если ты знаешь, что делаешь, их можно заставить работать на тебя, и для этого вовсе не требуется ни богов, ни богинь, ни вообще кого-либо еще.
На лице Сани отразилось удивление.
— Значит, вы неверующий?
— Я не хочу обременять любую мало-мальски достойную систему вероисповедания, принимая в ней участие.
Несколько секунд высокий русский молча смотрел на меня, потом медленно кивнул:
— Вот и я так же.
Я невольно вскинул брови:
— Это вы так шутите, да?
Он покачал головой:
— Никаких шуток. Я с детства воспитан атеистом.
— Да вы меня разыгрываете! Вы ведь Рыцарь Креста.
— Да, — по-русски произнес он.
— Но если не вера, что тогда заставляет вас рисковать жизнью ради других?
— То, что это необходимо делать, — без колебаний ответил он. — Благополучие людей стоит того, чтобы кто-то становился на пути зла. Кто-то должен принести обет мужества, посвятив свою жизнь тому, чтобы защищать общество.
— Минуточку, — не выдержал я. — Вы хотите сказать, что стали Рыцарем Креста, потому что вы коммунист?
Саня брезгливо поморщился:
— Не коммунист. Троцкист. Это далеко не одно и то же.
Я удержался-таки от смеха, хотя это и далось мне нелегко.
— Откуда у вас сабля?
Он положил здоровую руку на рукоять сабли, лежавшей рядом с ним на раскладушке:
— Эспераккиус. Ее мне дал Майкл.
— Когда это Майкл успел побывать в России?
— Не этот Майкл, — пояснил Саня и ткнул пальцем вверх. — Тот Майкл. Михаил.
Теперь уже я остолбенело смотрел на него, беззвучно, как рыба, разевая рот.
— Значит, — вымолвил я наконец, — архангел вручил вам священный меч, дал наказ биться с силами зла, и все же вы каким-то образом остаетесь атеистом. Ведь так вас надо понимать?
Саня снова насупился.
— Вас-то самого это не шокирует? — осведомился я.
Взгляд его помрачнел еще пуще, но он сделал глубокий вдох и кивнул:
— Возможно, меня следует отнести к агностикам.
— К агностикам?
— К тем, кто не относит себя к конкретной вере в божественную силу, — пояснил он.
— Я знаю, что означает это слово, — кивнул я. — Только я как-то плохо понимаю, с какого бока это понятие применимо к вам. Кто-кто, а вы-то лично повстречали не одну божественную силу. Черт, да одна из них не более чем полчаса назад сломала вам руку!
— Мало ли что может сломать руку? Разве вы сами не сказали, что вам не нужно богов или богинь, чтобы верить в сверхъестественное?
— Сказал. Но я и не агностик. Так, беспартийный. Теологическая Швейцария — вот моя позиция.
— Семантика, — буркнул Саня. — Я не понимаю вашей позиции.
Я тоже сделал глубокий вдох, унимая рвущееся из меня не совсем пристойное хихиканье.
— Саня, вся моя позиция заключается в том, что я плохо понимаю, кем надо быть, чтобы с учетом того, что вы видели, продолжать утверждать, будто вы до сих пор не уверены в существовании Бога.
— А вот и не обязательно, — заявил он, задрав подбородок. — Может, я просто сошел с ума и все это — галлюцинации.
Вот тут уже я заржал. Я был бы рад удержаться, но не получалось. Я слишком устал и слишком много пережил за этот день, чтобы сдерживаться. Я ржал, как жеребец, а Саня сидел на своей раскладушке и хмуро смотрел на меня, баюкая свою раненую руку.
Наконец в дверях возник Широ с подносом сэндвичей и разных изысканных плодов. Он сощурился из-под очков на Саню, потом на меня и сказал что-то Сане — наверное, по-русски. Молодой Рыцарь насупился еще сильнее, но кивнул, поднялся и, захватив с подноса пару сэндвичей, вышел.
Широ подождал, пока дверь за ним закроется, а потом поставил поднос на журнальный столик. При виде сэндвичей мой желудок почти обезумел. У меня такое бывает — от усталости в сочетании со страхом. Широ приглашающе махнул рукой в сторону подноса и подвинул к столику пару складных стульев. Я сел и ухватил первый подвернувшийся под руку сэндвич. Сыр и индейка. Райское наслаждение.
Старый Рыцарь тоже выбрал себе сэндвич и принялся за еду, похоже, с неменьшим аппетитом. Некоторое время мы жевали молча.
— Саня делился с вами своей верой, — сказал он наконец.
Уголки губ снова невольно поползли вверх.
— Угу.
Широ довольно фыркнул:
— Саня хороший человек.
— Я только не могу взять в толк, почему его завербовали в Рыцари Креста.
Широ помолчал немного, жуя и глядя на меня сквозь очки.
— Люди видят лица, — сказал он. — Видят кожу. Флаги. Членские списки. Досье. — Он откусил еще большой кусок и прожевал. — Бог видит сердца.
— Как скажете, — кивнул я.
Он не ответил. Только дождавшись, когда я разделаюсь с сэндвичем, Широ заговорил снова:
— Вы ищете плащаницу.
— Это строго конфиденциально, — сказал я.
— Как скажете, — отозвался он моими же словами, и морщинки возле уголков его глаз сделались глубже. — Почему?
— Что — почему?
— Почему вы ищете ее?
— Если это так — а я не говорю, что это так, — то я делаю это потому, что меня наняли искать ее.
— Это ваша работа, — сказал он.
— Угу.
— Вы делаете это за деньги, — продолжал он.
— Угу.
— Гм… — Он поправил очки мизинцем. — Значит, вы любите деньги, мистер Дрезден?
Я взял с подноса бумажную салфетку и вытер губы.
— Одно время я считал, что да, люблю. Но теперь понимаю, что это простая зависимость.
Широ неожиданно громко расхохотался и встал со стула.
— Сэндвичи ничего?
— Супер.
Спустя несколько минут вернулся Майкл; лицо его выглядело озабоченным. Часов я в комнате не нашел, но время наверняка было далеко за полночь. Я решил, что, доведись мне звонить Черити Карпентер в такой час, я бы тоже нервничал по поводу этого разговора. Когда дело касалось безопасности мужа, она превращалась в разъяренную тигрицу — особенно если слышала, что не обошлось без моего присутствия. Ну, надо признать, всякий раз, когда мы с Майклом работали вместе, ему изрядно доставалось, и все равно мне кажется, что она ко мне несправедлива. Не нарочно же я подвергал его опасности…
— Черити недовольна? — поинтересовался я.
Майкл мотнул головой:
— Так, беспокоится. Сэндвич хоть один остался?
Осталось два. Майкл взял один, а я — второй, чтобы составить ему компанию. Пока мы ели, Широ достал свой меч, набор для ухода и принялся протирать клинок мягкой тканью, смазывая его при этом каким-то маслом.
— Гарри, — произнес наконец Майкл, — мне нужно попросить вас кое о чем. Это нелегко. И это из тех вещей, о которых при нормальных обстоятельствах я бы даже не заикнулся.
— Валяйте, — буркнул я с набитым ртом.
Поверьте, я говорил это совершенно искренне. Майкл не раз и не два рисковал ради меня жизнью. Вся его семья во время нашей последней с ним работы оказалась под угрозой — в общем, я знал его достаточно хорошо, чтобы не ожидать от него каких-то неразумных просьб.
— Просто скажите, что нужно, — предложил я. — Я же у вас в долгу.
Майкл кивнул. Потом посмотрел на меня в упор:
— Не лезьте в это дело, Гарри. Лучше всего было бы вам на несколько дней уехать. Или посидеть дома. Только прошу вас, держитесь подальше от этой истории.
Я, оглушенный, уставился на него:
— Вы хотите сказать, вам не нужна моя помощь?
— Я беспокоюсь за вас, — сказал Майкл. — Вам угрожает очень серьезная опасность.
— Вы шутите, — не сдавался я. — Майкл, я ведь знаю, когда и как беречь себя. Уж вы-то могли бы это понимать.
— Как беречь себя? — переспросил Майкл. — Так, как вы берегли нынче ночью? Гарри, если бы нас там не оказалось…
— И что? — огрызнулся я. — Ну, убили бы меня. Можно подумать, этого не произойдет рано или поздно. Мной интересуется столько нехороших парней — в конце концов одному из них да повезет. Ничего нового.
— Вы не понимаете, — настаивал Майкл.
— Все я прекрасно понимаю, — буркнул я. — Чудо-юдо, которого не взяли сниматься во второсортном ужастике, пыталось меня укокошить. Такое уже бывало и, возможно, будет еще не раз.
— Урсиэль, — негромко произнес Широ, не отрываясь от своего меча, — явился не затем, чтобы убить вас, мистер Дрезден.
Снова наступила несколько напряженная тишина, в которой я обдумал эти слова. Негромко шипела лампа да шуршал тканью по стали Широ.
Наконец я заглянул в лицо Майклу:
— Но кой черт он тогда там делал? Я готов был побиться об заклад, что это демон, но это оказалась лишь видимость. Там, внутри, был смертный. Кто он такой?
Взгляд Майкла не дрогнул.
— Его звали Расмуссен. Урсиэль одолел его в сорок девятом, на пути в Калифорнию.
— Я видел его, Майкл. Заглянул ему в глаза.
Майкл чуть поморщился:
— Я не знал.
— Он был узником в собственной душе, Майкл. Что-то удерживало его. Что-то огромное. Урсиэль, наверное. Он один из Падших, да?
Майкл кивнул.
— Но как, черт подери, такое могло случиться? Мне казалось, Падшим не позволено действовать против чьей-то воли.
— Не позволено, — кивнул Майкл. — Но им позволено искушать. И динарианцам есть что предложить — куда больше, чем большинству других.
— Динарианцам? — переспросил я.
— Ордену Темного Динария, — ответил Майкл. — В этом деле они увидели благоприятную для себя возможность — шанс натворить побольше зла.
— Серебряные монеты. — Я зябко втянул в себя воздух. — Вроде той, которую вы подобрали освященным платком. Тридцать сребреников, да?
Он кивнул:
— Тот, кто дотронется до монеты, испорчен заключенным в нее Падшим. Его искушают. Ему даруют силу. Падший все сильнее подчиняет смертного своей воле. Не понуждая — только предлагая. И так до тех пор, пока…
— Пока тварь не завладевает им полностью, — договорил я.
Майкл снова кивнул:
— Как это случилось с Расмуссеном. Мы пытались помогать им. Порой человек понимает, что происходит. Пытается бежать из-под их влияния. Когда мы встречаемся с ними — пытаемся прогнать демона. Дать человеку шанс бежать.
— Вот, значит, почему вы говорили с ним. До тех пор, пока у него не изменился голос. Но Расмуссен ведь не хотел освободиться — не так ли?
Я покачал головой:
— Хотите — верьте, хотите — нет, Майкл, но меня ведь искушали раз или два. Я как-нибудь справлюсь.
— Нет, — сказал Майкл. — Не справитесь. Редкий смертный устоит перед динарианцами. Падшие знают наши слабые места. Наши помыслы. Умеют подкопаться. Даже будучи предупрежденными, и мужчины и женщины тысячелетиями становятся их жертвами.
— Я же сказал, справлюсь, — буркнул я.
— Гордыня превыше рассудка, — фыркнул Широ.
Я кисло покосился на него.
— Гарри, пожалуйста, — не сдавался Майкл, подавшись вперед. — Я знаю, вам изрядно досталось в жизни. Вы хороший человек. Но вы уязвимы, как любой другой. Этим врагам вы нужны не мертвым. — Он опустил взгляд на свои руки. — Им нужны вы.
Не буду врать: это меня напугало. Еще как напугало. Может, потому еще, что это так заметно тревожило Майкла, а потревожить Майкла очень и очень непросто. А может, потому, что я видел Расмуссена и вид его теперь всегда останется со мной — попавшего в капкан, хохочущего как безумный.
А может, потому, что какая-то часть меня уже прикидывала, трудно ли придумать способ использовать власть, которую наверняка предлагает эта монетка. Если она превратила какого-то случайного придурка в боевую машину, совладать с которой, да и то с трудом, смогли лишь три Рыцаря Креста, что же с ее помощью мог бы сделать профессионал вроде меня?
Замочить герцога Паоло Ортегу, к чертовой матери. Это уж точно.
Я зажмурился и снова открыл глаза. Майкл смотрел на меня с болью, и я понимал, что он догадывается о моих мыслях. Я снова зажмурился, на этот раз от стыда.
— Вам грозит опасность, Гарри, — повторил Майкл. — Оставьте это дело.
— Если это и впрямь так опасно, — возразил я, — с какой тогда стати отец Винсент меня нанял?
— Фортхилл просил его не делать этого, — ответил Майкл. — Отец Винсент… разошелся с Фортхиллом во мнениях относительно того, как справляться со сверхъестественными делами.
Я поднялся:
— Майкл, я устал. Нет, правда, устал как собака.
— Гарри, — укоризненно произнес Майкл.
— Как собака, — повторил я. — Как последняя чертова собака. — Я шагнул к двери. — Я еду домой спать. Я подумаю об этом.
Майкл встал, и Широ тоже — оба стояли теперь и смотрели на меня.
— Гарри, — повторил Майкл, — вы мой друг. Вы спасали мне жизнь. Я назвал в вашу честь сына. Но прошу вас, держитесь подальше от этого дела. Ради меня, если не хотите ради себя.
— А если нет? — поинтересовался я.
— Тогда мне придется спасать вас от себя. Ради бога, Гарри, не доводите до этого.
Я повернулся и вышел, не попрощавшись.
Итак, в этом углу ринга — пропавшая плащаница (одна штука), один умерший совершенно непонятной, но от этого не менее мучительной смертью, один исполненный решимости, смертельно опасный вампирский нобль, три святых Рыцаря, двадцать девять падших ангелов и куропатка на грушевом дереве.
А в противоположном углу — один смертельно усталый, покрытый синяками и низкооплачиваемый профессиональный чародей, которому угрожают его же союзники и которого, похоже, вот-вот отправит в отставку бывшая подружка, променявшая его на Джона Кью Бубубу.
Да уж.
Нет, точно пора спать.

Глава 8

Всю дорогу домой я был несколько взвинчен и пребывал в расстроенных чувствах, на что мотор «жучка» отзывался лязгом и чиханием. Когда я выключил наконец зажигание, выбрался из машины и запер дверцу, Мистер ждал меня на верхней ступеньке лестницы и приветствовал своим требовательным мявом. Хоть я и держал наготове жезл и браслет-оберег на случай, если какие-нибудь киношные злодеи ошиваются поблизости с пистолетами, на которые навинчены глушители, засады сверхъестественных сил я не опасался. Мистер всегда поднимает дикий шум, если чувствует потустороннюю угрозу, на которую у него отменный нюх.
Это лишь доказывает, насколько у моего кота больше здравого смысла по сравнению со мной.
Мистер приветственно двинул меня плечом под колени, не сбросив, однако, при этом с лестницы. Не теряя времени, я отпер дверь, вошел и задвинул за собой все засовы.
Я зажег свечу, наполнил Мистеровы миски кошачьим кормом и свежей водой, а затем пару минут просто ходил по комнате туда-сюда. Покосившись на кровать, я отверг идею лечь как совершенно лишенную смысла. Как бы сильно ни устал, я был слишком взвинчен, чтобы спать. Что ни говори, я уже по самое «не хочу» увяз в болоте с аллигаторами и продолжал быстро погружаться.
— Ну что ж, Гарри, — пробормотал я. — Раз так, вполне можно и поработать немного.
Я снял с крючка тяжелый теплый халат, сдвинул в сторону один из ковров в центре комнаты и откинул люк, ведущий в подвал. По раздвижной стремянке, хлопая подолом халата по ступенькам, я спустился в сырое каменное помещение, в котором оборудовал свою лабораторию.
Первым делом я зажег свечи. Обстановка моей лаборатории может показаться неподготовленному зрителю несколько сумасшедшей, что неудивительно, поскольку она отображает состояние моей головы: захламленное, беспорядочное, но в целом вполне работоспособное. Помещение невелико. Вдоль трех стен выстроились буквой «П» рабочие столы, а четвертый стол расположен в центре этого «П». Стены над столами сплошь увешаны дешевыми металлическими стеллажами. И столы, и полки на стеллажах уставлены самыми разнообразными магическими ингредиентами, а также тем хозяйственным хламом, который в более уважающих себя домах обыкновенно скапливается в большом кухонном шкафу. В общем, на полках у меня в лаборатории можно найти книги, блокноты, дневники наблюдений и прочие бумажки, контейнеры и коробки, шкатулки с травами, кореньями и такими экзотическими продуктами, как, скажем, бутылка змеиного шипения или пузырек экстракта расторопши.
Участок пола в дальнем конце помещения странным образом совершенно чист и свободен от хлама. Здесь находится замурованное в бетонный пол медное кольцо — мой магический круг. Опыт научил меня, что никогда не знаешь заранее, в какой момент понадобится укрыться в нем от потустороннего нападения — или, наоборот, использовать его по более привычному назначению: удерживать во временном плену какого-либо обитателя Небывальщины.
На одной полке, правда, хлама заметно меньше, чем на остальных. По ее краям стоят два канделябра, форма которых уже почти не угадывается под слоями разноцветного воска, так что они гораздо больше напоминают теперь этакие восковые Везувии. Остальную часть полки занимают книги — преимущественно сентиментальные, в бумажных обложках, а также женские побрякушки. В самом центре полки красуется пожелтевший от времени человеческий череп.
Я взял со стола шариковую ручку и постучал ею по полке:
— Боб. Эй, Боб, проснись. Надо поработать.
В темных провалах глазниц черепа зажглись два оранжево-золотых огонька. По мере того как я обходил комнату, зажигая свечи и керосиновую лампу, они тоже делались ярче. Череп негромко полязгал челюстью.
— До рассвета всего ничего, — произнес он, — а ты собираешься браться за работу? Какого черта?
Я принялся доставать с полок и ставить на стол ступки, пузырьки, не забыв прихватить маленькую спиртовку.
— Новые неприятности, — буркнул я. — День вчера выдался просто адский какой-то.
Я поведал Бобу-Черепу о происшествии в телестудии, о вампирском вызове, о покушении, пропавшей плащанице и трупе человека, погибшего от всех хворей мира.
— Ух ты, — заметил Боб. — Ты ведь ничего никогда не делаешь вполсилы, правда, Гарри?
— Боб, твое дело — советовать; критиковать будешь позже. Мне нужно разобраться в происходящем и забабахать парочку эликсиров, а от тебя мне потребуется помощь в этом деле.
— Идет, — согласился Боб. — С чего хочешь начать?
— С Ортеги. Где у меня копия Установлений?
— В картонной коробке, — ответил Боб. — Третья полка, нижний ряд, за банками с рассолом.
Я нашел коробку и принялся рыться в ней, пока не нашел пергаментный свиток, перевязанный белой ленточкой. Развернув его, я вчитался в выцветшие строки, написанные от руки каллиграфическим почерком. Текст начинался словом «поелику», а дальше становился с каждой строчкой все мудренее.
— Что-то не очень я понимаю эту тарабарщину, — признался я. — Где здесь раздел насчет дуэлей?
— Пятый параграф с конца. Или ты хочешь ветхозаветную версию?
Я отпустил пергамент, и он тут же скрутился в тугой свиток.
— Валяй.
— Он основывается на Дуэльном кодексе, — с готовностью начал Боб. — Собственно, формально он восходит к гораздо более древним правилам — но это все сродни давнему спору насчет курицы и яйца. В общем, Ортега — вызывающая сторона, а ты — вызываемая.
— Это я худо-бедно знаю. И я могу выбирать оружие и место, так?
— Не так, — сказал Боб. — Выбор оружия и правда за тобой, но время и место назначает он.
— Черт, — буркнул я. — Я-то хотел назначить дуэль среди бела дня в одном из парков. Но, я так понимаю, биться мы будем с помощью магии, верно?
— Ты имеешь право выбирать несколько раз — при условии, что хоть один выбор устроит и соперника. Почти всегда так и бывает.
— А кто решает?
— Вампиры и Совет выберут нейтрального представителя. Он и решит.
Я кивнул:
— Значит, если я не учту этого момента, мне кирдык? Я имею в виду, если оружие будет не магическое, не из моего арсенала?
— Да, — согласился Боб. — Но все равно будь осторожнее. Это должно быть оружие, которое может использовать и он. Если ты выберешь то, что для него бесполезно, он имеет право отказаться, и тогда тебе придется выбирать еще раз.
— И что?
— А то, что, если он не захочет биться с тобой с помощью магии, ему и не придется. Ортега не стал бы военачальником, если бы не умел шевелить мозгами. Скорее всего, он неплохо представляет себе, что ты можешь делать, и разработал уже соответствующий план. Что тебе о нем известно?
— Немного. В основном то, что он, предположительно, крепкий орешек.
Некоторое время оранжевые огоньки Бобовых глаз смотрели на меня.
— Ладно, Наполеон. Не сомневаюсь, что такого гения по части тактики ему не превзойти.
Я раздраженно постучал по черепу ручкой. Она провалилась в носовое отверстие и, вырвавшись из моих пальцев, вылетела из него, как из катапульты.
— Ближе к делу.
— Дело состоит в том, что тебе не стоит предпринимать ничего, что бы ты мог предсказать сам.
— Начнем с того, что мне вообще не стоило бы драться, — буркнул я. — Скажи, секундант мне положен?
— Вам обоим положены секунданты, — сообщил Боб. — Именно секунданты договариваются об условиях дуэли. Рано или поздно он попросит о встрече с твоим секундантом.
— Гм… У меня нет никого.
Боб-Череп чуть повернулся на полке и несколько раз тюкнулся лбом о кирпичную стену.
— Так найди, балбес! Уж это-то можно сообразить!
Я взял другую ручку, листок желтой линованной бумаги и большими буквами написал наверху: «СДЕЛАТЬ», а ниже: «ПОПРОСИТЬ МАЙКЛА НАСЧЕТ ДУЭЛИ».
— Ладно. И я хочу, чтобы ты до утра разузнал как можно больше об Ортеге.
— Понято, — согласился Боб. — Ты мне разрешаешь выйти?
— Нет пока. Есть еще дела.
Боб закатил глаза:
— Ну еще бы их не было! Не работа, а отстой.
Я достал бутыль дистиллированной воды и банку колы. Потом открыл банку и сделал глоток.
— Тот труп, что мне показала Мёрфи. Проклятие, насылающее мор?
— Возможно, — согласился Боб. — Но если там и впрямь так много инфекций, мощное проклятие.
— Насколько мощное?
— Сильнее, чем то, которое Человек-Тень использовал, чтобы вырывать сердца, пару-тройку лет назад.
Я присвистнул:
— А ведь Человек-Тень использовал для этого энергию гроз и ритуалов. Что же нужно для проклятия такой силы?
— В проклятиях я не слишком силен, — скромно признался Боб. — Но наверняка нужно много. Например, что-нибудь вроде врезки в силовую линию магических энергий… или человеческих жертвоприношений.
Я отхлебнул еще колы и покачал головой:
— Значит, кто-то ведет очень и очень серьезную игру.
— Может быть, — предположил Боб, — это Стражи разделались с каким-нибудь агентом Красной Коллегии?
— Нет, это исключено, — сказал я. — Они бы не стали для этого пользоваться подобной магией. Даже если с формальной точки зрения парень умер от болезней, это чертовски близко к нарушению Первого закона.
— Но кто еще может обладать такой силой? — спросил Боб.
Я перелистнул блокнот, нарисовал на чистой странице приблизительную копию татуировки на трупе и показал ее Бобу:
— Возможно, кто-то, кому не нравится вот это.
— Глаз Тота, — опознал изображение Боб. — Это что, было вытатуировано на теле?
— Угу. Это означает, что парень входил в какой-то тайный клуб?
— Вполне возможно. Впрочем, этот глаз — довольно популярный оккультный символ, так что нельзя исключать возможности, что он никак не связан с этим делом.
— Хорошо, — кивнул я. — Так кто его использует?
— Да много кто. Братства, связанные с Белым Советом, всякие исторические кружки, пара оккультных сект, личных культов, телевизионных психов, героев комиксов…
— Ладно, понял, — буркнул я, перевернул и эту страницу и по памяти — на этот раз отчетливой донельзя — набросал символ, который увидел промеж глаз у Урсиэля-демона. — А это тебе знакомо?
Огненные зрачки Боба расширились.
— Ты сбрендил? Гарри, порви эту бумажку. Сожги ее.
Я нахмурился:
— Подожди, Боб…
— Немедленно!
В голосе Черепа слышался испуг, а когда Боб напуган, и мне стоит призадуматься. Не так уж много в мире вещей, способных напугать Боба. Я порвал бумажку на мелкие клочки:
— Я так понимаю, ты узнал знак.
— Ага. И не желаю иметь с этой шайкой никаких дел.
— Будем считать, я этого не слышал, Боб. Мне нужна информация о них. Они в городе и уже предприняли одно нападение на меня. Готов биться об заклад, что им нужна плащаница.
— Пускай забирают, — заявил Боб. — Гарри, я серьезно. Ты даже не представляешь, насколько они сильны.
— Я знаю, что они из Падших, — возразил я. — Орден Темного Динария. Но им ведь положено играть по правилам, разве нет?
— Гарри, это не только Падшие. Люди, которых они соблазнили, не намного лучше. Убийцы, отравители, наемники, чернокнижники…
— Чернокнижники?
— Монеты даруют им бессмертие. За плечами некоторых из ордена тысячелетний, если не больше стаж. За такой срок даже у не самых одаренных прорезаются зубки. И опыт, который, как известно, лучший учитель, и все, что им удалось отыскать за это время… В общем, у них хватит сил хорошенько надрать задницу и без потусторонних сверхвозможностей.
Я нахмурился и порвал клочки на еще более мелкие кусочки.
— И на такое проклятие хватит сил?
— В том, что у них достаточно опыта, никаких сомнений нет. Возможно, даже до такой степени, что они могут обойтись при этом без особенных источников энергии.
— Отлично, — сказал я, потирая покрасневшие глаза. — Что ж, ладно. Куда ни глянь, везде игроки высшей лиги. Я хочу, чтобы ты поискал плащаницу.
— Нет возможности, — заявил Боб.
— Не понял. Сколько у нас в городе сейчас кусков холстины возрастом в две тысячи лет?
— Дело не в этом, Гарри. Плащаница — это… — Боб помолчал, выбирая слова. — Мы с ней существуем на разных волновых частотах. Она вне моей юрисдикции.
— О чем это ты?
— Я дух интеллекта, Гарри. Смысла, логики. В плащанице нет логики. Это артефакт веры.
— Чего? — удивился я. — Что за бессмыслицу ты тут несешь?
— Ты же не все знаешь, Гарри, — урезонил меня Боб. — Ты, скажем так, много чего не знаешь. Этого я касаться не могу. Не могу даже находиться вблизи от нее. А если и попробую, мне придется переступать границы, которые мне переступать не надо. Я не играю против ангелов, Гарри. Ни против Падших, ни против любых других.
Я вздохнул и поднял руки:
— Ладно-ладно. Но есть хоть кто-то, с кем я мог бы поговорить об этом?
Боб помолчал еще немного.
— Возможно, — произнес он наконец. — С Ульшаравас.
— С Ульша… кем?
— Ульшаравас. Она типа лоа, дух-оракул. Подробности можешь найти примерно в середине твоего экземпляра Дюмонова «Справочника по гаданиям».
— Она дорого берет?
— В разумных пределах, — успокоил меня Боб. — У тебя есть все необходимое для того, чтобы призвать ее. Обычно она не слишком злобна.
— Обычно? Не злобна?
— Лоа обыкновенно славные ребята, но у всех у них имеются и темные стороны. Ульшаравас отличный проводник, но бывала и резковата. В общем, держись начеку.
— Хорошо, — пообещал я и нахмурился. — Да, еще одно. Смотайся-ка к Марконе и посмотри, нет ли там чего-нибудь интересного. Только не воображай себя Дэвидом Нивеном: просто посмотри по верхам, и довольно.
— Думаешь, Марконе в этом замешан?
— Его мордовороты уже нападали на меня днем. Я тоже попробую выведать что смогу. Ладно, даю тебе разрешение на выход в поисках этой информации, Боб. Возвращайся до рассвета. Да, у нас сохранился еще рецепт того противоядия от вампирской слюны?
Облачко оранжевого света выплыло из черепа, перемахнуло через стол и скользнуло вверх по стремянке. Уже из люка до меня донесся причудливо искаженный голос Боба:
— Красный блокнот. И не забудь зажечь охранительный огонь, пока меня нет.
— Угу.
Я выждал минуту, давая Бобу возможность миновать дверь. Потом взял с полки канделябр с зеленой, желтой и красной свечами, зажег зеленую и поставил канделябр на стол. Затем достал «Справочник» Дюмона и нашел в нем формулу, призывающую Ульшаравас. Она производила впечатление совсем несложной, хотя никогда нельзя быть уверенным, призывая кого-либо из Небывальщины.
Мне хватило пары минут, чтобы собрать все необходимое для заклинания. Дух-оракул не способен создать себе тело — да что там тело, даже светящееся облачко, как у Боба, вне его возможностей. Для того чтобы объявиться в мире смертных, Ульшаравас требовался гомункул. Дюмон рекомендовал для этого свежий труп, однако единственным, кого я мог бы найти на эту роль, был я сам, поэтому мне пришлось поискать замену. Ее я нашел в другой коробке и плюхнул в центр своего магического круга.
Потом выставил в круг стопку виски и свежеоткрытую жестянку жевательного табака «Принц Альберт» — согласно «Справочнику», это служило платой за то, чтобы Ульшаравас согласилась хотя бы показаться. Это был последний мой виски и последняя жестянка табака, а потому я приписал в список «СДЕЛАТЬ» пункты «купить еще скотч и „Принц Альберт“» и сунул бумажку в карман.
Пару минут я потратил на то, чтобы подмести пол около круга, чтобы не смахнуть в него ненароком какой-нибудь ворсинки или бумажки и не нарушить его. Поколебавшись немного, я очертил мелом еще один круг снаружи медного. Потом снова перечитал страничку справочника и постарался выбросить из головы все лишнее.
Я сделал глубокий вдох, собрался с силами, сосредоточился и, нагнувшись, дотронулся пальцем до медного круга, послав в него маленький заряд воли. Круг замкнулся. Я понял это, ощутив покалывание в затылке и тепло на лице. Потом повторил этот процесс с меловым кругом, добавив второй защитный слой, и опустился на колени, подняв руки ладонями вверх.
— Ульшаравас, — произнес я негромко, но сообщая словам некоторую энергию. Голос мой показался мне странным: он необычно вибрировал, меняя интонацию. — Ульшаравас. Погрязший в невежестве зовет тебя. Заблудившийся во мраке незнания ищет твоего света. Приди же, о страж памяти, глашатай грядущего! Прими мой скромный дар и явись ко мне!
С последним словом я высвободил накопленную силу, направив ее в круг — на поиски духа-оракула в Небывальщине.
Ответ не заставил себя ждать. Внутри медного круга взвихрилось облачко света, заигравшее по краям голубыми искорками. Свет подобрался к гомункулу, и тот, дернувшись пару раз, медленно сел.
— Милости просим, оракул, — произнес я. — Боб-Череп считает, что ты могла бы помочь.
Гомункул огляделся по сторонам, потянулся, разведя пухлые ручки, и вдруг подозрительно в них вгляделся. Потом, вскинув бровь, повернулся ко мне.
— Кукла? — спросил он тоненьким голоском. — «Детка с грядки»? И ты ждешь, что я помогу тебе — в таком-то виде?
Лично мне кукла казалась очень даже симпатичной — светлые кудряшки до плюшевых плечиков, розовое с голубым ситцевое платьице с соответствующими бантиками, маленькие черные башмачки.
— Гм… угу. Извините, — пробормотал я. — Просто под рукой ничего с двумя руками и двумя ногами не оказалось, а время изрядно поджимает.
Ульшаравас — «Детка с грядки» — вздохнула и уселась поудобнее в центре круга, вытянув ноги перед собой на манер плюшевого мишки. Не без усилия она подняла довольно большую для ее роста стопку виски и осушила ее залпом; со стороны это немного напоминало человека, решившего напиться из дождевой бочки. Не знаю, куда там делся виски — с учетом того, что у куклы не было рта, не говоря уже о желудке. На пол, во всяком случае, не пролилось ни капли. Покончив с виски, она сунула крошечный кулачок в банку с табаком и запихнула большую жменю туда, где полагалось находиться рту.
— Итак, — произнесла она с набитым ртом. — Ты желаешь знать о плащанице и людях, что ее украли.
Брови мои против воли поползли вверх.
— Э-э-э… Если честно, да. Здорово работаете.
— Есть две проблемы.
Я нахмурился:
— Ладно. Какие же?
Ульшаравас пристально посмотрела на меня.
— Во-первых, — сказала она, — я не работаю на боккора.
— Я не боккор, — возразил я.
— Ты не хонгун. Ты не мамбо. Отсюда следует, что ты чернокнижник.
— Чародей, — поправил я ее. — Я с Белым Советом.
Кукла склонила голову набок.
— На тебе пятна, — заметила она. — Я ощущаю на тебе следы черной магии.
— Долго рассказывать, — сказал я. — Но по большей части эта магия не моя.
— Есть и твоя.
Я нахмурился еще сильнее, но кивнул:
— Угу. Были один-два неудачных случая.
— Однако ты честен, — заметила Ульшаравас. — Неплохо, неплохо. Во-вторых, моя цена.
— А что ты хочешь?
Кукла сплюнула, забрызгав цементный пол табачной жижей.
— Честный ответ на один-единственный вопрос. Ответь, и я расскажу тебе то, что ты хочешь знать.
— Ну ладно, — кивнул я. — Ты можешь спросить мое имя. Мне уже задавали этот вопрос.
— Я ведь не говорила, что тебе обязательно отвечать полностью, — уточнила кукла. — Меньше всего мне хотелось бы угрожать тебе. Но если ответишь, ты должен сделать это абсолютно искренне.
С полминуты я обдумывал это предложение, потом кивнул:
— Идет. Договорились.
Ульшаравас сунула туда, где у нее должен был бы находиться рот, еще порцию табака и принялась чавкать.
— Ответь только одно. Зачем ты делаешь то, что делаешь?
Я моргнул и уставился на нее:
— Ты имеешь в виду — этой ночью?
— Я имею в виду — всегда, — ответила она. — Почему ты чародей? Зачем ты объявляешь об этом открыто? Зачем ты помогаешь смертным так, как ты это делаешь?
— Мм… — Я встал и подошел к столу. — А что мне еще делать?
— Вот именно, — кивнула кукла, сплевывая. — Ты мог бы делать уйму других дел. Ты мог бы искать цель жизни в других профессиях. Ты мог бы посвятить себя познанию. Или мог обратить свои способности на то, чтобы наживаться и жить в достатке. Даже в своем ремесле следователя ты мог бы избегать всех этих опасных ситуаций. Но вместо всего этого ты держишься за бедный дом, запущенный офис и постоянную угрозу со стороны всевозможных смертных и сверхъестественных врагов. Почему?
Я прислонился к столу, скрестил руки на груди и хмуро посмотрел на куклу:
— Что еще, черт возьми, за дурацкий вопрос?
— Важный вопрос, — возразила она. — И заметь, ты согласился ответить честно.
— Ну, — сказал я, — мне кажется, я надеялся сделать что-нибудь такое, что помогло бы людям. Что-то такое, на что у меня хватит способностей.
— Правда из-за этого? — спросила она.
Пару мгновений я обдумывал эту мысль. И впрямь, почему я вообще начал заниматься всем этим? Я хочу сказать, если поразмышлять, каждые несколько месяцев я напарывался на ситуацию, угрожающую мне какой-нибудь жуткой смертью. Большинство чародеев за всю свою жизнь не сталкиваются с такими проблемами, как я. Они сидят дома, не лезут в чужие дела и, как правило, работают только на себя. Они не спорят с другими сверхъестественными силами. Широкой публике о них чаще всего неизвестно. Они не развязывают войн, не бьются на дуэли с патриотами-вампирами, им не вышибают пулями стекла в машине…
Так зачем я занимаюсь всем этим? Может, из-за какой-то скрытой мазохистской жажды смерти? Или какого другого психического расстройства?
Нет, правда, зачем?
— Не знаю, — признался я в конце концов. — Боюсь, я не слишком много думал на этот счет.
Добрую минуту кукла пристально смотрела на меня. Это изрядно действовало на нервы. Наконец она кивнула:
— А тебе не кажется, что стоило бы и подумать?
Я угрюмо уставился на носки башмаков и не ответил.
Ульшаравас добрала из банки остатки табака и снова уселась в позе плюшевого мишки, не забыв при этом оправить ситцевое платьице.
— Плащаница и похитители, которых ты ищешь, находятся на маленьком судне, стоящем в порту. На прогулочном катере под названием «Иностранец».
Я кивнул, вздохнув с облегчением:
— Что ж, хорошо. Большое спасибо за помощь.
Она подняла крошечную ручку:
— Есть еще одно обстоятельство, чародей. Ты должен знать, почему Рыцари Креста хотят, чтобы ты держался подальше от плащаницы.
Я поднял бровь:
— Почему?
— Они узнали часть пророчества. Пророчества, согласно которому в случае, если ты будешь искать плащаницу, ты почти наверняка погибнешь.
— Только часть пророчества? — переспросил я.
— Да. Их советчик утаил от них другую его часть.
Я тряхнул головой:
— Зачем ты говоришь мне это?
— Затем, — ответила Ульшаравас, — что для восстановления равновесия ты должен услышать вторую часть пророчества.
— Мм… Ну?
Кукла кивнула и снова смерила меня своим действующим на нервы немигающим взглядом:
— В случае если ты, Гарри Дрезден, будешь искать плащаницу, ты почти наверняка погибнешь.
— Отлично, — кивнул я. — А что будет, если я не стану ее искать?
Кукла опрокинулась на спину, и облачко света потянулось из нее обратно — туда, откуда Ульшаравас явилась. Голос донесся до меня совсем негромко, будто издалека:
— Если ты не сделаешь этого, все они погибнут. А с ними и весь город.

Глава 9

Терпеть не могу загадочных предостережений. Нет, я понимаю, что весь принцип загадочных сообщений — неотъемлемая часть чародейского представления, и все равно это не в моем стиле. Я хочу сказать, какой толк в подобных предостережениях? Все три Рыцаря и население Чикаго умрут, если я не стану участвовать, а если стану — то же самое будет относиться ко мне. Все это звучало как самый поганый вздор.
Поймите меня правильно: пророчества делаются не на ровном месте. Смертные — все, даже чародеи, — существуют в виде точек в потоке времени. Или, если смотреть на время как на реку, вы или я подобен мелкой гальке. Мы существуем в одной точке времени — разве что течение передвигает нас немного туда-сюда. Духи совершенно не обязательно существуют по этому принципу. Некоторые можно сравнить не столько с камнем, сколько с длинной нитью: их существование тянется вверх и вниз по течению, так что и пространство реки они видят дальше, чем какой-то там камень.
Примерно таков принцип, по которому оракулы знают будущее или прошлое. Просто они живут и там, и там — в то самое время, когда доносят до вас свои загадочные послания. По этой же самой причине они, как правило, ограничиваются короткими предостережениями, мистическими снами или шутливыми намеками в зависимости от того, в каком виде они выдают информацию. Ведь если они скажут слишком много, это может изменить будущее — то самое будущее, в котором они уже живут. В общем, советовать им приходится осторожно, в четверть силы.
Я все это понимаю. Это и моя головная боль.
На пророчества я не слишком полагаюсь. Как ни информированы эти духи, до всезнания им далеко. И со свойственным всем людям — а мне в особенности — скептицизмом я не считаю, что какой-либо дух в состоянии охватить все возможные исходы протекающих во времени процессов.
И потом, каким бы точным ни оказалось пророчество, я в любом случае не мог уже бросить это дело. Во-первых, мне выплатили аванс, а мое финансовое положение не позволяло мне просто взять и отказаться от денег. Надо же оплачивать счета, верно?
Во-вторых, риск неминуемой смерти уже не потрясал меня до такой степени, как прежде. Ну, не то чтобы смерть совсем не страшила меня. Страшила, конечно, своей жуткой неопределенностью, не позволявшей мне сосредоточить свои страхи на чем-то одном. Но с риском мне приходилось иметь дело и раньше — кто же мешал рискнуть еще раз?
Хотите знать еще один повод, по которому я не пошел на попятный? Я не люблю, когда меня подталкивают. Не люблю угроз. Так что как бы вежливо ни выглядела угроза Майкла, какими бы благими намерениями, какой бы тревогой за меня она ни диктовалась, главным ее результатом стало только то, что у меня ужасно чесались руки врезать кому-нибудь по носу. Пророчество оракула стало еще одной угрозой, а я и духам из Небывальщины не собираюсь позволять диктовать мне, что делать.
В конце концов, если пророчество говорило правду, Майклу и его братьям Рыцарям грозила опасность, а ведь они всего несколько часов как спасли мою костлявую чародейскую задницу. Я мог защитить их. Ну да, они могли стать спасением свыше, когда дело касалось драки с нехорошими парнями, но вот следователи из них никудышные. Они не могли бы выследить похитителей так, как это мог я. Собственно, все сводилось к вопросу, как бы заставить их внять голосу разума. Стоит мне раз убедить их в том, что полученное ими пророчество не совсем, скажем так, корректно, и все будет тип-топ.
Ну да, ведь так?
Я отодвинул эти размышления в сторону и сверился с часами. Конечно, мне хотелось бы отправиться по наводке Ульшаравас как можно быстрее, но мое состояние оставляло желать лучшего, так что я запросто мог наделать ошибок. С учетом того, что город, похоже, кишмя кишит нехорошими парнями, мне не стоит выходить затемно, усталым и не полностью подготовленным. Лучше бы подождать — по крайней мере, пока не приготовятся эликсиры, а Боб не вернется с задания. Солнечный свет заметно убавит риска, поскольку вампиры Красной Коллегии боятся его как огня, и что-то мне не верится, чтобы эти огородные пугала, динарианцы, тоже слишком его любят.
Приняв такое решение, я сверился со своими записями и занялся приготовлением пары порций эликсира, способного дать мне хотя бы на несколько часов защиту от наркотической вампирской слюны. Сам по себе эликсир был из несложных. Для приготовления любого подобного зелья требуется в первую очередь жидкая основа, к которой добавляются другие ингредиенты, имеющие целью направить заложенную в эликсир магию на достижение требуемого эффекта. По одному ингредиенту на каждое из пяти чувств и еще по одному — на дух и разум.
На этот раз я хотел получить что-то такое, что справилось бы с отравленной слюной вампиров Красной Коллегии — наркотиком, который приводит пораженных им людей в столь эйфорическое состояние, что их можно брать голыми руками. В общем, мне нужен был эликсир, который разрушал бы эту эйфорию.
В качестве основного ингредиента я использовал недопитый вчерашний кофе. Для обоняния я добавил в него несколько скунсовых волосков. Для осязания — небольшой клочок наждачной бумаги. Для зрения размешал маленькую, вырезанную из журнала фотографию Мит Лоуфа. Для слуха сошел петушиный крик, хранившийся у меня в маленькой хрустальной склянке, а для вкуса — аспирин в порошке. Потом я вырезал из сигаретной упаковки предупреждение насчет вреда курения и покрошил его на мелкие кусочки — для разума, а затем напустил в смесь дыма от горящей палочки благовоний — для духа. Стоило эликсиру закипеть на спиртовке, как я собрал остатки своей утомленной воли и высвободил в смесь, на что она откликнулась оживленным шипением и бульканьем.
Я дал эликсиру немного увариться, потом снял с огня, разлил в две пластиковые бутылочки из-под энергетического напитка и оставил остывать и настаиваться. После этого мне ничего не оставалось, как плюхнуться на стул и ждать возвращения Боба.
Должно быть, я все же задремал, потому что, когда зазвонил телефон, я дернулся и едва не свалился со стула. Путаясь в полах халата, я вскарабкался по стремянке и снял трубку:
— Дрезден.
— Хосс? — произнес сипловатый голос на том конце провода. Эбинизер Маккой, мой бывший учитель. — Я тебя не разбудил?
— Нет, сэр, — отозвался я. — Я на ногах. Работаю над одним делом.
— Судя по голосу, ты устал, как ломовая кляча.
— Не спал всю ночь.
— Угу, — хмыкнул Эбинизер. — Хосс, я только хотел сказать тебе, чтобы ты не дергался из-за этой дурацкой дуэли. Мы как-нибудь разберемся с этим.
Говоря «мы», Эбинизер имел в виду членов Совета Старейшин. Семь самых опытных чародеев занимали в Белом Совете руководящие позиции — это имело особое значение в кризисных ситуациях, когда нужда в быстрых решениях особенно велика. Эбинизер отказывался от места в Совете Старейшин добрых пятьдесят лет и занял его единственно ради того, чтобы не допустить потенциально смертельных политических нападок на вашего покорного слугу со стороны наиболее консервативных — читай: фанатичных — членов Совета.
— Разберетесь? Нет, ни в коем случае!
— Что? — возмутился Эбинизер. — Ты что, действительно хочешь драться на этой дуэли? Ты, часом, головой не повредился, парень?
Я устало потер глаза:
— И не говорите. Ничего, придумаю что-нибудь. Прорвусь.
— Сдается мне, у тебя забот по самое оно и без этого вампира.
— Он знает, на что давить, — вздохнул я. — Ортега притащил с собой целую свору ублюдков. И вампиров, и наемных убийц. Говорит, если я не соглашусь на дуэль, они убьют моих друзей и близких мне людей.
Эбинизер выругался на неизвестном мне языке — насколько я понял, на гэльском.
— Расскажи-ка, что вообще произошло, сынок.
Я поведал Эбинизеру подробности моей встречи с Ортегой.
— Да, и еще мои источники утверждают, что Красная Коллегия разделилась во мнениях на этот счет. Очень многие из них не хотели бы прекращения войны.
— Еще бы, — согласился Эбинизер. — Этот идиот Мерлин не позволяет нам перейти к наступательным действиям. Он считает, что одних его чудо-оберегов достаточно, чтобы Красные сдались.
— Ну и как, действует?
— Знаешь, пока более или менее, — признал Эбинизер. — Они отразили по меньшей мере одно серьезное нападение. Ни один из членов Белого Совета не погиб больше на дому при нападениях вампиров, хотя союзники Красных и усиливают давление и несколько Стражей потеряно в разведывательных операциях. Однако так не может тянуться до бесконечности. Нельзя выиграть войну, отсиживаясь за стенами в надежде на то, что противник сам одумается и уйдет.
— А что, по-вашему, нам нужно делать?
— Официально — продолжать следовать руководству Мерлина. Сейчас более, чем когда-либо, нам необходимо единство.
— А неофициально?
— Подумай сам, — фыркнул Эбинизер. — Если мы и дальше будем сидеть сложа руки, вампиры переманят к себе или просто прикончат наших союзников, и тогда нам придется справляться с ними в одиночку. Послушай, Хосс, ты уверен, что желаешь этой дуэли?
— Черт, конечно нет! — буркнул я. — Но и выбора никакого не вижу. Ничего, придумаю что-нибудь. И если выиграю я, это может пойти на руку и Совету. Нейтральная территория для встреч и переговоров никому еще не мешала.
Эбинизер вздохнул:
— Ага. Мерлин тоже так решит. — Он помолчал немного. — Не очень-то похоже на те деньки у нас на ферме, а, Хосс?
— Не очень, — согласился я.
— Помнишь телескоп, что мы поставили на чердаке?
Эбинизеру я обязан всеми своими познаниями в астрономии — он обучал меня долгими темными сельскими вечерами в Озаркских горах, когда звезды миллионами высыпали на летний небосвод.
— Помню. А тот астероид, что мы открыли, обернулся старым русским спутником.
— Астероид Дрезден, — усмехнулся он, — звучит куда симпатичнее, чем какой-нибудь «Космос-пять». Кстати, не помнишь, что потом случилось с телескопом и всем этим? Я все напоминал себе спросить тебя, но как-то случай не подворачивался.
— Мы убрали его в тот большой сундук на конюшне.
— Вместе с журналами наблюдений?
— Угу, — сказал я.
— О, точно! — обрадовался Эбинизер. — Премного обязан.
— Да ладно.
— Хосс, мы согласимся на дуэль, если ты так хочешь. Но ты там поосторожнее, ладно?
— Я не собираюсь ложиться сложа руки и помирать, — сказал я. — Но если со мной что-то случится, — я кашлянул, — ну, если все так обернется, у меня в лаборатории лежат всякие записи. Вы знаете, как их найти. Я хотел бы, чтобы кое-какие близкие мне люди имели защиту.
— Конечно, — согласился Эбинизер. — Только мои старые кости не выдержат, если мне придется переться в Чикаго — второй раз за столько-то лет.
— Постараюсь, чтобы этого не случилось.
— Удачи, Хосс.
— Спасибо.
Я положил трубку, еще раз потер глаза и спустился обратно в лабораторию. Эбинизер не сказал мне этого напрямую и все же сделал предложение, умело замаскировав его старческой болтовней о давно ушедших деньках. Он предлагал мне убежище у себя на ферме. Не то чтобы я не любил Чикаго, но соблазн принять предложение был велик. После нескольких нелегких лет, посвященных разборкам с разнообразными нехорошими парнями, год-другой отдыха на ферме в окрестностях Хог-Холлоу, штат Миссури, представлялся просто блаженством.
Но, конечно, безопасность, которой привлекал этот вариант, была не более чем иллюзией. По части защищенности ферма Эбинизера мало чем отличалась от любого чародейского обиталища, да и самого старика в качестве врага я не пожелал бы никому. Однако Красная Коллегия обладает разветвленной сетью агентов и пособников; к тому же они редко связывают себя правилами честной игры. Прошлым летом они уничтожили укрепленную цитадель одного из чародеев, а если уж они смогли сокрушить то место, вряд ли озаркское убежище Эбинизера окажется им не по зубам. Если бы я переехал туда и они бы узнали об этом, старикова ферма превратилась бы в чертовски соблазнительный объект для нападения.
Эбинизер понимал все не хуже меня, но у нас с ним имеется одна общая черта характера: как и я, он ненавидит грубые угрозы. Конечно, он с радостью принял бы меня и до конца сражался бы с Красными, явись они за мной. Но я не хотел навлекать на него проблемы. Я был благодарен старику за поддержку, только я слишком многим ему обязан, чтобы подвергать опасности.
И потом, здесь, в Чикаго, мне грозило не намного больше опасности. Мои собственные обереги — магические защитные поля — защищали меня и мое жилье вот уже два года, а обилие окружавших меня людей удерживало вампиров от вызывающих действий. Что вампиры, что чародеи — да и все остальные в нашем причудливом сверхъестественном сообществе на многовековом опыте усвоили: простые смертные при всей своей незамысловатости являются едва ли не самой опасной силой на планете, и для здоровья и благополучия полезнее не открывать им своей сущности.
Впрочем, и сами простые смертные почти во все времена делали все, что в их силах, чтобы не замечать сверхъестественного, так что все выходило к обоюдному удовольствию. С начала войны вампиры раз или два пытались убрать меня, но я худо-бедно справился с этим, а рисковать более откровенно им явно не хотелось.
А вот теперь Ортега и его вызов.
И как, черт подери, мне биться с ним, не прибегая к магии?
Кровать тянула меня как магнитом, но одной этой мысли хватало, чтобы не поддаваться соблазну. Некоторое время я слонялся по гостиной, пытаясь выдумать какое-нибудь оружие, которое даст мне наибольшее преимущество. Ортега превосходил меня силой, быстротой, опытом и стойкостью к ранениям. Ну и каким, черт подери, оружием прикажете со всем этим справляться? Нет, конечно, если предположить, что дуэль можно было бы свести к состязанию по поеданию пиццы, у меня был бы неплохой шанс на выигрыш… впрочем, я что-то сомневался, чтобы «Пицца-экспресс с доставкой на дом» входила в список разрешенного оружия.
Я покосился на часы и нахмурился. До рассвета — считаные минуты, а Боба все нет. Боб принадлежал к духам, — собственно, он и был духом интеллекта родом из самых сюрреалистических закоулков Небывальщины. В отличие от большинства его потусторонних собратьев, Боба нельзя было назвать злым, хотя и особых моральных качеств за ним не замечалось, но дневной свет представлял для него — как и, скажем, для вампиров Красной Коллегии — смертельную угрозу. Попади он под солнечные лучи, и они убили бы его. Наверняка.
До восхода оставалось всего две минуты, когда Боб наконец стек вниз по стремянке и поспешил к своему черепу.
Что-то было не так.
Светящееся облачко Боба пьяно виляло из стороны в сторону, оставляя по дороге на полу пятна прозрачной слизи. Облачко втянулось в череп, а еще через секунду-другую в пустых глазницах загорелись слабые бледно-фиолетовые огоньки.
— Ой, — произнес усталый голос Боба.
— Адские погремушки, — потрясенно пробормотал я. — Боб, ты в порядке?
— Нет.
Односложный ответ? От Боба? Дело дрянь.
— Я могу тебе чем-нибудь помочь?
— Нет, — повторил Боб едва слышно. — Отдыхать.
— Но…
— Доклад, — буркнул Боб. — Надо.
Тоже верно. Я послал его с заданием, и он не мог успокоиться, не довершив его до конца.
— Что случилось?
— Обереги, — выдохнул Боб. — У Марконе.
У меня отвисла челюсть.
— Чего?
— Обереги, — повторил Боб.
Я поискал взглядом ближайший стул и сел.
— Откуда, черт подери, у Марконе обереги?
Тон у Боба сделался чуть язвительнее.
— Кто у нас маг?
Это меня немножко успокоило. Если он еще способен на колкости, может, с ним все обойдется.
— Ты смог определить, кто поставил обереги?
— Нет. Слишком хорошие.
Черт! Похоже, Бобу и впрямь пришлось несладко. Возможно, его травмы сильнее, чем мне казалось.
— А что Ортега?
— Ротшильд, — сообщил Боб. — С ним полдюжины вампиров. Возможно, дюжина смертных.
Огоньки в глазницах черепа затрепетали. Я не мог рисковать, требуя от Боба слишком многого: дух или нет, бессмертием он все же не обладал. Он не боялся ножей или пуль, но имелись вещи, способные убить его.
— Ладно, пока достаточно, — сказал я. — Остальное расскажешь потом. Поспи.
Глазницы Боба мгновенно погасли.
Некоторое время я, хмурясь, смотрел на череп, потом покачал головой, забрал остывшие бутылочки с эликсиром, прибрал на столе и совсем уже собрался подниматься из лаборатории, чтобы не мешать Бобу отдохнуть.
Я пригнулся к свечам-оберегам, чтобы задуть их, когда зеленая свеча зашипела и огонек на фитиле съежился, превратившись в маленькую точку. Стоявшая рядом желтая свеча разом вспыхнула ярче — почти как лампочка накаливания.
Сердце мое разом заколотилось быстрее, по спине забегали мурашки.
Что-то приближалось к моей входной двери. Именно об этом предупреждали свечи, когда огонь перепрыгнул с зеленой на желтую. Охранительные заговоры, которые я наложил на мостовую в паре кварталов от моего дома, засекли враждебное приближение сверхъестественных незнакомцев.
Тут желтая свеча померкла, зато красная полыхнула вовсю: язык пламени на ней сделался размером с мою голову.
Звезды и камни! Незнакомец приближался, и, если верить моей охранной сигнализации, это было что-то огромное. Или их было много. И они приближались быстро: красная свеча срабатывала от заклятия, размещенного в нескольких десятках ярдов от моей двери.
Я взмыл по стремянке из лаборатории и приготовился к бою.

Глава 10

Я поднялся в гостиную как раз вовремя, чтобы услышать, как на улице хлопнула автомобильная дверца. Свой старый револьвер я потерял прошлым летом, в бою между Летними и Зимними фэйри в облаках над озером Мичиган, поэтому я забрал из офиса домой другой, сорок четвертого калибра. Он висел в кобуре на крючке у двери над прикрепленной к стене проволочной корзинкой. В ней я хранил святую воду, пару головок чеснока, склянку с солью и всякую железную мелочь — в общем, приятные сюрпризы для всех, кто заявится ко мне в попытке выпить мою кровь, утащить в страну фэйри или продать мне тухлые пирожки.
Сама по себе дверь — стальная, без дураков, — по идее, могла выдержать враждебный натиск куда лучше, чем стена вокруг проема. Ко мне в дом уже стучался раз демон, и мне как-то не хотелось повтора на бис: новая обстановка — даже подержанная — была бы мне сейчас не по карману.
Я выхватил пистолет из кобуры, нацепил на руку браслет-оберег и взял жезл и посох. Любому, входящему в мою дверь, пришлось бы иметь дело с порогом — аурой защитной энергии, окружающей любой дом. У большинства сверхъестественных существ возникают с этим сложности. Затем входящему пришлось бы справляться с моими оберегами — барьерами геометрически организованной энергии, блокирующей любую попытку враждебного проникновения, возвращая всякое усилие источнику. Легкий, осторожный толчок отзывается аналогичным легким толчком тому, кто пытается войти. Зато резкий или сильный толчок со стороны нападающего способен сбить с ног его самого. К оберегам у меня добавляются стихии огня и льда, высвобождающие при срабатывании разрушительную энергию, сопоставимую по мощности со взрывом противопехотной мины.
Крепкая, эшелонированная оборона. Если повезет, такой достаточно, чтобы не дать почти любой угрозе даже подобраться к моей двери.
А поскольку я, как известно, везунчик, я сделал глубокий вдох и, не забывая про пистолет, наставил в дверь свой жезл и принялся ждать.
Ждать пришлось недолго. Я ожидал разрядов магической энергии, завывания демонов… всяких пиротехнических эффектов, неизбежных при борьбе чужой магической энергии с моими заклятиями. Вместо этого в дверь вежливо постучали семь раз.
Я подозрительно уставился на дверь:
— Кто там?
— Архив, — проворчал в ответ низкий, хрипловатый мужской голос.
Какого черта?
— Архив? Это что, фамилия такая?
Похоже, чувство юмора у говорившего отсутствовало.
— Архив, — с той же угрюмостью повторил голос. — Архив назначен посредником в этом вопросе и явился для переговоров с чародеем Дрезденом касательно дуэли.
Я нахмурился. Теперь я смутно припоминал, как на последнем собрании Белого Совета, на котором я присутствовал, какой-то Архив упоминался в качестве нейтральной партии. Правда, тогда у меня сложилось впечатление о нем как о своеобразной магической библиотеке. В общем, голова у меня тогда была занята совсем другими делами, так что я и слушал-то не слишком внимательно.
— Откуда мне знать, кто вы такие?
Послышалось шуршание бумаги о камень, и в щель под дверью просунулся конверт с замятым углом.
— Наши документы, чародей Дрезден, — сообщил голос. — Равно как и наша просьба соблюдать на время нашего визита общепринятые нормы гостеприимства.
Напряжение, сковывавшее плечи, немного ослабло, и я опустил жезл и пистолет. В общении со сверхъестественной братией имеется и положительная сторона: если кто-то или что-то дает вам слово, вы можете ему верить. В разумных пределах, конечно.
Само собой, надо еще делать поправку на мою личность. Из всех созданий, с которыми мне довелось общаться, по части болезненно-маниакального стремления держать слово со мной не может сравниться никто. Возможно, поэтому я крайне мнителен в отношении доверия к кому бы то ни было.
Я вытянул конверт и достал из него сложенный листок обычной писчей бумаги, гласивший, что личность подателя сего одобрена Белым Советом в качестве официального посредника по всем вопросам, связанным с дуэлью. Я поднес к бумажке руку ладонью вниз и пробормотал нехитрое заклинание в сочетании с последним полученным от Стражей паролем. В ответ в центре листа проявилась этаким светящимся водяным знаком пентаграмма. Бумага была подлинной.
Я сложил бумажку, но жезл с посохом ставить на место пока не стал. Потом отодвинул засов, пробормотал заклинание, сдерживающее обереги, и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы выглянуть наружу.
За порогом стоял мужчина. Ростом он почти не уступал мне, но сложение имел куда капитальнее. Свободный черный пиджак сидел в обтяжку на его широких плечах. Видневшаяся из-под пиджака ярко-синяя рубаха морщила в тех местах, где ее перетягивала портупея от наплечной кобуры.
Из-под черной бейсболки выбивались вьющиеся золотые волосы, — должно быть, без кепки они доходили бы ему до плеч. Он явно не брился несколько дней; короткий белый шрам под нижней губой подчеркивал ямочку на подбородке. В серо-голубых глазах я не увидел никакого выражения. Вообще никакого — редкое зрелище. И не то чтобы он скрывал свои чувства. Гораздо вероятнее, там действительно просто ничего не было.
— Дрезден? — спросил он.
— Угу, — подтвердил я, разглядывая его с головы до пят. — Вид у вас какой-то не слишком архивный.
Он поднял бровь, изобразив на лице некоторый вялый интерес:
— Меня зовут Кинкейд. У вас в руке пистолет.
— Держу для посетителей.
— Ни разу еще не видел никого из Совета с пистолетом. Разумно. — Он повернулся и махнул рукой. — Это недолго.
Я заглянул ему за плечо:
— О чем это вы?
По лестнице к моей двери, осторожно держась рукой за перила, спускалась маленькая девочка. Хорошенькая, лет этак семи, с прямыми, по-детски пушистыми волосами до плеч, подхваченными ленточкой. Одета она была в простенький вельветовый сарафанчик, белую блузку и лаковые черные туфельки, поверх чего накинула куртку-пуховик, на вид слишком теплую для осенней погоды.
Я перевел взгляд с девочки на Кинкейда.
— Вам не стоит впутывать в это ребенка, — заметил я.
— Еще как стоит, — буркнул Кинкейд.
— Что, неужели вы не смогли найти няньку?
Девочка остановилась, не доходя пары ступенек до нижней площадки, так что лицо ее оказалось на одном уровне с моим.
— Он и есть моя нянька, — произнесла она совершенно серьезно, с легким британским акцентом.
Я почувствовал, как мои брови против воли поползли вверх.
— Или, говоря точнее, мой водитель, — добавила она. — Так вы нас впустите или нет? Мне бы не хотелось оставаться на улице.
Мгновение-другое я молча смотрел на девочку.
— А ты не коротковата для библиотекаря?
— Я не библиотекарь, — спокойно ответил она. — Я — Архив.
— Минуточку, — не выдержал я. — Что ты…
— Я — Архив, — повторила девочка ровным, уверенным тоном. — Полагаю, твои обереги засекли мое присутствие. Они показались мне вполне дееспособными.
— Ты? — пробормотал я. — Ты, наверное, шутишь.
Я осторожно протянул к ней свои чувства. Воздух вокруг нее негромко гудел от энергии — не совсем такой, какую ощущаешь обыкновенно вокруг чародея, но никак не слабее; тихое, угрожающее жужжание, какое слышишь, стоя под высоковольтными проводами.
Мне пришлось приложить некоторое усилие, чтобы не выдать своего потрясения. Эта девочка обладала энергией. Черт, она обладала уймой энергии! Достаточной, чтобы я начал сомневаться, хватит ли силы моих оберегов, чтобы остановить ее, если ей вдруг взбредет в голову пройти через них.
Достаточной, чтобы мне припомнился маленький всемогущий Билли Мэйми в старой доброй «Запретной зоне».
Она внимательно смотрела на меня своими непроницаемыми голубыми глазами… мне почему-то вдруг очень не захотелось в них заглядывать.
— Я могу объяснить тебе все, чародей, — сказала она. — Но не стоя на пороге. У меня нет ни повода, ни малейшего желания причинять тебе зло. Скорее наоборот.
Я нахмурился:
— Обещаешь?
— Обещаю, — серьезно отозвалась девочка.
— Перекрестишься?
Она начертила указательным пальчиком крест на своем пуховике.
Кинкейд поднялся на пару ступенек и настороженно выглянул на улицу:
— Решайте, Дрезден. Я не собираюсь держать ее здесь долго.
— А что он? — спросил я у Архив, кивнув в сторону Кинкейда. — Ему можно доверять?
— Кинкейд? — переспросила девочка, и в голосе ее послышалась усмешка. — Тебе можно доверять?
— Вы проплатили по апрель включительно, — отозвался тот, продолжая шарить взглядом по улице. — Потом я имею право искать лучшее предложение.
— Ну вот, — девочка повернулась ко мне, — до апреля Кинкейду можно доверять. По-своему он не лишен этики.
Она поежилась и сунула руки в карманы пуховика. Потом снова посмотрела на меня в упор.
Как правило, мое чутье на людей — за исключением женщин, которые потенциально могут проделывать со мной разные взрослые штучки, — меня почти не подводит. Во всяком случае, обещанию Архив я поверил. И потом, она выглядела лапочкой и начинала, похоже, мерзнуть.
— Хорошо, — кивнул я. — Заходите.
Я шагнул назад и распахнул дверь. Архив вошла и оглянулась на Кинкейда:
— Подожди у машины. Зайдешь за мной через десять минут.
Кинкейд хмуро глянул на нее, потом на меня:
— Вы уверены?
— Совершенно. — Архив шагнула мимо меня в комнату, на ходу снимая курточку. — Десять минут. Не хотелось бы застрять в пробке на обратном пути.
Кинкейд уставился на меня своими пустыми глазами.
— Повежливее с девочкой, чародей, — сказал он. — С такими, как ты, я уже справлялся.
— Что до угроз, так я их до девяти утра получаю больше, чем очень многие за весь день, — не удержался я от ответа, закрывая дверь у него перед носом.
Скорее для эффекта, чем по необходимости, я еще и запер ее, громко лязгнув засовом.
Хотите сказать, я позер? Да ни за что!
Я зажег еще пару свечей, чтобы в комнате стало светлее и уютнее, и подбросил в камин еще пару поленьев. Пока я занимался этим, Архив аккуратно положила пуховик на подлокотник кресла и села, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Ее маленькие черные туфельки покачивались, не доставая до пола.
Я хмуро покосился на нее. Не то чтобы я не любил детей, просто у меня маловато опыта общения с ними. И вот теперь одна такая сидела передо мной, чтобы обсуждать — что? — дуэль. Какого черта ребенка, вне зависимости от того, насколько велик его словарный запас, назначили посредником в таком вопросе?
— Ну… гм… Как тебя зовут?
— Архив, — невозмутимо ответила она.
— Угу. Этот пункт я усвоил. Но я имел в виду твое имя. Как тебя называют люди?
— Архив, — повторила она. — У меня нет обычного имени. Я Архив и всегда была Архив.
— Ты не человек, — заметил я.
— Неверно. Я семилетний ребенок. Человек.
— Без имени? У всех есть имя. Я не могу говорить с человеком, называя его просто «Архив».
Девочка склонила голову набок, изогнув золотую бровь:
— А как бы ты меня назвал?
— Ива, — выпалил я, почти не раздумывая.
— Почему Ива? — поинтересовалась она.
— Ты же Архив, верно? Арх-ив. Арх-ива. Ива.
Девочка задумчиво поджала губы.
— Ива, — повторила она и медленно кивнула. — Ива. Что ж, хорошо.
Она еще раз внимательно посмотрела на меня:
— Ты можешь задавать вопросы, чародей. Лучше сразу разобраться.
— Кто ты? — спросил я. — И почему тебя зовут Архив?
Ива кивнула:
— Детальное объяснение заняло бы слишком много времени. Но если вкратце, я живая память человечества.
— Что ты имеешь в виду под «живой памятью»?
— Я сумма всех людских знаний, передававшихся от поколения к поколению, от матери к дочери. Культура, наука, философия, традиции. Я держатель собранных воедино воспоминаний тысяч людских поколений. Я впитываю все, что пишется или говорится вслух. Я изучаю. Я учусь. Таков смысл моей жизни: добывать и сохранять знания.
— То есть ты говоришь, что стоит чему-то быть написанным — и ты знаешь об этом?
— Знаю. И понимаю это.
Я медленно опустился на край дивана и уставился на нее. Адские погремушки! Как-то многовато для понимания. Знание — сила, а если Ива говорит правду, она знает больше, чем кто-либо другой из всех живущих на свете.
— И как это ты сподобилась так?
— Моя мать передала мне это по наследству, — ответила она. — Когда я родилась. Точно так же, как она унаследовала это при рождении.
— И твоя мать позволяет наемному охраннику возить тебя одну?
— Разумеется, нет. Моя мать мертва, чародей. — Она чуть нахмурилась. — Не в буквальном смысле слова. Но все, что она знала, перешло в меня. Она превратилась в пустой сосуд. Перманентное вегетативное состояние. — Взгляд ее сделался чуть отрешеннее. — Она свободна от этого. Однако в широком понимании она, несомненно, не жива.
— Мне очень жаль, — пробормотал я.
— Не понимаю почему. Я знаю мою мать. И все, что было до нее, — она приложила палец ко лбу, — все это теперь здесь.
— Ты умеешь пользоваться магией? — спросил я.
— Предпочитаю математику.
— Но умеешь все-таки?
— Да.
Ух ты… Если оценивать по реакции моих оберегов, силой она по меньшей мере не уступала любому чародею Белого Совета. А может, и превосходила. Но если так…
— Если тебе столько известно, — сказал я, — и если ты так сильна, зачем тебе нанимать телохранителя, который привез тебя сюда?
— Я не достаю ногами до педалей.
Я испытал сильное желание хлопнуть себя по лбу:
— Ну да, конечно.
Ива кивнула:
— Для организации дуэли мне необходима некоторая информация. Конкретнее: как и где я могу связаться с твоим секундантом, а также какое оружие выбрал ты для дуэли.
— У меня пока нет секунданта.
Ива выгнула бровь:
— Значит, у тебя есть время до заката сегодняшнего дня, чтобы найти его. В противном случае и поединок, и ты сам обречены.
— Обречены? Э-э-э… А каким, с позволения сказать, образом?
Мгновение девочка молча смотрела на меня.
— Я сама сделаю это.
Я поперхнулся и зябко поежился. У меня не возникло ни малейшего сомнения в том, что она говорит правду. Что она может это сделать — и сделает.
— А… Да, конечно. Послушай, я и оружия еще пока не выбрал. Если…
— Просто выбери, чародей. Воля, ловкость, энергия или плоть.
— М-минуточку, — пробормотал я. — Я-то думал, мне предлагается выбрать мечи, пистолеты или еще что такое…
Ива покачала головой:
— Перечитай свой экземпляр Установлений. Я выбрала приемлемые варианты, и я выбрала их согласно давним обычаям. Ты можешь помериться со своим противником волей, определив, кто из вас более устремлен. Ты можешь помериться с ним ловкостью во владении оружием; при этом каждый из вас будет биться оружием по собственному выбору. Вы можете сразиться, направив друг на друга подвластную вам энергию. Или можете встретиться в рукопашном бою. — Она помедлила, словно обдумывая свои слова. — Я бы не советовала последнее.
— Спасибо, — буркнул я. — Я выбираю магию. Энергию.
— Ты, конечно, понимаешь, что он отвергнет твой выбор и что тогда тебе придется выбирать другое оружие.
Я вздохнул:
— Ага. Понимаю. Но до тех пор, пока он этого не сделал, мне ведь не надо выбирать другого, так?
— Разумеется, — согласилась Ива.
В дверь постучали, и я встал, чтобы открыть. Кинкейд кивнул мне и повернулся к девочке:
— Десять минут.
— Спасибо, Кинкейд, — отозвалась Ива. Она поднялась и, достав из кармана визитную карточку, протянула ее мне. — Пусть твой секундант позвонит мне по этому номеру.
Я взял у нее визитку и кивнул:
— Обязательно.
Именно это мгновение выбрал Мистер для того, чтобы выйти из спальни и лениво потянуться, выгнув спину. Он подошел ко мне и потерся в знак приветствия о мою ногу.
Ива моргнула, посмотрела на кота, и лицо ее вдруг просияло откровенной, неподдельной радостью. Она протянула: «Киса!» — и немедленно опустилась на колени погладить Мистера. Мистеру она явно понравилась. Он замурлыкал громче и принялся тереться пушистым боком уже об ее ножки, обойдя ее вокруг, а она все гладила его и негромко шептала ему на ухо какие-то нежности.
Адские погремушки! Прелестная картинка. Нет, все-таки она была ребенком.
Ребенком, которому известно больше, чем любому другому смертному. Ребенком, который обладает устрашающим запасом энергии. Ребенком, способным убить меня, если я не покажусь на дуэли. И все-таки — ребенком.
Я покосился на Кинкейда — тот стоял, хмуро глядя на умиляющуюся над Мистером Иву. Он покачал головой:
— Ну, это уже глупости.

Глава 11

Похоже, Иве очень не хотелось уходить от Мистера, но все же с Кинкейдом она спорить не стала, и они уехали. Я закрыл за ними дверь и постоял немного, привалившись к двери и прислушиваясь с закрытыми глазами, пока не стих шум машины. Я чувствовал себя не таким усталым, как полагалось бы. Возможно, потому, что богатый опыт подсказывал: мне светит еще намотаться в разы больше, прежде чем представится шанс отдохнуть по-настоящему.
Мистер терся о мои ноги до тех пор, пока я не наклонился погладить его, после чего он проследовал к своей миске, начисто перестав обращать на меня внимание. Пока он ел, я достал из холодильника банку колы и, открыв ее, плеснул немного в блюдце для Мистера. К тому времени, когда я допил остаток, я окончательно решил, что делать дальше.
Позвонить.
Для начала я набрал номер, который мне дал Винсент. Я ожидал услышать автоответчик, но вместо этого в трубке послышался голос Винсента — напряженный, полный нетерпения.
— Да?
— Это Гарри Дрезден, — сказал я. — Я хотел узнать, как у вас дела.
— Ах да, минуточку, — произнес Винсент.
Я услышал, как он вполголоса обращается к кому-то, уловил шум голосов на заднем плане, потом шаги и скрип закрывающейся двери.
— Полиция, — пояснил он. — Я весь вечер с ними работал.
— Удачно? — поинтересовался я.
— Одному Богу известно, — вздохнул Винсент. — Но, на мой взгляд, единственный прогресс достигнут по вопросу, какому отделу поручено вести расследование.
— Отделу убийств? — предположил я.
Голос Винсента сделался суше.
— Да. Признаюсь, это большая победа разума и житейской логики.
— Год выборов, — пояснил я. — Городское руководство погрязло в политике. Ничего, когда начнете общаться с реальными сотрудниками полиции, все будет в порядке. В каждом отделе работают неплохие люди.
— Очень хорошо, — без особого энтузиазма отозвался Винсент.
— Если я нащупаю что-то конкретное, хотите ли вы, чтобы я обратился в полицию? — спросил я.
— Я бы предпочел, чтобы вы прежде связались со мной, — сказал Винсент. — Я до сих пор не решил, насколько можно доверять местной полиции. Никак не могу отделаться от мысли, что похитители именно поэтому и направились сюда: потому что в какой-то степени связаны с кем-то из городских властей. Мне бы хотелось побольше времени, чтобы разобраться, кому здесь у вас можно доверять.
Я нахмурился: мне вспомнились напавшие на меня прихвостни Марконе. За чикагской полицией еще со времен печально известного «сухого закона» устойчиво держалась репутация коррумпированной. В наши дни эта репутация скорее незаслуженная, и все же люди остаются людьми, а людям порой трудно устоять перед заманчивым предложением. Марконе уже демонстрировал способность получать предназначенную лишь для внутреннего полицейского пользования информацию, причем с огорчительной оперативностью.
— Может, вы и правы. Ладно, я проверю свои сведения и свяжусь с вами. Думаю, это вряд ли займет больше двух или трех часов.
— Очень хорошо. Спасибо, мистер Дрезден. Что-нибудь еще?
— Угу, — сказал я. — Мне стоило бы сообразить это еще вчера вечером. У вас имеются фрагменты плащаницы?
— Фрагменты? — переспросил Винсент.
— Частицы ткани. Я знаю, что в семидесятые годы такие образцы неоднократно подвергали анализу. У вас имеется доступ к подобным образцам?
— Вполне возможно. А что?
Я вовремя спохватился, вспомнив, что Винсент, похоже, не слишком склонен верить в сверхъестественное, поэтому не стал говорить ему, что хочу попробовать найти плащаницу с помощью тауматургии.
— Для более верной идентификации, когда я найду ее. Не хочу, чтобы меня водили за нос с помощью фальшивки.
— Ну конечно. Я позвоню, — пообещал Винсент. — Мне доставят их «Федерал-экспрессом». Спасибо, мистер Дрезден.
Я попрощался, положил трубку и с минуту смотрел на телефон. Потом сделал глубокий вдох и набрал номер Майкла. Небо только начинало окрашиваться утренней зарей, но в трубке успел послышаться только один гудок, а сразу за ним женский голос произнес:
— Алло?
Этого-то я и боялся больше огня.
— О… Э-э-э… Доброе утро, Черити. Это Гарри Дрезден.
— Привет! — радостно откликнулся голос. — Только это не Черити.
Что ж, может, я боялся и зря.
— Молли? — спросил я. — Ба, да у тебя теперь совсем взрослый голос.
Она рассмеялась:
— Ну да, тут заглядывала фея, от которой увеличивается грудь и все такое. Хотите поговорить с мамой?
Кое-кому может показаться заслуживающим внимания то, что мне потребовалась пара секунд, чтобы понять: насчет феи это она не серьезно. Черт, иногда я терпеть не могу специфики моего ремесла.
— Э-э-э… ну… А папы что, дома нет?
— Значит, вы не хотите поговорить с мамой? Заметано, — сказала она. — Он работает в пристройке. Сейчас позову.
Она положила трубку на стол, и я услышал удаляющиеся шаги. На заднем плане играла музыка: хор детских голосов. Еще я услышал звон столовых приборов, негромкий разговор. Потом что-то зашуршало, и послышался стук, словно трубка на том конце провода упала на пол. А потом я услышал тяжелое, чуть прерывистое дыхание.
— Гарри, — выдохнул другой голос. Должно быть, говоривший находился в той же комнате. Голос почти не отличался от Молли, только радости в нем было заметно меньше. — Нет, нет, лапочка, не играй с телефоном. Дай мне трубку, пожалуйста. — В трубке стукнуло еще несколько раз, потом женский голос произнес: — Спасибо, милый. — И уже в трубку: — Алло? Кто-то хотел говорить?
Мгновение я боролся с искушением промолчать или, может, имитировать голос оператора, но удержался. Я не хотел, чтобы меня заподозрили в слабости. Я ни на мгновение не сомневался в том, что Черити почует страх — даже по телефону. А страх провоцирует нападение.
— Привет, Черити. Это Гарри Дрезден. Я хотел поговорить с Майклом.
Последовало секундное молчание, на протяжении которого я явственно представил себе, как недобро сощуриваются глаза Майкловой жены.
— Я так и знала, что это неизбежно, — сказала она. — Разумеется, если случается ситуация, требующая вмешательства всех троих Рыцарей, вы не можете не выползти из той дыры, в которой живете, где бы там она ни находилась.
— Вообще-то, мой звонок с этим не связан.
— Ну да, конечно. Ваш идиотизм всегда проявляется в самое неподходящее время и в самом неподходящем месте.
— Полноте, Черити, это же несправедливо.
— Нет? — От нарастающего гнева голос ее сделался если не громче, то яснее и звонче. — В единственные дни за весь последний год, когда Майклу надо сосредоточиться на своем долге, вы обязательно выныриваете, чтобы отвлекать его.
Надо было что-то ответить, но злость боролась во мне с чувством вины, так что слова подбирались неважно.
— Я пытался помочь…
— От последнего раза, когда вы пытались помочь, мистер Дрезден, у него остались шрамы.
Я испытывал сильное желание расколотить чертову трубку о стену, но все-таки совладал с собой. Впрочем, горечи в голосе мне скрыть не удалось.
— Вы ведь ни на дюйм мне не уступите, правда?
— Вы не заслуживаете и дюйма.
— Потому, — не выдержал я, — вы и сына назвали моим именем?
— Это Майкл назвал, — возразила Черити. — Я тогда еще лежала, накачанная лекарствами, а когда очнулась, все уже оформили.
Я старался говорить ровно, и мне это почти удавалось.
— Послушайте, Черити. Мне, право же, жаль, что вы думаете обо мне так, но мне необходимо переговорить с Майклом. Он дома или нет?
Я услышал щелчок, словно кто-то снял параллельную трубку, и Молли сообщила:
— Простите, Гарри, но папы сейчас нет дома. Саня сказал, он пошел за пончиками.
— Молли, — строго произнесла Черити, — почему ты не в школе? И не лезь в чужие разговоры.
— Ой-ой, — хихикнула Молли. — Ей-богу, это прямо как телепатия или что-то в этом роде.
Я почти услышал, как скрипнули зубы у Черити.
— Ничего смешного, Молли. И повесь трубку.
Молли вздохнула и со словами «Сдаюсь, Дороти» повесила трубку.
Я с трудом подавил смех, постаравшись ради Черити замаскировать то, что вырвалось, кашлем. Судя по ее тону, правда, я не слишком-то ее провел.
— Говорите, я ему передам.
Я поколебался немного. Возможно, мне стоило дождаться на проводе его возвращения. Наши с Черити отношения были далеки от доброжелательных, а в случае, если она не передаст мои слова Майклу или просто промедлит, это вполне может стоить мне жизни. Майклу с остальными Рыцарями по уши хватало хлопот с поисками плащаницы, так что одному Богу известно, когда мне еще удастся сегодня связаться с ним. С другой стороны, у меня не было времени сидеть, бодаясь с Черити в ожидании, пока он вернется.
Сколько я помнил Черити, она относилась ко мне с предельной враждебностью. Она истово любила мужа и переживала за него — особенно это относилось к тем случаям, когда он работал со мной. Умом я понимал, что этот антагонизм возник не на пустом месте. Несколько раз во время наших с Майклом совместных приключений ему крепко доставалось. В последний раз, например, нехороший парень, жаждавший поквитаться со мной, едва не убил Черити и ее не рожденного еще ребенка, маленького Гарри. Теперь она боялась и за других своих детей.
Я все это понимал. Но легче от этого не становилось.
Мне приходилось решать: доверять ей или нет. Я решил довериться. Черити могла не любить меня, но не была ни трусихой, ни обманщицей. И она знала, что Майкл хотел бы, чтобы она передала ему это.
— Ну, мистер Дрезден? — спросила Черити.
— Скажите ему просто, что мне необходимо поговорить с ним.
— По какому поводу?
Секунду я колебался, не поделиться ли с Майклом моей наводкой на плащаницу, однако Майкл верил, что меня непременно убьют, если я займусь этим делом. Он подходил к защите друзей со всей серьезностью, так что, если бы узнал, что я продолжаю ходить вокруг да около этого дела, запросто мог бы оглушить, запереть в чулане, а после извиниться. Я решил воздержаться.
— Передайте ему, что мне необходимо до заката найти себе секунданта, иначе случатся всякие неприятности.
— С кем? — поинтересовалась Черити.
— Со мной.
Она помолчала немного.
— Я передам ему вашу просьбу, — сказала она наконец.
И повесила трубку.
Я тоже повесил трубку, нахмурившись.
— Знаешь, эта ее пауза ничего такого не значит, — сообщил я Мистеру. — Во всяком случае, она вовсе не обязательно обдумывала, не позволить ли мне сдохнуть, чтобы защитить ее детей и мужа.
Мистер смерил меня мистически отстраненным взглядом своих кошачьих глаз. А может, он и правда ни о чем не думал. Во всяком случае, одобрения или поддержки я в его взгляде не увидел.
— И вовсе я не беспокоюсь, — сказал я. — Ни капельки.
Кончик хвоста Мистера чуть дернулся.
Я тряхнул головой, собрал свой инвентарь и отправился в порт.

Глава 12

До приезда в Чикаго я считал, что порт — это такой огромный океанский залив с кораблями и яхтами на переднем плане и едва заметными силуэтами далеких зданий на заднем. И еще мне представлялись всякие там шпионы, переодетые туземцами, а также солидный куш от доходов Вест-Индской компании…
Порт Бёнем-Харбор напоминал автостоянку около какого-нибудь океанского супермаркета. Должно быть, его пространства хватило бы, чтобы разместить два или три футбольных поля. Белые пирсы тянулись параллельными линиями над овалом спокойной воды, а вдоль них рядами выстроились прогулочные катера и маленькие рыболовецкие суденышки. Озерный запах представлял собой объединенные ароматы дохлой рыбы, сохнущих на камнях водорослей и дизельных выхлопов. Я припарковал «жучок», не доезжая половины квартала до набережной, выбрался из машины и проверил, полностью ли я оснащен для предстоявшей операции. На правой руке у меня красовался энергетический перстень, на левом запястье — браслет-оберег, а по бедру успокоительно хлопал подвешенный изнутри к плащу жезл. Арсенал дополнялся баллончиком слезоточивого газа, убранным на всякий случай в карман штанов. Я с удовольствием взял бы вместо него свой револьвер, но, разъезжая с револьвером по городу, я нарушал бы закон. А с баллончиком — пожалуйста.
Запирая машину, я ощутил затылком некоторое едва заметное давление: инстинкты во весь голос предупреждали о том, что за мной кто-то следит. Я опустил голову, сунул руки в карманы и побрел к кромке воды. Оглядываться я не стал; напротив, я и головой старался не вертеть, шаря по улице одним взглядом.
Я не увидел никого, но ощущение, что за мной наблюдают, не проходило. Не думаю, чтобы это был кто-то из Красной Коллегии. Солнце поднялось еще невысоко, но и такого света с лихвой хватило бы, чтобы превратить любого вампира в облачко пара. Однако это не исключало возможности покушения со стороны всяких других убийц. И само собой, если похитители действительно находились в порту, они могли отслеживать всех входящих-выходящих.
Все, что мне оставалось, — это идти ровным шагом и надеяться, что за мной наблюдают не громилы Марконе, не пособники вампиров и не снайпер, который уже навел мне на спину перекрестие оптического прицела.
«Иностранца» я нашел через несколько минут: он стоял у причала совсем недалеко от входа в порт. Это оказался белый прогулочный катер, достаточно большой, чтобы разместить на нем просторную каюту-салон, не новый, но опрятный и ухоженный. С небольшого флагштока на корме свешивался канадский флаг. Я медленно прошел мимо катера, Слушая  на ходу.
По-настоящему Слушать я научился еще в детстве. Впрочем, не каждый владеет этим умением: отключиться от всех шумов и звуков, чтобы лучше слышать один-единственный. Например, далекие голоса. Собственно, мне кажется, для этого и магии-то особой не требуется — только способности сосредоточиться. Впрочем, магия тоже не мешает.
— Неприемлемо, — произнес негромкий женский голос в рубке «Иностранца». Сказано это было с легким акцентом, в котором испанские интонации соседствовали с британскими. — Работа потребовала значительно больших затрат, нежели представлялось ранее. Я поднимаю цену, единственно чтобы покрыть эти расходы, не более того. — Последовала недолгая пауза. — Хотите, чтобы я вернула вам аванс? Я предупреждала, что названная цена всего лишь предварительна. Так оно и случилось. — Еще пауза. — Отлично. Значит, как договорились.
Я немного полюбовался озером и напряг Слух чуть сильнее в надежде услышать что-нибудь еще. Однако разговор явно завершился. Я огляделся по сторонам, но в это холодное буднее утро в порту никого не было видно. Тогда я сделал глубокий вдох, внутренне собираясь, и шагнул ближе к катеру.
В иллюминаторе рубки я уловил какое-то движение, потом услышал чирикающий звук. На столике у окна лежал мобильник. Женщина в длинном пеньюаре из темного шелка подошла к иллюминатору и взяла трубку. Несколько мгновений она слушала молча.
— Простите, — произнесла она наконец. — Вы ошиблись номером.
Я смотрел, как она кладет телефон и небрежно сбрасывает халат на пол. Я не отвел взгляд. Нет, я не любитель подглядывать — исключительно в интересах следствия. Я отметил про себя пленительные изгибы ее тела. Вот видите? Профессионализм, и ничего более.
Женщина отворила дверь, из-за которой повалил пар, и шум льющейся воды сделался громче. Она вошла и закрыла за собой дверь. В рубке никого больше не осталось.
Мне представилась возможность. Я успел увидеть только одну женщину — и то не настолько, чтобы гарантированно опознать в ней Анну Вальмон или Франческу Гарсиа, двух оставшихся Церковных Мышей. Плащаницы, сушившейся на бельевой веревке или где еще, я что-то не заметил. Впрочем, меня все равно не оставляло ощущение, что я попал в нужное место. Я прямо-таки нутром чуял, что могу доверять своему потустороннему информатору.
Я принял решение и шагнул на короткий трап, ведущий с пристани на палубу «Иностранца».
Необходимо было спешить. Женщина в рубке могла не относиться к любительницам долгих водных процедур. Все, что от меня требовалось, — это зайти, посмотреть, не удастся ли обнаружить каких-нибудь подтверждений того, что плащаница находится на борту, и выйти. Действуя быстро, я мог бы войти и выйти незамеченным.
Я спустился по трапу в рубку как мог бесшумнее. Трап не скрипнул. Мне пришлось чуть пригнуться на входе. Не отходя от двери, прислушиваясь к шуму воды в душевой, я осмотрелся по сторонам. Рубка была невелика и отнюдь не изобиловала укромными уголками, способными послужить укрытием. Почти четверть ее площади занимала двуспальная кровать. В углу разместилась маленькая стиральная машина, на которой стояла корзина с бельем. Оставшуюся часть периметра почти полностью занимали стол и компактный кухонный блок с двумя небольшими холодильниками.
Я нахмурился. Два холодильника? Я открыл первый. Охлажденные продукты и пиво. Зато второй оказался маскировкой: за белой дверцей обнаружилась другая, стальная. Сейф. Ура!
Душ продолжал шуметь. Я потянулся было к сейфу, но призадумался. Конечно, Церковные Мыши оказались по уши в неприятностях, и все же, судя по всему, они неплохие профессионалы, если смогли не один год ускользать от Интерпола. Слишком неуклюжим и очевидным показалось мне то, как спрятали сейф. Я закрыл дверцу фальшивого холодильника и еще раз внимательно осмотрел каюту. Время поджимало, я еще не нашел плащаницы, и это начинало действовать на нервы.
Ну конечно… Я сделал пару шагов к стиральной машине и порылся в бельевой корзине. То, что я искал, лежало под несколькими чистыми полотенцами: полиэтиленовый пакет размером чуть больше сложенной сорочки. Я дотронулся до него левой рукой. Пальцы ощутили легкое покалывание, волоски на руке встали дыбом.
— Черт, ай да я, — пробормотал я, взял пакет и повернулся, чтобы уходить.
За моей спиной стояла женщина в черных брюках, плотной куртке и поношенных армейских ботинках. Высветленные перекисью волосы были острижены совсем коротко, но это не делало ее менее привлекательной. Она была элегантна, хороша собой и радовала взгляд.
К сожалению, я не мог сказать того же о пистолете, который она нацелила мне прямо в нос. Гадкий такой револьвер тридцать восьмого калибра, дешевая железяка.
Я постарался застыть каменным изваянием. Даже дешевая железяка способна продырявить насквозь, и я сомневался, что успею выставить щит прежде, чем она нажмет на спуск. Она застала меня врасплох: я не слышал ни шума ее шагов, ни вообще ее присутствия.
— Черт, ай да я, — повторила она с явственным британским акцентом; в голосе звучала легкая издевка. — Положите сверток.
Я протянул пакет ей:
— Пожалуйста.
Я не собирался пытаться разоружить ее, но если бы она шагнула ко мне — это выдало бы в ней непрофессионала. Она не пошевелилась, оставаясь вне пределов досягаемости.
— Будьте добры, положите на стол.
— А если не положу? — поинтересовался я.
Она одарила меня абсолютно не радостной улыбкой:
— В таком случае мне предстоит куча малоприятной возни: сначала расчленять тело, потом кровь вытирать… Выбирайте.
Я положил сверток на стол:
— Не в моих привычках ослушаться дамы.
— Славный мальчик, — хмыкнула она. — Хороший у вас плащ. Снимайте его. И помедленнее, пожалуйста.
Я стянул плащ и дал ему упасть на пол.
— Вы заманили меня на катер, — сказал я. — Тот, второй звонок — это ведь были вы, да? Сказали своей партнерше, чтобы она заманила меня внутрь?
— Самое странное, что вы на это клюнули, — заметила женщина.
Она продолжала командовать и, надо сказать, делала все толково. Я подался вперед, опершись руками о стену, пока она обыскивала меня. Она нашла баллончик с газом и забрала его вместе с кошельком. Потом заставила меня присесть на корточки, а сама в это время подняла с пола мой плащ и шагнула назад.
— Дубинка, — буркнула она, глядя на мой жезл. — Да вы прямо неандерталец какой-то.
Ага. Каким бы она ни была профессионалом, мыслила она прямолинейно. Никакой веры в сверхъестественное. Правда, я не знал, поможет это мне или наоборот. Возможно, это означало, что она в меньшей степени горит желанием пристрелить меня. Люди, которым известно, на что способен чародей, как правило, сильно напрягаются при мысли о том, не наложит ли тот на них какое-нибудь заклятие. С другой стороны, это означало, что угроза отмщения со стороны Совета в случае моей смерти ее не пугает, — она просто-напросто не догадывается о его, Совета, существовании.
— Чисто, — произнесла блондинка, бросая мой плащ на стол.
Дверь душевой отворилась, и из нее вышла женщина, которую я слышал. Теперь на ней было бордовое трикотажное платье; два черепаховых гребня в волосах оставляли лицо открытым.
— Это не Гастон, — заметила она.
— Нет, — кивнула блондинка. — Он здесь за товаром. Как раз собирался с ним уйти.
Темноволосая женщина хмыкнула:
— Кто вы?
— Дрезден, — сказал я. — Я частный детектив, мисс Гарсиа.
Лицо Франчески Гарсиа застыло, и она переглянулась с блондинкой, не опускавшей револьвера.
— Откуда вам известно, как меня зовут?
— Клиент сообщил. Похоже, вы с мисс Вальмон вляпались в крупные неприятности.
Анна Вальмон раздраженно стукнула по переборке кулаком.
— Черт! — выпалила она, испепелив меня взглядом. Пистолет в ее руке, однако, не дрогнул. — Вы работаете на Интерпол?
— На Рим.
Анна повернулась к Франческе:
— Надо отменить сделку. Все рушится.
— Рано еще, — возразила Франческа.
— Ждать нет смысла.
— Я подожду, — заявила брюнетка. — Пока он не вернется.
— Он не вернется, — сказала Анна. — Ты сама знаешь, что он не вернется.
— Кто? — спросил я.
— Гастон, — ответила Франческа.
Я промолчал. Франческа наверняка умела хорошо читать по лицам, так что мне и не пришлось что-либо говорить. Долгую секунду она смотрела на меня, потом, побелев как полотно, зажмурилась:
— Ох. О Dio.
— Как? — спросила Анна. Пистолет так и не дрогнул. — Как это произошло?
— Убийство, — негромко сказал я. — И кто-то обставил его так, чтобы предупредить чикагскую полицию.
— Кто это мог сделать?
— Нехорошие парни, которым нужна плащаница. Убийцы.
— Террористы?
— Все еще мрачнее. Пока плащаница находится у вас, дамы, вам угрожает опасность. Если пойдете со мной, я могу отвести вас к людям, которые вас защитят.
Франческа тряхнула головой и немного поморгала:
— Вы имеете в виду полицию?
На самом деле я имел в виду Рыцарей, но я отчетливо представлял себе, как те поступят с похитительницами после того, как сверхъестественная угроза минует.
— Угу.
Анна сглотнула и оглянулась на Франческу. Взгляд ее чуть смягчился, и в нем читалась забота, сострадание. Черт, да эти две девицы были не просто подельщицы. Они подружки.
— Ческа, — голос Анны тоже смягчился, — нам надо уходить. Если уж этот нас нашел, других можно ждать в любую минуту.
Темноволосая кивнула, но взгляд ее все еще был устремлен куда-то за стену.
— Да. Пойду соберусь.
Она встала, подошла к стиральной машине и достала из нее пару спортивных сумок, положив их на стол — прямо на сверток. Потом сунула ноги в туфли.
С минуту Анна следила за ней, потом повернулась ко мне:
— Ладно. Мы не можем позволить вам бежать в полицию, чтобы рассказать им все. Не знаю, что и делать с вами, мистер Дрезден. Если подумать, так разумнее всего было бы вас убить.
— Малоприятная возня, помните? Столько хлопот… — напомнил я.
Эти слова вызвали на ее лице подобие улыбки.
— Ах да. Я и забыла. — Она сунула руку в карман и достала пару наручников. Настоящих, полицейских — не какие-нибудь там дешевые игрушки. Легким движением руки бросила мне, и я поймал их в воздухе. — Застегните один браслет на запястье, — приказала она.
Я послушался.
— Видите вон то кольцо на переборке? Застегните второй на нем.
Я поколебался, глядя, как Франческа надевает пальто; лицо ее так и оставалось застывшим. Я облизнул пересохшие губы.
— Вы не представляете, какой опасности подвергаетесь, мисс Вальмон. Право, не представляете. Прошу вас, позвольте помочь вам.
— Я полагаю, не стоит. Мы профессионалы, мистер Дрезден. Возможно, мы и воры, но и у нас имеется некоторая рабочая этика.
— Вы не видели, что они сделали с Гастоном Ларошем, — не сдавался я. — Жуткое зрелище.
— Смерть редко бывает красивой. Кольцо, мистер Дрезден.
— Но…
Она подняла пистолет.
Я поморщился, поднял руку и застегнул второй браслет на стальном кольце, выступавшем из переборки у трапа.
Как следствие, я как раз смотрел на палубу, когда по ней метнулся в мою сторону второй за последние двенадцать часов динарианец.

Глава 13

Я уловил движение краем глаза и, еще не поняв до конца, что происходит, дернулся в сторону, насколько мне позволяла цепь наручников. Демон с металлическим шорохом проскользнул мимо меня, пахнув запахами озерной воды и запекшейся крови. Церковные Мыши не запищали — ни одна, ни другая, хотя не знаю, выдержка ли была тому причиной или потрясение.
В общем и целом демон более походил на человека, нежели первый динарианец; более того, он обладал шокирующе женственными чертами. Полные бедра переходили в странно искривленные, напоминающие львиные лапы. Большую часть тела покрывала чешуя из зеленоватого металла, четырехпалые кисти заканчивались длинными стальными когтями. Как и у демона Урсиэля, у этого… у этой было четыре глаза — два бледно-зеленых, два зловеще-багровых, а на лбу горел светящийся знак.
Еще у нее были длинные волосы. Длинные — в смысле, пятнадцатифутовой длины. Она напоминала плод запретной страсти Медузы Горгоны и Доктора Осьминога. Казалось, эти волосы нарезали из длинной стальной ленты. Они шевелились вокруг ее головы облаком живых стальных змей, они отталкивались от стен и пола рубки, дюжиной дополнительных конечностей поддерживая ее вес.
Анна первой оправилась от потрясения. Она и так уже держала в руке пистолет… правда, как выяснилось, пользоваться им в реальном бою умела неважно. Она нацелила его более или менее в сторону динарианца… динарианки — и разрядила всю обойму. Поскольку я находился за спиной у демона, я плюхнулся набок, повиснув на прикованной к стене руке и молясь о том, чтобы не попасть в число случайных жертв.
Демон дернулся — должно быть, одна пуля все-таки попала в него, — вскрикнул и мотнул шеей и плечами. С дюжину стальных лент-волос метнулось через помещение к Анне. Одна из них ударила по пистолету и, лязгнув металлом, без труда начисто срезала ствол. Остальные целились Анне в лицо, однако светловолосая воровка обладала неплохой реакцией и успела увернуться. В ответ одна из лент-щупалец обвилась вокруг ее лодыжки, дернула и опрокинула на пол, тогда как вторая скальпелем полоснула по животу, вспоров куртку и обрызгав пол каплями крови.
Мгновение Франческа округлившимися глазами смотрела на чудище. Потом рывком выдвинула ящик узкого кухонного стола, выхватила из него тяжелый разделочный нож и бросилась на динарианку. Стальное лезвие врезалось демону в руку чуть ниже локтя, и тот испустил пронзительный нечеловеческий вой. На чешуйчатой коже выступили крупные серебристые капли — должно быть, кровь. Динарианка крутанулась на месте и взмахнула когтистой рукой. Стальные когти полоснули Франческу по запястью. Брызнула кровь; нож полетел на пол. Франческа вскрикнула и, отшатнувшись, врезалась спиной в переборку.
Динарианка каким-то неестественным, змеиным движением крутанула головой с двумя парами пылающих глаз. Стальные ленты-щупальца — слишком много щупалец разом — метнулись через рубку и острыми кинжалами вонзились Франческе Гарсиа в живот. Та негромко охнула и, опустив голову, потрясенно смотрела на то, как все новые стальные щупальца пронзают ее тело, с глухим стуком вонзаясь в деревянную переборку за спиной.
Демон рассмеялся. Смех вышел короткий, задыхающийся, возбужденный — так смеются экзальтированные девицы тринадцати-пятнадцати лет. Лицо динарианки исказилось в хищной улыбке; губы раздвинулись, обнажив два ряда отсвечивающих металлическим блеском зубов. Обе пары глаз вспыхнули еще ярче.
— О мой Гастон, — прошептала Франческа.
Потом голова ее свесилась на грудь, и грива волос упала на лицо, словно темная вуаль. Она вздрогнула, и тело ее обмякло. Демон выдернул из ее тела щупальца, на добрый фут окрасившиеся алым. Теперь уже вся рубка была забрызгана кровью. Франческа соскользнула на пол. Бордовое платье ее темнело на глазах.
А потом взгляд пылающих глаз демона обратился на меня, и рой острых как бритва щупалец метнулся в мою сторону.
Я и без того накапливал силы для щита, но при виде падающей Франчески меня охватила неудержимая алая ярость, добавившая защитному полю энергии. Щит встал вокруг меня клубящейся алой полусферой, и извивающиеся щупальца, врезавшись в него, вспыхнули ослепительным белым светом. Динарианка вскрикнула, дернулась назад, и щупальца отпрянули; концы их почернели и обуглились.
Я лихорадочно озирался в поисках своего жезла, но там, где Анна оставила его после обыска, его не оказалось. Зато лежал газовый баллончик. Я схватил его и повернулся обратно как раз вовремя, чтобы увидеть, как динарианка поднимает руку. Воздух вокруг когтей переливался всеми цветами радуги, — казалось, ему передается свечение верхней пары глаз.
Демонесса с размаху ударила в мой щит кулаком. Удар вышел неописуемо сильным — он швырнул меня спиной о стену, и когда переливающееся сияние ее энергии столкнулось с моим щитом, тот разбился на множество светящихся осколков, искрами разлетевшихся по всей каюте. Я попытался уклониться в сторону, но динарианка зарычала, и пучки волос-щупалец вонзились в переборку по обе стороны от меня, лишив возможности двигаться. Только после этого динарианка снова потянулась ко мне своими когтями.
Я издал боевой клич и выпустил длинную струю перечного аэрозоля прямо ей в лицо, в горящие глаза.
Демонесса снова завизжала, рывком отвернувшись от меня. Удерживавшая меня клетка из щупалец распалась, а пара человеческих глаз зажмурилась, и из-под ресниц покатились слезы. Впрочем, горящие глаза демона не мигнули. Динарианка взмахнула рукой, наотмашь ударив меня в плечо, и я покатился по полу. В глазах вспыхнули искры. Рука, правда, не оторвалась — покосившись на запястье, я увидел, что второй браслет болтается на цепочке. Наверное, какое-то из лезвий перебило кольцо.
Я поспешно вскочил: самое последнее дело, когда тебя берут тепленьким, беспомощным. Похоже, чуть поднапрягшись, динарианка вполне могла справляться с моей магией, и в ближнем бою шансов против нее у меня оставалось до обидного мало. Я сомневался, что успею выскочить на палубу прежде, чем она нашинкует меня, как овощ. Из этого следовало, что необходимо изыскать какой-то другой способ избавиться от демона.
Динарианка ожесточенно терла глаза рукой.
— Ты за это поплатишься, — прорычала она по-английски, но каким-то странным, гортанным голосом.
Я покосился в сторону Анны и увидел, что она подползла к телу Франчески и прикрывает его собой от чудища. Лицо ее побелело от боли или от потрясения, а может, от того и другого разом, но она посмотрела на меня и выразительно мотнула головой в сторону дальнего угла каюты.
Я проследил направление ее взгляда и понял намек. Когда динарианка отняла руку от слезившихся глаз и уставилась на меня, я дернулся в угол.
— Отгони ее от холодильников! — рявкнул я, задыхаясь. — Они не должны получить этого!
Динарианка выдохнула короткую фразу — насколько я понял, ругательство, — и я почувствовал, как ее львиная лапа, ударив промеж лопаток, швырнула меня на пол, а острые когти впились в спину. Она перешагнула через меня, и ее щупальца без видимого усилия сорвали дверь настоящего холодильника и вывалили на пол все его содержимое. Щупальца продолжали еще рыться в груде банок и пластиковых упаковок, а другая их часть уже потрошила фальшивый холодильник, вытащив из него маленький стальной сейф.
Пока динарианка занималась погромом, я лихорадочно осмотрелся по сторонам и наконец увидел свой жезл — он лежал на полу у стола. Я перекатился — оцарапанную когтями спину обожгло острой болью — и схватил его. Возможно, биться зарядами огня в маленькой каюте не лучшая идея, но ждать, пока динарианка укокошит меня своей чертовой шевелюрой, мне хотелось еще меньше.
Она распрямилась, держа в руках сейф, как раз когда я направил в жезл первый заряд энергии, и покрывавшие его резные руны засветились золотистым сиянием, а кончик вспыхнул угрожающим багровым светом.
Динарианка пригнулась; ее демонические конечности казались непропорционально длинными, впрочем это не лишало ее женственности и какой-то извращенной привлекательности. Багровые отсветы играли на ее зеленоватой металлической чешуе. Волосы сбились в извивающуюся массу, высекая искры при столкновении друг с другом. Обе пары глаз несколько мгновений горели жаждой крови, потом она отвернулась. Ее волосы взломали потолок каюты, словно тот был сделан из папье-маше, и она, подтянувшись на волосах, руке и одной длинной ноге, выбралась наверх. Я услышал всплеск, когда она спрыгнула в воду. Сейф она унесла с собой.
— Что это было? — пробормотала Анна Вальмон, прижимая к себе безжизненное тело Франчески. — Что, черт побери, это было такое?
Я не опускал жезла и не сводил взгляда с отверстия в потолке — что-то мне не верилось, чтобы динарианка была из тех, кто оставляет за собой кого-то живым. Правда, конец жезла заметно водило из стороны в сторону.
— Как она?
Несколько неприятных мгновений я смотрел на дырку в потолке.
— Мертва, — чуть слышно произнесла наконец Анна.
Все внутри меня вдруг болезненно сжалось. Может, я безнадежно старомоден, но эта мысль причиняла мне боль. Минуту назад Франческа Гарсиа говорила, строила планы, горевала, дышала. Жила. Ее убили самым жестоким образом, а я не выношу, когда такие вещи случаются с женщинами. Да, случись такое с мужчиной, это было бы ничуть не лучше, но для меня это не одно и то же.
— Проклятие, — прошептал я. — Вы-то как? Идти можете?
Прежде чем она ответила, катер дернулся и накренился на борт. Послышался скрежет раздираемого металла, потом шум врывающейся в пробоину воды. Ледяной поток залил пол, дойдя мне до лодыжек, и уровень продолжал подниматься.
— Корпус пробит, — сказала Анна. — Нас заливает.
Я сделал шаг к трапу, держа жезл наготове — на всякий случай.
— Выбраться сможете?
Вместо ответа в моих глазах вспыхнул ослепительный свет, и я рухнул на четвереньки у нижней ступеньки трапа. Анна огрела меня чем-то тяжелым. Вторая вспышка света и боли швырнула меня еще ниже, так что я ткнулся лбом в воду. Как сквозь багровую дымку, я увидел ногу Анны, отшвыривающую от меня жезл. Потом она схватила со стола пакет с плащаницей и сорвала верхний листок с лежавшего рядом блокнота. Я разглядел кровь на ее одежде: она сочилась из прорехи на блузке и стекала по левой ноге. Морщась, Анна схватила мой плащ и одну из двух сумок. Потом накинула мой плащ, скрыв кровавые пятна. Вода залила каюту уже ей по икры.
Я пытался собраться с мыслями, но что-то мешало мне напрягаться сильнее, чем требуется, чтобы сфокусировать взгляд. Конечно, я понимал, что необходимо срочно убираться отсюда, но мой мозг никак не мог послать соответствующие импульсы рукам и ногам.
Анна Вальмон перешагнула через меня и начала подниматься по трапу. Но на полпути остановилась, снова чертыхнулась и спустилась на пару ступенек, чтобы плеснуть холодной воды мне в лицо. Я вздрогнул от неожиданности, закашлялся и сделал попытку двинуться вперед. Раз или два в жизни я напивался до состояния, когда ноги отказывались меня держать, но и тогда оставался куда более дееспособным, чем в эту минуту.
Светловолосая воровка схватила меня за руку и, закусив губу от боли, почти волоком протащила на пару ступеней выше. Собрав те немногие силы, что имелись у меня в распоряжении, я использовал инерцию рывка, чтобы забраться еще на ступеньку.
Она отпустила мою руку и поднялась по трапу одна.
— Я делаю это только потому, — бросила она, не оборачиваясь, — что мне понравился ваш плащ, Дрезден. И не путайтесь больше у меня под ногами.
А потом исчезла. Вместе с плащаницей.
Голова моя начинала болеть как черт знает что, но при этом мысли постепенно прояснялись. Впрочем, судя по всему, прояснялись недостаточно, ибо вместо того, чтобы выбираться на палубу тонущего катера, я, шатаясь, поплелся обратно вниз. Франческа Гарсиа лежала мертвая на боку, глядя стеклянными глазами мимо меня, чуть приоткрыв рот. Одна щека уже ушла под воду. На другой еще виднелись следы слез. Вода вокруг нее помутнела, окрасившись в ржаво-красный цвет.
В животе у меня все сжалось, и накатившая волна гнева едва не швырнула меня обратно на пол. Шлепая по воде, я доплелся до стола и прихватил мобильник и пустой блокнот. Потом помешкал немного, стоя над Франческой. Она не заслуживала погребения в водах озера, словно какая-нибудь выброшенная бутылка из-под пива.
Меня снова качнуло. Вода прибывала все быстрее. Она доходила мне уже почти до колен, и я едва ощущал ступни — так они замерзли. Я сделал попытку оторвать тело женщины от пола, но это отозвалось такой болью в висках и затылке, что меня едва не вырвало.
Не в состоянии даже выругаться как следует, я опустил ее обратно и ограничился тем, что закрыл ей глаза. Ничего больше я сделать для нее не мог. Но конечно же, я не сомневался, что полиция очень скоро найдет ее. Возможно, не пройдет и часа.
Впрочем, останься я в каюте, они нашли бы и меня тоже. Я не мог позволить себе роскошь провести ночь в участке, пока меня будут допрашивать, обвинять, после долгого ожидания освобождать под залог и все такое. Впрочем, не впервой. Надо только как можно быстрее связаться с Мёрфи.
Я зябко охватил себя руками, прижимая к груди блокнот и мобильник, и выбрался из залитой водой и кровью каюты на палубу «Иностранца». Впрочем, мне пришлось еще напрячься, чтобы прыгнуть вверх, на причал. На тротуаре, по ту сторону дороги от порта, стояли и смотрели вниз несколько человек, еще несколько глазели на тонущий катер с борта своих судов.
Я втянул голову в плечи и, стараясь думать о чем-нибудь невинном, поспешил прочь, пока утро не обернулось еще хуже.

Глава 14

На своем веку я не раз получал по тыкве. Удар, полученный от Анны Вальмон, уступал по силе многим другим, но все равно голова моя раскалывалась всю дорогу домой. Хорошо еще, желудок немного успокоился, так что мне удалось доехать, не облевавшись с ног до головы. Я ввалился к себе в комнату, запил пару таблеток тайленола банкой колы и завернул в полотенце немного льда. Приложив полотенце к затылку, сел у телефона и позвонил отцу Винсенту.
Трубку сняли после первого же гудка:
— Да?
— Она в городе, — сказал я. — Церковные Мыши держали ее на катере в Бёнем-Харборе.
Голос священника почти задрожал от возбуждения:
— Вы ее забрали?
— Мм… — произнес я. — Нет. Откровенно говоря, нет. Кое-что пошло наперекосяк.
— Что случилось? — спросил он, теперь уже немного сердито. — Почему вы не звонили?
— В дело вмешалась третья сторона. А что до звонка — чем, как вы думаете, я занимаюсь в настоящий момент? Я сделал попытку вернуть объект. Я держал его в руках. Но потерпел неудачу.
— Плащаница осталась у похитителей?
— У похитителя. Единственное число. Вполне вероятно, полиция как раз сейчас поднимает на поверхность тело ее сообщницы.
— Одна убила другую?
— Ни в коем разе. Новый игрок убил Гарсиа. Вальмон обманом подсунула ему фальшивку, а сама бежала с подлинником.
— И вы были не в состоянии преследовать ее?
В голове ровно ухал кузнечный молот.
— Она очень быстро бегает.
Винсент немного помолчал.
— Итак, — произнес он наконец, — плащаница для нас вновь потеряна.
— Не окончательно, — возразил я. — У меня имеется еще одна зацепка.
— Вам известно, где скрывается воровка?
Я сделал глубокий вдох, набираясь терпения:
— Пока нет. Вот почему я назвал это зацепкой, а не окончательным решением. Мне нужны эти фрагменты плащаницы.
— Честно говоря, мистер Дрезден, я привез с собой из Ватикана несколько волокон ткани, но…
— Отлично. Отвезите одно ко мне в офис — можете оставить у охранников на входе. Они передадут его мне, когда я туда заеду. Я перезвоню, как только смогу сказать что-нибудь более определенное.
— Но…
Я повесил трубку, испытав при этом некоторое мстительное удовлетворение.
— «И вы были не в состоянии преследовать ее», — буркнул я Мистеру, пытаясь подражать Винсентову произношению. — Я, видите ли, не в состоянии был ее преследовать. Извращенец чопорный! Тебе бы врезать по кумполу пару раз, а потом попросить отслужить мессу или что-то в этом роде.
Мистер удостоил меня взглядом, подразумевавшим, что не стоит говорить так о клиентах, которые платят хорошие бабки. Я сердито нахмурился на него, чтобы помнил: я и сам это знаю; потом поднялся со стула и прошел в спальню, где рылся в тумбочке до тех пор, пока не нашел палочку угля и блокнот. Засветив несколько свечей, я по возможности удобнее устроился в самом мягком кресле и положил перед собой на стол блокнот, захваченный мною с «Иностранца». Как можно мягче и невесомее я поводил по верхнему листку углем, надеясь, что Франческа Гарсиа не пользовалась мягким фломастером.
Она пользовалась шариковой ручкой. На листке начали проступать бледно-белые буквы. Сначала верхняя строка: «Мариотт», потом, пониже, цифры: 2345.
Я хмуро уставился на листок. «Мариотт». Какая-нибудь гостиница? Конечно же, это вполне могло оказаться и фамилией. Или французским словом. «Не усложнял бы ты всего, Гарри». Все-таки это, скорее всего, название гостиницы. А цифры? Без четверти полночь? Или номер в гостинице…
Я испепелил листок взглядом. Все-таки я ожидал от него больше толка. Даже если считать, что у меня имелись теперь время и место, я все равно не знал где и когда.
Я покосился на мобильный телефон с катера. В мобильниках я разбираюсь не лучше, чем, скажем, в гастроэндоскопии. Никаких особых отметин на аппарате не имелось, даже названия фирмы и то не было. Телефон был выключен, и я не осмелился включить его. Скорее всего, он бы просто испортился. Черт, да он просто мог взорваться у меня в руках! Что ж, придется спросить при первом же разговоре с Мёрфи, не удастся ли ей выяснить чего-нибудь.
Голова продолжала гудеть как котел, глаза щипало от усталости. Я загибался без отдыха. Недосып отрицательно сказывался на моих мыслительных способностях. Наверное, мне вообще не стоило переться на этот чертов катер, и в любом случае я должен был бы получше следить за тем, что происходит у меня за спиной. Черт подери, подсказывал же мне инстинкт, что за мной наблюдают, но я слишком устал, забыл о выдержке и осмотрительности — а в результате? В меня стреляли, опалили огнем, подрали когтями, двинули по башке и в довершение всего чуть не утопили.
Я поплелся в спальню, завел будильник на два часа пополудни и рухнул в постель. Это показалось мне прямо-таки непристойным блаженством.
Разумеется, продлилось оно недолго.
Зазвонил телефон. Я всерьез подумал, не зашвырнуть ли мне его на околоземную орбиту — пусть болтается там в обществе астероида Дрезден. Потом доплелся до стола и снял трубку.
— Чего? — прорычал я в микрофон.
— А? Э-э-э… — произнес немного беспокойно голос на том конце провода. — Это Уолдо Баттерс. Я хотел поговорить с Гарри Дрезденом.
Я несколько убавил резкости:
— А. Привет.
— Я вас не разбудил, случайно?
— Немного.
— Ох черт, виноват. Слушайте, тут у нас происходит нечто странное, и мне показалось, стоит спросить у вас кое-что.
— Валяйте.
— Мм… односложный ответ — верный признак нехватки сна.
— Угу.
— Тем более если он сводится к междометиям. Ладно, у меня тоже мало времени. — Баттерс кашлянул. — Микробы исчезли.
— Микробы? — тупо переспросил я.
— Ну, в образцах, которые я взял из тела. Я все анализы проделал заново для большей уверенности, и больше половины из них дали отрицательный результат. Ничего. Полный ноль.
— Угм, — произнес я.
— Ладно. Хотите по-неандертальски, будь по-вашему. Куда делись микробы?
— Рассвет, — пробормотал я. — Пух-х…
В голосе Баттерса прозвучало некоторое удивление:
— Микробы-вампиры?
— Ну, не то чтобы вампиры… — пробормотал я. Шестеренки у меня в голове наконец-то начали цепляться друг за друга. — Не микробы-вампиры. Конструкты. Видите ли, с рассветом практически весь магический мир сходит на нет. Большая часть заклятий не выдерживает и одного рассвета. А чтобы они продержались два или три — надо очень постараться.
— Волшебные микробы? — спросил Баттерс. — Вы хотите сказать, я имел дело с волшебными микробами?
— Волшебные, волшебные, — подтвердил я. — Кто-то вызвал их на свет божий с помощью магии.
— Что, с помощью настоящего волшебного заклинания?
— Ну, обыкновенно заклинания, имеющие целью навредить кому-либо, называются проклятиями. Думаю, к завтрашнему утру исчезнут и те образцы, что еще остались.
— Как вы считаете, они пока заразны?
— Исходите из того, что да. Они ничем не хуже настоящих до тех пор, пока не иссякнет поддерживающая их энергия.
— Господи. Вы ведь серьезно? Это все на самом деле?
— Ну да.
— Скажите, а есть какая-нибудь книга на этот счет? Типа учебник?
На этот раз я почти улыбнулся:
— Только я. Что-нибудь еще?
— Да почти все уже. Я обследовал тело на предмет частиц чужой ткани. Ничего. Порезы на теле нанесены либо хирургическим скальпелем, либо каким-то другим небольшим, очень острым лезвием. Возможно, макетным ножом.
— Угу. Я уже видел такие порезы.
— Вот это как раз самое интересное. Совершенно очевидно, что руки и голова отсечены тем же самым лезвием. Срезы чище, чем удается хирургу в операционной. Три чистых среза. И еще — лезвие было горячим и прижгло разрезанные ткани. Вот и вопрос: что за орудие может резать так чисто и в то же время разрубать кость, а?
— Меч?
— Если меч, то чертовски острый.
— Ну, насколько мне известно, такие бывают. А что с опознанием трупа?
— Ничего. Жаль.
— Да ладно…
— Вам дать знать, если что-нибудь изменится?
— Угу. Или в случае, если к вам попадет кто-нибудь вроде этого парня.
— Боже сохрани. Обязательно. Выяснили что-нибудь про эту татуировку?
— Это называется глаз Тота, — сказал я. — Но я пока еще не знаю, кто здесь увлекается такими. Да, позвоните Мёрфи. Ей стоит знать про ваши образцы.
— Уже позвонил. Это она сказала мне поставить вас в известность. Мне кажется, она тоже собиралась ложиться. Как думаете, она обрадуется, если я разбужу ее, чтобы она поговорила с вами?
— Не… нет, — пробормотал я, с трудом сдерживая зевок. — Это может подождать. Спасибо, что позвонили, Баттерс.
— Никаких проблем, — заверил он меня. — Сон — это бог. Продолжайте молиться.
Я хмыкнул, положил трубку и не успел сделать и двух шагов к кровати, как в дверь постучали.
— Нет, мне решительно необходим перед дверью люк-ловушка, — заявил я Мистеру. — Нажимаешь кнопку, и всякие разные с воплем летят вниз. Ну, не насмерть — пусть в какую-нибудь грязь хлопнутся.
Мистер был слишком благороден, чтобы удостоить подобную ерунду ответом, поэтому я слегка приоткрыл дверь и выглянул в щелочку, держа руку поближе к своему арсеналу.
Сьюзен стояла, склонив голову набок и чуть улыбаясь. На ней были джинсы, выцветшая футболка, тяжелая серая шерстяная куртка и солнцезащитные очки.
— Привет, — сказала она.
— Привет, — отозвался я.
— Знаешь, трудно сказать наверняка, глядя из-за двери, но глаза у тебя изрядно красные. Ты хоть спать сегодня ложился?
— Спать? О чем это ты таком говоришь?
Сьюзен вздохнула и покачала головой:
— Ты не против, если я зайду?
Я сделал шаг назад и отворил дверь шире:
— Без проблем.
Сьюзен вошла и скрестила руки на груди:
— У тебя зимой такая холодрыга…
У меня имелись кое-какие соображения насчет того, как нам согреться, но озвучивать их я не стал. Возможно, я просто боялся увидеть ее реакцию. Еще я вспомнил, что говорила мне Мёрфи относительно беседы. Я взял несколько поленьев и подбросил их в огонь.
— Чая или чего-либо такого хочешь?
Она мотнула головой:
— Нет.
Сьюзен никогда не отказывалась от чашки горячего чая. Как я ни старался, скрыть горечь в голосе мне не удалось:
— Ну да, заход на помойку. Выбросила и пошла дальше…
— Гарри, это несправедливо, — возразила Сьюзен.
В ее голосе улавливалась боль — едва ощутимая, но все же боль. Я с ожесточением потыкал в камин кочергой, подняв облачко искр, хотя новые поленья и без того занялись хорошо.
— Ты же знаешь, — добавила она, — это каждому тяжело.
Губы мои шевелились сами собой, не спросившись у мозга. У сердца — возможно, но не у мозга. Я оглянулся на нее через плечо:
— Насколько я понимаю, за исключением мистера Посредственность.
Брови ее удивленно поползли вверх.
— Ты это про Мартина?
— А что, разве не в этом дело? — Искра, вылетев из камина, опустилась мне на руку. Я взвыл и стряхнул ее. Потом прикрыл огонь тяжелой металлической решеткой и отставил кочергу. — И прежде чем ты скажешь что-нибудь еще… я и сам, черт подери, знаю, что веду себя как псих. И как собственник. Я понимаю, что мы расстались еще прежде, чем ты уехала. Больше года уже прошло, и тебе это тоже нелегко далось. С твоей стороны совершенно естественно найти себе другого. Так что с моей стороны расстраиваться по этому поводу — глупое ребячество… ну и пусть.
— Гарри… — начала она.
— И ведь ты тоже наверняка думала об этом, — продолжал я. Умом я понимал, что пора бы остановиться, но слова сами срывались с языка. — Ты ведь целовала меня. Ты целовала меня, Сьюзен. Уж я-то знаю. Ты сама верила в это.
— Это не…
— Готов поспорить, своего соню Мартина ты так не целуешь.
Сьюзен закатила глаза и подошла ко мне. Она присела на коврик у камина, перед которым я так и стоял на коленях. Она коснулась моей щеки ладонью. Теплой ладонью. Это было приятно. Я слишком устал, чтобы справляться с реакцией на это простое прикосновение, поэтому я отвернулся и уставился в огонь.
— Гарри, — сказала она, — ты прав. Я не целуюсь так с Мартином.
Я отодвинул щеку, но она взяла меня пальцами за подбородок и повернула лицом к себе:
— Я с ним вообще не целуюсь. У меня с Мартином ничего нет.
Я уставился на нее болван болваном:
— Ничего?
Она очертила пальцем на груди невидимый крест.
— Ох, — только и сказал я.
Напряжение, сковывавшее мои плечи, немного ослабло.
Сьюзен рассмеялась:
— Вот что тебя так беспокоило, Гарри? Что я ушла от тебя к другому мужчине?
— Ну, я же не знал. Я предполагал…
— Господи, ну и балбесом же ты бываешь порой. — Она улыбнулась мне, но я увидел в ее глазах горечь. — Что меня всегда в тебе потрясало, так это как ты можешь понимать столько всякого сложного — и оставаться совершенным идиотом во всякой ерунде.
— Опыт, — буркнул я. Она продолжала смотреть на меня все с той же горькой улыбкой, и до меня дошло наконец. — Но это ведь ничего не меняет, так?
— Мартин?
— Угу.
Она кивнула:
— Это ничего не меняет.
Я сглотнул, пытаясь избавиться от застрявшего в горле комка:
— Ты хочешь, чтобы все это осталось в прошлом?
— Я не хочу этого, — быстро произнесла она. — Но я знаю, что это необходимо. Для нас обоих.
— И ты вернулась, чтобы мне об этом сказать?
Сьюзен покачала головой:
— Я сама еще не решила окончательно. Мне кажется, несправедливо было бы решать, не поговорив с тобой. Такое решение нужно принимать вдвоем.
Я хмыкнул и снова уставился в огонь:
— Было бы куда проще, если бы ты просто зачитала свою речь и сделала мне ручкой.
— Проще, — согласилась она. — Легче. Но несправедливо и вообще… неправильно как-то.
Я промолчал.
— Я изменилась. Не только из-за этих вампирских штучек. В моей жизни много всякого произошло. Много такого, о чем я раньше не подозревала.
— Например?
— Например, то, насколько опасен этот мир, — сказала она. — Я осела в Перу, но объехала всю Южную Америку, Центральную Америку. Я и не догадывалась, какова там обстановка. Гарри, там везде эта Красная Коллегия. Там целые деревни живут им на потребу. Словно скот на убой. Вампиры питаются ими всеми. Привораживают их всех, — в голосе ее возникла непривычная жесткость, — даже детей.
Мой желудок снова неприятно сжался.
— Я и не слышал о таком.
— Об этом мало кому известно.
Я провел рукой по лицу:
— Господи… Дети?
— Я хочу помочь. Сделать хоть что-нибудь. И я нашла, чем я им там могу помочь, Гарри. Мне предложили работу. Я намерена принять предложение.
Что-то заныло у меня в груди. Да что там заныло — заболело по-настоящему.
— Я понял, это должно быть наше общее решение.
— Я как раз к этому перехожу, — кивнула она.
И я тоже кивнул в ответ:
— Хорошо.
Она опустилась на пол рядом со мной:
— Ты мог бы поехать со мной.
Поехать с ней… Бросить Чикаго. Бросить Мёрфи, Альф, Майкла. Оставить за собой кучу проблем, многие из которых породил я сам. Мне представилось, как я собираю чемоданы и сматываю удочки. Может, мне и там придется подраться как следует. Но там меня снова будут любить. Будут обнимать. Видит бог, мне ужасно этого хотелось.
Да, но пострадают люди. Друзья. И еще те, кому может грозить опасность и кому некуда будет обратиться за помощью.
На мгновение — только на мгновение — я заглянул Сьюзен в глаза и увидел надежду, тут же сменившуюся пониманием. Она улыбнулась, только улыбка вышла еще более горькой, чем прежде.
— Сьюзен, — начал было я.
Она приложила палец к моим губам и сморгнула слезы:
— Я все понимаю.
И тут до меня дошло. Она понимала, потому что и сама думала точно так же.
Есть вещи, от которых не убежишь. Никак не выйдет, если только ты хочешь жить в ладу с собой.
— Теперь понял? — спросила она.
Я кивнул, но голос все равно плохо слушался меня из-за этого чертова комка в горле.
— Несправедливо это. По отношению к нам обоим. То, что мы не вместе. Обоим ведь больно.
Сьюзен прижалась ко мне боком и кивнула. Я обнял ее за плечи.
— Может, когда-нибудь все и изменится, — сказал я.
— Когда-нибудь, может, и изменится, — согласилась она. — Я люблю тебя, Гарри. И всегда любила.
— Угу, — кивнул я. Огонь в глазах почему-то расплывался. — Я тебя тоже люблю. Проклятие…
Мы посидели так, греясь у огня, еще пару минут.
— Когда ты улетаешь? — спросил я наконец.
— Завтра.
— С Мартином?
Она кивнула:
— Он мой напарник. Обеспечивает безопасность, прикрывает с тыла. Мне нужно уладить здесь все дела. Ну и забрать шмотье кое-какое из квартиры.
— Что за работа?
— Да мало отличается от прежней. Добыча и обработка информации. Только теперь я выкладываю ее не читателям, а своему боссу. — Она вздохнула. — В принципе, мне и об этом-то тебе не положено рассказывать.
— Адские погремушки, — пробормотал я. — Я хоть связаться с тобой смогу?
Она кивнула:
— Я пришлю тебе адрес. Абонентский ящик. Ты можешь писать. Я буду рада.
— Угу. Ты тоже… не пропадай.
Прошло еще несколько минут.
— Ты снова занят расследованием? — поинтересовалась Сьюзен. — Так ведь?
— А что, заметно?
Она чуть отодвинулась, и мне пришлось убрать руку с ее плеча.
— Запах, — сказала она и встала подбросить дров в огонь. — На тебе кровь.
— Угу, — кивнул я. — Женщину убили сегодня меньше чем в пяти футах от меня.
— Вампиры? — спросила Сьюзен.
Я покачал головой:
— Разновидность демона.
— Ты сам-то в порядке?
— Как огурчик.
— Занятно. Вид у тебя как из преисподней, — усомнилась Сьюзен.
— Я же сказал: никаких проблем.
Она почти улыбнулась:
— Самым умным с твоей стороны было бы поспать.
— Верно. Только я не настолько умен, — хмыкнул я.
И потом, если честно, теперь, после разговора с ней, я боялся, что мне будет не до сна.
— Ох, — вздохнула она. — Я могу чем-нибудь помочь?
— Вряд ли.
— Тебе нужно отдохнуть.
Я махнул рукой в сторону испачканного углем блокнота:
— Обязательно. Только сперва надо проверить одну нить.
Сьюзен скрестила руки на груди и посмотрела на меня в упор:
— Так сделай это после того, как отдохнешь.
— Потом, возможно, будет поздно.
Сьюзен нахмурилась и взяла со стола блокнотный листок:
— «Мариотт». Гостиница?
— Не знаю пока. Но похоже на то.
— Что ты ищешь?
Я вздохнул, слишком усталый для того, чтобы держать рот на замке:
— Похищенный артефакт. Мне кажется, запись касалась места купли-продажи.
— А кто покупатель?
Я пожал плечами:
— Значит, тебе предстоит беготня.
— Угу.
Сьюзен кивнула:
— Позволь мне проверить это. А ты пока поспишь.
— Не уверен, что тебе…
Она только отмахнулась:
— Я правда хочу помочь. Позволь мне сделать это для тебя.
Я открыл было рот — и тут же снова закрыл. Наверное, я мог бы отказаться. Я-то знал, как мне хотелось помочь ей. Но я не мог. Пожалуй, это было едва ли не тяжелее всего. Будь у меня возможность помочь ей — хоть капельку, — мне стало бы легче.
— Ну ладно, — согласился я. — Но только звонки. Идет?
— Идет. — Она переписала слово и номер на клочок бумаги, который оторвала от моего блокнота, и повернулась к двери.
— Сьюзен? — окликнул я.
Она задержалась у двери, не оглядываясь.
— Хочешь, сходим с тобой куда-нибудь? Пообедаем или еще чего… В смысле, до твоего отъезда. Мне хотелось бы… ну, понимаешь.
— Попрощаться, — договорила она за меня.
— Угу.
— Хорошо.
Она вышла. Я сидел на полу перед камином и вдыхал аромат ее духов. Мне было холодно и одиноко. Я так устал, что ощущал себя выжатым лимоном. Я чувствовал себя так, словно подвел ее. Не смог защитить, а потом не смог исцелить ее после того, что сделали с ней вампиры. После того, как они ее изменили.
Изменения. Возможно, в этом все и кроется. Сьюзен изменилась. Она выросла. Сделалась решительнее той, какой я ее помнил. Увереннее. Хотя решительности ей и раньше было не занимать, но теперь она казалась глубже, основательнее. Она нашла то, в чем могла принести больше пользы.
Может, мне все-таки следовало поехать с ней…
Хотя нет. Часть изменений, которые с ней произошли, проявлялась и в том, что она сделалась голоднее. Чувствительнее: любой звук, любое движение воздуха в комнате привлекали ее внимание. Она почуяла капли крови на моей одежде, и это возбудило ее настолько, что ей пришлось отодвинуться от меня.
Еще кое-что изменилось. Она испытывала инстинктивный голод на мою кровь. Она могла швырять вампиров на пару десятков футов в воздух. И ей не составит никакого труда растерзать мне горло, если в момент близости она утратит контроль над собой.
Я встал, поплелся в ванную и машинально залез под ледяной душ, а потом, дрожа, плюхнулся в постель. Обыденные действия не помогли. Черт, они только отодвинули момент, когда мне придется взглянуть в глаза правде.
Сьюзен уехала из Чикаго.
Возможно, навсегда.
Черт, и хреново же мне будет завтра утром…

Глава 15

Мне снились кошмары.
Привычные уже кошмары. Огонь пожирал кого-то, выкрикивающего мое имя. Красивая девушка с закрытыми глазами медленно опрокидывалась навзничь, раскинув руки, а по всему ее телу вспухали кровью десятки аккуратных порезов. Воздух наполнился крошечными розовыми брызгами. Я отвернулся от них и слился в поцелуе со Сьюзен, а она потянула меня на землю и впилась мне в горло зубами.
Женщина, которая показалась мне знакомой, хоть я ее и не узнал, покачала головой и провела рукой слева направо. И сразу же снившийся мне пейзаж сменился непроглядной тьмой. Она повернулась ко мне и смерила настойчивым взглядом темных глаз:
— Тебе нужно отдохнуть.
Меня разбудил назойливым звонком Микки-Маус; короткая стрелка-рука уперлась в двойку, длинная — в двенадцать. Мне изрядно хотелось расплющить будильник в лепешку, но я подавил это желание. Я не против некоторого творческого насилия в отдельных случаях, но надо же и меру знать. Я бы не согласился спать под одной крышей с человеком, разбивающим Микки-Маусов.
Я поднялся, оделся, оставил сообщение Мёрфи, еще одно — Майклу, накормил Мистера и отправился в путь.
Дом Майкла трудно спутать с большинством других домов квартала к западу от Ригли-Филда. У него белая ограда. У него элегантные шторы на окнах. Аккуратно подстриженная лужайка перед домом всегда зеленая — даже в разгар чикагского лета. На ней растет несколько тенистых деревьев и ухоженных кустиков, и если бы мне довелось увидеть на этой лужайке пару пасущихся оленей, я вряд ли сильно удивился бы.
Я выбрался из «жучка», держа на всякий случай в правой руке жезл, отворил калитку, и несколько привязанных к ней леской колокольчиков отозвались на это веселым треньканьем. Калитка захлопнулась за моей спиной. Я постучал в парадную дверь и подождал. Никто не откликнулся.
Я нахмурился. До сих пор Майклов дом никогда не оставался пустым. У Черити было двое детей, еще не достигших школьного возраста, включая бедолагу, названного в мою честь. Гарри Карпентер. Жестоко, правда?
Я покосился на солнце, занавешенное дымкой облаков. Не пора ли старшим прийти из школы? Черити относилась к материнским обязанностям со всей серьезностью, которая, в частности, выражалась в том, что дети никогда не возвращались из школы в пустой дом.
Хоть кто-нибудь должен был оставаться здесь!
У меня неприятно засосало под ложечкой.
Я постучал еще раз, прижался ухом к двери и прислушался. Услышал тиканье старых дедовских часов в прихожей.
Щелкнул датчик кондиционера, зашелестел вентилятор. Потом дома коснулся легкий ветерок, и он откликнулся уютным деревянным поскрипыванием.
И все.
Я подергал дверь. Заперта. Спустившись с крыльца, я проследовал по узкой дорожке на задний двор.
Если палисадник дома Карпентеров запросто мог бы номинироваться на конкурс «Лучшие дома и сады», то задний дворик мог бы служить пособием по организации мастерской. Росшее посередине большое дерево летом затеняло весь двор, но сейчас я видел в облетевших ветвях похожий на крепость домик, который выстроил на нем Майкл для своих детей. У домика имелись дощатые стены, самое настоящее окошко и поручни везде, где кто-либо мог хотя бы подумать о том, чтобы свалиться вниз. Еще у домика имелось крылечко, с которого легко просматривался весь двор. Черт, у меня, например, крыльца вообще нет. Нет в мире справедливости.
Изрядную часть двора, правда, съела пристройка к дому, которую сооружал Майкл. Он уже заложил фундамент, на котором покоился деревянный каркас будущих стен. Пока же внутренность пристройки защищалась от ветра и непогоды натянутой на каркас пленкой. Стоявший отдельно от дома гараж был заперт, но взгляд сквозь маленькое оконце показал, что он доверху забит досками и прочими строительными материалами.
— И машин нету, — пробормотал я себе под нос. — Может, они в «Макдоналдс» поехали? Или в церковь? Интересно, ходят ли в церковь в три пополудни?
Я повернулся, собираясь уже идти к «жучку». Ничего не поделаешь, придется оставлять Майклу записку. В животе так и царила ледяная пустота. Если мне не удастся до заката найти секунданта, вечер обещал выдаться не самым приятным. Может, стоило пригласить секундантом Боба? Или Мистера. Уж с Мистером-то спорить никто не осмелится.
Что-то лязгнуло о металлический водосток, опоясывающий дом.
Я подпрыгнул, как вспугнутый кролик, и попятился к гаражу, чтобы видеть, что происходит на крыше. Если учесть, что за последние сутки на мою жизнь покушались по меньшей мере трижды, меня трудно упрекнуть в излишней мнительности.
Я уперся спиной в ограду, но и отсюда не мог разглядеть всей крыши, поэтому забрался на дерево и уселся на крылечке детского домика. Отсюда я ясно видел, что на крыше никого нет.
Я услышал внизу торопливые тяжелые шаги. Они доносились из-за ограды. Я застыл, прислушиваясь.
Шаги стихли у самой ограды. Потом я услышал шорох и лязганье, словно стальную цепочку тянули по прошлогодней листве. Кто-то крякнул от натуги, и шаги послышались снова, остановившись у подножия дерева.
Скрипнула деревянная ступенька, и дерево едва ощутимо дрогнуло. Кто-то лез наверх, ко мне.
Я огляделся по сторонам, но иного пути вниз, кроме лестницы, не было — если не считать, конечно, прыжка с девяти-десятифутовой высоты. При этом у меня вполне имелся шанс приземлиться более или менее целым. Однако подверни я при этом ногу, и о дальнейшем бегстве можно забыть. В общем, идея прыгать вниз меня привлекала очень мало.
Я собрал всю свою волю и крепче сжал в руке жезл, нацелив его в то место, где лесенка поднималась на платформу-крыльцо. На кончике жезла засияла угрожающая красная точка.
Над краем платформы появилась сначала копна светлых волос, а за ней — верхняя половина ангельского девичьего личика. Обладательница его негромко охнула и округлила голубые глаза:
— Господи, блин!
Я поспешно отвел целившийся ей в лоб жезл и убрал накачанную в него энергию.
— Молли?
Вторая половина лица вынырнула наконец из-за края помоста.
— Вау, это что, ацетиленовая зажигалка такая?
Я моргнул и пристальнее вгляделся в ее лицо:
— Молли, это у тебя что, кольцо в брови?
Девица поспешно прикрыла правую бровь рукой.
— И в носу?!
Молли с опаской оглянулась через плечо на дом и вскарабкалась ко мне на крыльцо. Ростом Молли уже не уступала матери, но руки-ноги у нее оставались длинные, жеребячьи. Одета она была в обычный школьный костюмчик: юбку, блузу и свитер, — правда, казалось, будто на нее только что напал маньяк с бритвами вместо пальцев.
Юбка превратилась в бахрому из ленточек, из-под которой виднелись черные колготки — тоже порванные в хлам. Блузка и свитер явно пережили несколько дней наступательных боев с прорывом через полосы заграждений, зато торчавший из-под них ярко-красный бюстгальтер производил впечатление нового. С макияжем она тоже явно перестаралась. Не настолько, как случается у подростков, уже переросших игру в салки, но недостаточно взрослых, чтобы водить машину, однако все же многовато. На правой брови у нее красовалось аккуратное золотое колечко, а в носу — золотая же булавка.
Я изо всех сил старался не улыбнуться. Улыбка означала бы, что я нахожу ее внешность комичной. Все-таки она не доросла еще до тех лет, когда подобное мнение воспринимается не как обида, — я смутно помнил себя самого в подобных ситуациях. И пусть тот, кто не щеголял в штанах из парашютного шелка, бросит в меня камень.
Молли уселась рядом со мной и плюхнула на дощатый настил пухлый школьный рюкзак.
— Вы часто прячетесь в домиках на деревьях, мистер Дрезден?
— Я ищу твоего папу.
Молли сморщила носик, потом принялась вынимать из него булавку. Я не стал смотреть на этот процесс.
— Не мне, конечно, советовать вам, как вести расследование, но, вообще-то, искать папу в домиках на дереве — последнее дело.
— Я стучал в дверь, и мне никто не открыл. Это нормально?
Молли избавилась от кольца в брови, вывернула содержимое рюкзака прямо на доски и выудила из груды длинную юбку с растительным орнаментом, футболку и свитер.
— Сегодня закупочный день. Мама грузит в машину всех спиногрызов и сосунков и едет с ними по магазинам.
— А… Ты не знаешь, когда они собираются обратно?
— Да когда угодно, — безмятежно отозвалась Молли.
Она надела через голову юбку и стащила под ней драные колготки тем непостижимо целомудренным образом, который удается юным дамам лишь в возрасте от десяти до шестнадцати. За этим последовали блузка и розовый свитер, а за ними — к некоторому моему смущению — и ярко-красный лифчик. Все это вынырнуло из-под вполне консервативной одежды и упряталось в глубину рюкзака.
Насколько это было возможно на узком крылечке, я повернулся к девице спиной. Браслет наручника, который захлопнула на моей руке Анна Вальмон, натер запястье, теперь оно зудело и чесалось. Эх, меня столько раз уже заковывали, что можно было бы и ключ от наручников завести…
Молли достала откуда-то влажную салфетку и начала стирать с лица макияж.
— Хей, — спросила она меня через минуту. — Что-нибудь не так?
Я только хмыкнул и вяло махнул рукой, звякнув цепочкой.
— Здорово, — восхитилась Молли. — Вы что, в бегах? Поэтому вы и прячетесь в доме на дереве — чтобы копы не замели?
— Нет, — сказал я. — Это довольно долго рассказывать.
— У-у-у, — тоном знатока произнесла Молли. — Это наручники для развлечений, а не для плохих парней. Я все поняла.
— Да нет же! — возмутился я. — И откуда, черт подери, ты вообще знаешь про наручники для развлечений? Тебе же вроде всего десять.
— Четырнадцать, — фыркнула она.
— Все равно маловато будет.
— Интернет, — снисходительно пояснила она. — Расширение рамок взрослого познания.
— Господи, я, наверное, совсем отстал от жизни.
Молли хихикнула и снова полезла в рюкзак. Она крепко взяла меня за запястье, встряхнула маленькой связкой ключей и принялась пробовать их на браслете по одному.
— Я жажду пикантных подробностей, — заявила она. — Можете говорить «бип» вместо отдельных слов, если хотите.
Я моргнул:
— Откуда… бип… у тебя связка ключей от наручников?
Она хитро покосилась на меня и прищурилась:
— Кажется, этот подойдет. Скажите, вы правда хотите знать?
Я вздохнул:
— Нет. Пожалуй, не хочу.
— Прикольно, — кивнула она и снова сосредоточилась на браслете. — Короче, не будем больше об этом. А что там у вас со Сьюзен?
— А тебе-то это зачем?
— Ну, мне нравятся романтические истории. И потом, я слышала, как мама называла ваши отношения пикантной темой.
— Твоя мама так говорила?
Молли передернула плечиками:
— Ну, типа того. Как она вообще говорит о таких вещах. Словами типа «разврат», «во грехе», «блуд» и еще… «моральное банкротство», что ли? А вы правда?
— Моральный банкрот?
— В пикантных отношениях со Сьюзен.
Я пожал плечами:
— Уже нет.
— Не дергайте рукой. — Молли повозилась с очередным ключом и тоже забраковала его. — А что случилось?
— Много всякого, — сказал я. — Все довольно сложно.
— А-а-а, — вздохнула она.
Наручники щелкнули и расстегнулись. Она ослепительно улыбнулась:
— Вот.
— Спасибо. — Я почесал натертое запястье и сунул наручники в карман.
Молли, наклонившись, подобрала с досок листок бумаги.
— «Спросить Майкла насчет дуэли»? — прочитала она. — «Виски»? «Табак»?
— Список покупок, — пояснил я.
Молли нахмурилась:
— А-а-а… — Пару мгновений она помолчала. — Так это все из-за той вампирской истории, да?
Я снова уставился на нее:
— Скажи, это что, телепередача была специальная? Или кто-то без моего ведома опубликовал мою биографию?
— Не, я просто на лестнице сидела, чтобы лучше слышать, когда папа маме про это рассказывал.
— Ты что, любой частный разговор подслушиваешь при возможности?
Она закатила глаза и уселась на краю настила, болтая ногами в воздухе.
— Но ведь в общем разговоре ничего интересного не скажут, правда? Так чего это вы разошлись?
Я сел рядом с ней:
— Я же сказал. Все довольно сложно.
— Как сложно?
Я пожал плечами:
— Ну, последствия того отравления не дают ей… скажем так, контролировать себя при возбуждении. Она говорит, сильные эмоции и… гм… другие ощущения для нее опасны. Она может забыться и повредить кого-нибудь.
— А-а-а… — снова протянула Молли и почесала нос. — То есть вы не можете заигрывать с ней без того, чтобы…
— …не случилось ничего плохого. А тогда она сделается настоящим вампиром.
— Но вы оба хотите быть вместе? — спросила Молли.
— Угу.
Она нахмурилась:
— Господи, жуть какая. Вы хотите быть с ней, но секс…
Я неуютно поежился:
— Эй, ты еще мала для таких слов!
Глаза ее ехидно заискрились.
— Каких слов? «Секс»?
Я зажал уши руками.
Молли хихикнула:
— Короче, но — бип — лишает ее контроля над собой?
Я неловко покашлял и отнял руки от ушей:
— Ну, в общем, вроде того.
— Тогда почему бы вам не связать ее?
Мгновение я смотрел на нее, разинув рот. Она выжидающе изогнула бровь.
— Ч-чего? — пробормотал я.
— Но это же ежу понятно, — настаивала Молли. — Кстати, наручники у вас уже есть. Если она не сможет шевелиться, покуда вы ее бибипаете, то она и кровь вашу выпить не сможет, верно?
Я встал и полез вниз по лестнице:
— Что-то разговор приобретает — бибип — затруднительный характер.
Молли рассмеялась и следом за мной спустилась на землю. Она отперла черный ход другим ключом, предположительно из той же связки, и именно в это мгновение во двор въехал голубой минивэн Черити. Молли пулей рванула в дом и вернулась уже без рюкзака пару мгновений спустя. Минивэн остановился, двигатель смолк.
Черити вышла из машины и смерила нас с Молли более или менее одинаковыми по степени хмурости взглядами. На ней были джинсы, походные ботинки и плотная куртка. При росте почти в шесть футов она держалась со спокойной уверенностью, не оставляющей сомнений в готовности к отпору. Лицо ее отличала отрешенная красота мраморной статуи; длинные светлые волосы она собрала в пучок на затылке.
Не дожидаясь приглашения, Молли подошла к откатной дверце салона, сдвинула ее назад и, сунувшись по пояс, принялась отстегивать детей от кресел. Черити тем временем обошла машину и распахнула задние дверцы.
— Мистер Дрезден, — сказала она, — помогите-ка.
Я нахмурился:
— Мм… Видите ли, я вроде как спешу. Я надеялся застать Майкла.
Черити вынырнула из багажного отделения, держа в одной руке упаковку с двумя дюжинами банок колы, а в другой — пару набитых бумажных мешков с продуктами. Она шагнула ко мне и сунула все это мне в грудь. Мне ничего не оставалось, как подхватить провизию, уронив при этом на землю жезл.
Черити подождала, пока я перехвачу мешки поудобнее, и повернулась обратно к машине.
— Поставьте это на стол в кухне, — бросила она через плечо.
— Но… — пробормотал я.
Она прошла мимо меня, нагруженная новой партией продуктов.
— У меня мороженое тает, мясо размораживается и вот-вот ребенок некормленый проснется. Отнесите это на кухню и поговорим.
Я вздохнул и понуро покосился на груду провизии. Той, что находилась у меня в руках, хватало, чтобы мышцы начали ныть от нагрузки. Впрочем, из этого ничего особенного не следует — просто я не слишком часто таскаю тяжести.
Из минивэна вынырнула Молли и поставила на землю маленькую девочку в розовом платьице, ярко-оранжевом свитере, лиловых туфельках и красном пальто. Та подошла ко мне.
— Меня зовут Аманда, — с серьезным видом представилась она. — Мне пять лет, и папа говорит, что я принцесса.
— Меня зовут Гарри, ваше высочество, — поклонился я.
Принцесса нахмурилась:
— Гарри уже есть. Ты будешь Билл.
С этими словами она повернулась и пошла в дом за матерью.
— Рад, что хоть это улажено, — буркнул я.
Молли тем временем спускала на землю другую светловолосую девицу — еще моложе. Верхняя одежда у этой была голубая, а рубашка и свитер — розовые. В одной руке она держала плюшевую куклу, в другой — видавшее виды розовое же одеяло. Завидев меня, она отступила на пару шагов и спряталась за машину, откуда время от времени осторожно выглядывала.
— Держу, — с заметным акцентом произнес из машины мужской голос.
Молли выпрыгнула из салона и захватила из грузового отделения большую сумку с продуктами.
— Пошли, Хоуп, — сказала она.
Малышка пристроилась к старшей сестре и, как утенок, следом за ней направилась в дом, три или четыре раза робко оглянувшись по дороге на меня.
Из машины показался Широ с детским креслом в руках. Посох со спрятанным в нем мечом висел у старого Рыцаря за плечом. В кресле спал мальчик, которому не исполнилось, похоже, и двух лет.
— Маленький Гарри? — поинтересовался я.
— Да, Билл, — отозвался Широ, и глаза его озорно блеснули из-под очков.
Я нахмурился.
— На вид славный парень, — заметил я.
— Дрезден! — рявкнул откуда-то из глубины дома голос Черити. — Да несите же мороженое, пока не растаяло!
— Пожалуй, нам лучше зайти в дом, — сказал я Широ.
Тот рассудительно кивнул.
Я дотащил провизию до большой кухни и свалил на стол. Следующие пять минут Широ и Молли помогали мне перетащить из машины провизию в количестве, достаточном, чтобы прокормить монгольскую орду.
После того как все это исчезло в недрах холодильника и кладовой, Черити разогрела бутылочку детского питания и передала ее Молли. Та взяла бутылку, упаковку подгузников и продолжавшего спать мальчика и ушла со всем этим в другую комнату. Черити дождалась, пока она выйдет, и закрыла дверь.
— Очень хорошо, — произнесла она. — Я еще не говорила с Майклом со времени вашего утреннего звонка. Я послала сообщение ему на мобильник.
— Где он? — спросил я.
Широ положил трость на стол и сел:
— Мистер Дрезден, мы же просили вас не участвовать в этом деле.
— Я здесь по другой причине, — буркнул я. — Мне просто нужно поговорить с ним.
— Зачем вы его ищете? — поинтересовался Широ.
— Я бьюсь на дуэли с вампиром. В соответствии с Установлениями мне требуется до заката найти себе секунданта, иначе меня дисквалифицируют. Раз и навсегда.
Широ нахмурился:
— Красная Коллегия?
— Угу. Тип по имени Ортега.
— Слыхал о таком, — кивнул Широ. — Он у них вроде военачальника.
— Говорят, — согласился я. — Собственно, за этим я и здесь. Я надеялся, Майкл согласится помочь.
Широ провел пальцем по гладкой деревянной поверхности своей трости.
— Мы получили информацию об активности динарианцев в районе Сент-Луиса. Они с Саней поехали проверить.
— Когда они должны вернуться?
Широ покачал головой:
— Не знаю.
Я посмотрел на часы и прикусил губу:
— Господи…
Появилась Черити с охапкой продуктов и испепелила меня взглядом.
Я поднял руки:
— Простите. Нервы немного пошаливают.
Некоторое время Широ молча смотрел на меня, потом повернулся к Черити:
— Согласился бы Майкл помочь ему?
Ответ Черити донесся из похожей на пещеру кладовой:
— Мой муж порой ведет себя как последний идиот.
Широ кивнул:
— В таком случае я помогу вам вместо него, мистер Дрезден.
— Вы… что? — изумленно спросил я, боясь поверить своим ушам.
— Я буду вашим секундантом на дуэли.
— Но вам это совершенно не обязательно, — возразил я. — Я имею в виду, придумаю что-нибудь.
Широ приподнял бровь:
— Оружие, на котором вы будете биться, уже оговорено?
— Э-э-э… нет еще, — признался я.
— Тогда где вы должны встретиться с посредником и секундантом противника?
Я выудил из кармана карточку, полученную у Архив:
— Не знаю. Мне было сказано, чтобы секундант позвонил по этому номеру.
Широ взял карточку, молча встал и направился к двери в соседнюю комнату, где стоял телефон.
Я положил руку ему на плечо:
— Вам совершенно незачем рисковать. Вы ведь меня совсем не знаете.
— Майкл знает. Этого достаточно.
Поддержка старого Рыцаря ободряла, и все же мне было неловко принимать ее. Слишком много людей в прошлом пострадали по моей вине. Нам с Майклом приходилось вместе встречать угрозу, прикрывать друг другу спину. Просить помощи у Майкла казалось мне почему-то проще. Принимать ее от другого, от незнакомого человека — будь он Рыцарь Креста или нет — мне мешала совесть. Или, может, гордость.
Впрочем, разве у меня имелся выбор?
Я вздохнул и кивнул:
— Мне просто не хотелось бы впутывать кого-либо в неприятности вместе со мной.
— Дайте-ка подумать, — проворчала Черити. — И где это я раньше слышала такое?
Широ улыбнулся ей; улыбка разом вышла отеческой и ироничной.
— Пойду позвоню.
Я подождал, пока Широ позвонит из соседней комнаты, служившей одновременно гостиной и переговорной для встреч Майкла с заказчиками. Черити поставила на плиту здоровенный глиняный горшок, выложила на стол тонну овощей, мяса и баночек с приправами и принялась резать все это, не говоря ни слова.
Я молча смотрел на нее. Она двигалась с уверенностью человека столь практичного, что он просчитывает все свои действия на двадцать минут вперед. Мне показалось, правда, что она кромсает морковку ножом чуть ожесточеннее, чем того требовал производственный процесс. Параллельно с приготовлением супа Черити начала готовить второе: жареную курицу с рисом и прочими вкусностями, которые я редко вижу в трехмерном изображении.
Некоторое время я неловко ерзал на стуле, потом встал, вымыл руки под краном в углу кухни и тоже принялся резать овощи.
Черити на мгновение нахмурилась. Она ничего не говорила, однако достала еще овощей и подвинула их ко мне, а сама собрала уже нарезанные и запустила их в кипящий горшок. Еще через пару минут она вздохнула, открыла банку колы и поставила на стол рядом со мной.
— Я переживаю за него, — сказала она.
Я кивнул и снова уставился на огурцы.
— Я даже не знаю, во сколько он вернется сегодня.
— Здорово, что у вас горшок такой большой.
— Я не знаю, что бы я делала без него. Что делали бы дети без него. Я бы пропала…
Какого черта! Толика искреннего, пусть и не совсем рационального утешения не стоит ничего. Я отхлебнул колы.
— С ним все будет в порядке. Он умеет постоять за себя. И с ним Широ и Саня.
— Его трижды ранило, знаете ли.
— Трижды? — переспросил я.
— Трижды. С вами. Каждый раз.
— То есть это я виноват. — Теперь пришел уже мой черед рубить овощи с энтузиазмом подростков из дешевых боевиков. — Понимаю.
Я не видел ее лица, но голос ее звучал не столько сердито, сколько устало.
— Да при чем здесь обвинения? Или вина? Просто всякий раз, когда вы рядом, моего мужа, отца моих детей, ранят.
Нож скользнул, и я срезал с указательного пальца левой руки маленький, аккуратный кусок кожи.
— Ох, — буркнул я, пустил из крана холодную воду и сунул палец под струю.
При таких порезах никогда не знаешь, насколько они серьезны, пока не увидишь, сильно ли идет кровь. Черити протянула мне бумажное полотенце, и я, осмотрев палец со всех сторон, обмотал его этим полотенцем. Порез оказался несерьезным, хотя и чертовски жег. С полминуты я смотрел на то, как полотенце пропитывается кровью, потом не выдержал:
— Тогда почему вы не избавились от меня?
Я поднял взгляд и увидел, что Черити недоуменно хмурится. Под глазами ее легли темные круги; раньше я их не замечал.
— Что вы имеете в виду?
— Да вот только что, — объяснил я. — Когда Широ спросил, помог бы мне Майкл или нет. Вы могли сказать «нет».
— Но он бы помог вам не задумываясь. Вы ведь знаете.
— Широ не знал.
На ее лице проступило легкое замешательство.
— Не понимаю.
— Вы могли бы солгать.
Она поморщилась, и в глазах ее снова показался огонь.
— Вы мне не нравитесь, мистер Дрезден. И вы мне не настолько дороги, чтобы из-за вас изменять дорогим мне убеждениям. Или чтобы пользоваться вами как поводом для того, чтобы уронить себя или предать то, что защищает мой муж.
Она шагнула к шкафу и достала маленькую аккуратную аптечку. Не говоря больше ничего, она взяла меня за руку и открыла коробку.
— Значит, вы обо мне все-таки заботитесь? — спросил я.
— Я и не жду, что вы поймете. Нравитесь вы или нет лично мне, это никак не влияет на мой выбор. Майкл — ваш друг. Он готов рисковать ради вас жизнью. Если с вами случится что-то плохое, это разобьет ему сердце, а я не позволю, чтобы такое произошло.
Она замолчала и обработала мой палец — такими же уверенными движениями, как и те, которыми она готовила обед. Я слышал, сейчас появились дезинфицирующие средства, от которых не щиплет.
Но Черити пользовалась йодом.

Глава 16

Широ вернулся на кухню и протянул мне листок бумаги с адресом:
— Мы встречаемся с ними сегодня в восемь вечера.
— После захода солнца, — заметил я. — Что ж, место мне известно. Мне забрать вас отсюда?
— Да. Мне нужно немного подготовиться.
— Мне тоже. Значит, около семи.
Я попрощался и пошел к двери. Черити не отозвалась, но Широ кивнул в ответ. Еще трое детей входили в дом мне навстречу — двое мальчиков и девочка. Мальчик поменьше задержался было посмотреть на мою машину, но в дверях показалась Черити и втолкнула его в дом. Она хмуро глядела мне вслед, пока я заводил «Голубой жучок» и выворачивал на проезжую часть.
Поездка домой предоставила достаточно времени для размышлений. Эта чертова дуэль с Ортегой застала меня изрядно врасплох. Ортега считался военачальником Красной Коллегии. Вполне вероятно, он уже бился на дуэлях. Это означало, что ему уже доводилось убивать людей. Черт, вполне может быть, что даже чародеев. У меня тоже имелся кое-какой боевой опыт, только он сводился к поединкам без правил. До сих пор мне удавалось если не силой, так хитростью выходить из подобных приключений победителем. В дуэли один на один не приходилось полагаться на смекалку, на умение искать преимущества в непосредственном окружении.
Поединок должен быть честным, так что, если Ортега сильнее меня, он меня убьет. Просто и ясно. Страх мой тоже был прост, как мычание. Прост и очевиден.
Я судорожно сглотнул, и пальцы, сжимавшие руль, побелели. Я пытался ослабить хватку, но ничего не получалось. Они слишком боялись, чтобы отпускать руль. Глупые пальцы.
Я вернулся домой, отодрал-таки пальцы от руля и обнаружил, что дверь в мою берлогу приоткрыта. Я дернулся в сторону — на случай, если тот, внутри, навел на дверь пистолет, и выставил вперед свой жезл.
— Гарри? — послышался из-за двери негромкий женский голос. — Гарри, это ты?
Я опустил жезл:
— Мёрф?
— Заходи, — сказала Мёрфи. Я посмотрел вниз и увидел в дверях ее побледневшее лицо. — Живее.
Я с опаской спустился к двери, проверяя на ходу свои обереги. К некоторому моему облегчению, они оставались задействованы. В свое время я дал Мёрфи талисман, позволяющий проходить сквозь мою защиту, — ей, и только ей одной.
Я шагнул в комнату. Мёрфи закрыла за мной дверь и заперла. Она уже растопила камин и засветила одну из моих керосиновых ламп. Я подошел к камину и присел у огня, грея руки и молча наблюдая за Мёрфи. Она напряженно постояла пару мгновений, потом подошла и остановилась рядом со мной, глядя в огонь. Губы ее сложились в жесткую нейтральную линию.
— Нам надо поговорить.
— Ну да, я довольно часто слышу подобные предложения, — пробормотал я.
— Ты обещал позвонить мне, как только узнаешь что-нибудь.
— Эй, не так быстро! Кто сказал, что я знаю что-нибудь?
— На прогулочном катере в Бёнем-Харборе обнаружен труп, и несколько свидетелей описали темноволосого долговязого мужчину, уехавшего с места преступления на разноцветном «фольксвагене-жуке».
— Секундочку…
— Это убийство, Дрезден. Мне плевать на конфиденциальность твоих отношений с клиентом. Люди гибнут.
Я стиснул зубы от досады:
— Я собирался рассказать тебе об этом. Поверь, у меня выдался действительно тяжелый день.
— Такой тяжелый, что ты даже не заявил в полицию об убийстве, свидетелем которого стал? — возмутилась Мёрфи. — Знаешь, а кое-где это расценивается как соучастие или укрывательство. Например, в уголовных судах.
— Ну, снова-здорово, — буркнул я. Пальцы против воли сжались в кулаки. — Я помню, как это у тебя получается. Врежешь по зубам, а потом арестуешь.
— Вот и стоило бы, черт подери!
— Адские погремушки, Мёрф!
— Расслабься. — Она вздохнула. — Если бы у меня на уме было только это, ты бы уже сидел в машине.
— Ох… — Вся моя злость разом испарилась куда-то. — Тогда зачем ты здесь?
Мёрфи насупилась:
— Я в отпуске.
— Ты… чего?
Мёрфи упрямо дернула подбородком. Голос ее звучал немного непривычно, поскольку говорила она сквозь крепко стиснутые зубы:
— Меня отстранили от расследования. А когда я попыталась возражать, намекнули, что я могу выбирать между отпуском и выходным пособием.
Бред какой-то! Эти говнюки из полицейского начальства отстранили Мёрфи от расследования? С какой стати?
Мёрфи ответила на этот вопрос прежде, чем я успел его задать:
— Потому что, когда тело убитой в порту осмотрел Баттерс, он определил, что ее убили тем же оружием, что и того типа, которого ты видел вчера ночью.
Я моргнул:
— Что?
— Оружие то же самое, — повторила Мёрфи. — Баттерс в этом совершенно уверен.
Я повертел эту мысль в голове, пытаясь уловить логику:
— Мне сейчас не помешало бы пива. А тебе?
— Давай.
Пройдя в кладовую, я взял пару бутылок темного стекла, откупорил их старой открывашкой и вернулся к Мёрфи.
Та взяла у меня бутылку и подозрительно сощурилась:
— Оно теплое.
— Новый рецепт. Мак убьет меня, если услышит, что я подаю его темное холодным.
Я сделал большой глоток из своей бутылки. Нет, все-таки вкус Макова пива ни с чем не сравнить: богатый, чуть отдающий орехом, с приятным таким послевкусием… Можете сколько угодно шутить насчет этих мини-пивоварен. Мак свое дело знает.
Мёрфи сморщила нос:
— Фу. Вкус слишком насыщенный.
— Вульгарная американка, — фыркнул я.
Мёрфи почти улыбнулась:
— Отдел убийств пронюхал про связь убийства в Италии с тем, что произошло у нас в окрестностях аэропорта, и этим — в порту. В общем, они подергали за нужные веревочки и заграбастали дело к себе.
— Как они узнали?
— Рудольф, — сквозь зубы процедила Мёрфи. — У меня нет никаких доказательств, но готова спорить, этот хорек подслушивал мой разговор с Баттерсом и сразу побежал ябедничать.
— Ты хоть что-нибудь можешь поделать с этим?
— Формально могу. Вот только в реальной жизни люди вдруг начинают терять — совершенно случайно! — докладные, рапорты и запросы. А когда я пытаюсь надавить, на меня уже давят по полной. — Она сделала еще один сердитый глоток. — Я могу остаться без работы.
— Все это яйца выеденного не стоит, Мёрф.
— Не скажи. — Она нахмурилась и мгновение смотрела на меня в упор. — Гарри, я хочу, чтобы ты отказался от этого дела. Ради твоего же блага. За этим я и приехала.
Я нахмурился:
— Минуточку. Ты хочешь сказать, тебя шантажируют мной? Что за бред?
— Я не шучу, — буркнула Мёрфи. — Гарри, о тебе в нашем заведении идет дурная слава, так что далеко не все относятся к тебе хорошо.
— Ты это о Рудольфе?
— Не только о нем. И без него хватает таких, которые не хотят поверить в то, что ты не шарлатан. И потом, ты ведь и правда свидетель убийства. Тебя запросто могут убрать.
Можно подумать, моя жизнь и без того была слишком легкой. Я снова сделал большой глоток пива.
— Мёрф, мне плевать — коп, смертный ублюдок или нежить. Я не пойду на попятный только из-за того, что какому-то громиле не нравится то, что я делаю.
— Я не громила, Гарри. Я твой друг.
Я тряхнул головой:
— И ты меня просишь об этом.
Она кивнула:
— По-хорошему прошу. С сахаром.
— С сахаром… Черт, Мёрф. — Я сделал очередной глоток и хмуро покосился на нее. — Тебе вообще много известно о том, что происходит?
— Ну, часть папок у меня забрали прежде, чем я успела ознакомиться с ними. — Она тоже посмотрела на меня. — Но я умею читать между строк.
— Замечательно, — кивнул я. — Это кое-что объясняет.
— Ты ведь не отказываешься от дела, нет?
— Это даже не рассматривается.
— Тогда не говори больше ничего, — быстро произнесла Мёрфи. — Чем меньше ты мне скажешь, тем меньше мне придется выкладывать под присягой.
Под присягой? Черт! Надо, надо принять правило, по которому человека нельзя загонять в несколько юридических ловушек одновременно.
— Понимаешь, ситуация очень поганая, — попробовал объяснить я. — Если самые обычные копы подойдут к ней как к самому обычному делу, их попросту убьют. Черт подери, да работай я даже в ОСР, я бы все равно призадумался!
— Ладно, — кивнула Мёрфи.
Вид у нее был не самый счастливый. Она допила пиво и поставила бутылку на каминную полку. Я положил руку ей на плечо, и она не откусила ее по запястье.
— Мёрф, дело и так уже, похоже, поганее некуда. Но мне почему-то кажется, что все может обернуться еще хуже, и очень скоро. Я должен заниматься этим.
— Я понимаю, — тихо сказала она. — Хотелось бы мне помочь тебе в этом…
— Ты узнала что-нибудь про мобильник?
— Нет, — сказала она. Но, говоря это, сунула мне в руку сложенный листок бумаги.
Я развернул его и прочитал распечатку: «Quebec Nationale, Inc, владелец. Номер отсутствует. Адрес и абонентский ящик. Тупик».
Скорее всего, компания подставная, подумал я. Церковные Мыши запросто могли зарегистрировать ее только для купли-продажи по этому делу. А может, покойный Гастон был не из Франции, а из Канады…
— Ясно. Спасибо, Мёрф.
— Не знаю, о чем это ты, — хмыкнула Мёрфи. Потом взяла куртку, которую бросила ко мне на диван, и накинула ее. — Ордера на тебя еще не выписывали, Гарри, но на твоем месте я бы вела себя осмотрительнее.
— Осмотрительнее… Я сама осмотрительность.
— Я серьезно.
— Угу. Я тоже.
— Чтоб тебя, Гарри! — Впрочем, говоря это, она все же улыбнулась.
— Ты, возможно, не хотела бы, чтобы я звонил, если мне вдруг понадобится помощь.
— Нет, черт подери! Это было бы противозаконно. В общем, держи хвост торчком и ходи по прямой.
— Идет.
Мёрфи двинулась было к двери, но задержалась:
— Что-то не помню, чтобы видела тебя без плаща… если не считать жаркого лета. Где твой плащ?
Я поморщился:
— Пропал без вести в бою.
— Ох… Ты разговаривал со Сьюзен?
— Угу, — кивнул я.
Я ощутил ее взгляд на своем лице. Она все поняла без слов.
— Ох… — повторила она. — Прости, Гарри.
— Да ничего.
— Ладно, привет. — Она открыла дверь и, держа руку ближе к кобуре с пистолетом, вышла.
Я запер замок и привалился к двери. Мёрфи здорово встревожилась. Она ни за что не приехала бы ко мне сама, если бы не так. И она здорово осторожничала с юридическими аспектами. Черт, неужели у них, в полиции, все так хреново?
Мёрфи была первым руководителем отдела специальных расследований чикагской полиции, которого не выставили со службы после первых же трех нераскрытых дел. Говоря прямо, когда полицейским шишкам хотелось избавиться от кого-либо, его «повышали» до руководителя ОСР. Или просто переводили туда. У любого из его сотрудников имелось в послужном списке какое-нибудь темное пятно, какой-нибудь провал, который и привел его в отдел. Впрочем, это же и сплотило их в довольно-таки крепкий коллектив, становившийся еще крепче с каждым потусторонним кошмаром из тех, с чем им приходилось иметь дело.
Копы из ОСР взяли тепленькими несколько вреднозадых заклинателей, с полдюжины вампиров, семь или восемь прожорливых троллей и демона, объявившегося на свалке за дешевой лавочкой в Чайна-тауне. Оказалось, ОСР вполне способен держаться молодцом благодаря тому, что ребята там вели себя осторожно, действовали заодно и еще понимали, что имеют дело со сверхъестественными тварями, разбираться с которыми надо не всегда в строгом соответствии с полицейскими инструкциями. А еще потому, конечно, что взяли в консультанты одного чародея, снабжавшего их информацией о нехороших парнях. Мне приятно думать, что я тоже внес свою лепту.
Однако, наверное, в любой корзине с фруктами рано или поздно заведется гниль. В ОСР вонь пошла от детектива Рудольфа. Руди был молод, симпатичной наружности, чисто выбрит. Еще он спал с дочкой коррумпированного члена городского совета. Надо сказать, для того чтобы отрицать свои имевшие место встречи с монстрами, магией и человеческой добротой, ему приходилось прикладывать поистине титанические усилия. Он отчаянно цеплялся за тупое убеждение в том, что все вокруг нормально, а все сверхъестественные штучки — лишь плод больного сознания.
Руди не любил меня. Руди не любил Мёрфи. Если парень саботировал расследование в надежде на расположение ребят из отдела убийств, значит он всерьез намылился из ОСР.
Что ж, в следующий раз, когда он пройдется в одиночку по темной стоянке, он может лишиться пары зубов. Сомневаюсь, чтобы Мёрфи спокойно восприняла наличие в своих рядах подколодной змеи. С минуту я тешил себя образом Мёрфи, молотящей Руди мордой об косяк двери своего кабинета до тех пор, пока на дешевой древесине не останется отметина в форме его головы. Боюсь, мысль эта грела меня сильнее, чем стоило бы.
Я рассовал по карманам несколько нужных вещей, в том числе флакончик антивампирского эликсира, с которым мне помог Боб. Это навело меня еще на одну мысль: я спустился в лабораторию проверить, как там Боб, и получил сонный и не совсем внятный отклик, из которого заключил, что ему нужно отдохнуть еще. Я оставил Боба дрыхнуть, вернулся наверх и набрал номер моего автоответчика.
Меня ждало одно сообщение от Сьюзен: телефонный номер. Я набрал его, и она сняла трубку почти сразу же:
— Гарри?
— Ты превращаешься в ясновидящую. Если тебе удастся имитировать иностранное произношение, у тебя от клиентов отбоя не будет.
— Ти-ипа та-акое? — нараспев протянула Сьюзен.
— Калифорния — не заграница, — возразил я.
— Ну, не скажи, не скажи. Как у тебя дела?
— Пожалуй, ничего, — ответил я. — Я нашел себе секунданта.
— Майкла? — спросила она.
— Широ.
— Кого?
— Он вроде Майкла, только ниже ростом и старше.
— О… гм… Здорово. А я поработала немного ногами.
Мне припомнилось кое-что еще, связанное с ногами Сьюзен. Но вслух я произнес только:
— И что?
— В «Мариотте» — том, что в самом центре, — как раз сегодня намечается вечер искусств, включающий галерейную распродажу и благотворительный аукцион.
Я присвистнул:
— Ух ты! Значит, там переходят из рук в руки произведения искусства и деньги!
— Вот именно, — согласилась Сьюзен. — Похоже, это удачное место для продажи одного-двух особо ценных предметов. И спонсирует все Чикагское историко-культурное общество.
— Кто-кто?
— Очень маленький, очень элитный клуб для сливок общества. А председателем правления там джентльмен Джонни Марконе.
— Что ж, начало интригующее, — заметил я. — И как мне туда попасть?
— Сделать благотворительный взнос в размере пяти тысяч зеленых на рыло.
— Пять тысяч, — вздохнул я. — Да у меня в жизни такой суммы зараз не водилось.
— Тогда можешь попробовать вариант номер два.
— Что еще за вариант?
В голосе Сьюзен послышалось скрытое торжество.
— Ты сопровождаешь репортера «Волхва» на ее последнем репортаже по заданию редакции. Я переговорила с боссом и заполучила пару билетов, первоначально забронированных для «Трибьюн».
— Я впечатлен, — признался я.
— И это еще не все. Я достала для нас двоих вечерние костюмы. Начало в девять.
— Для нас? Э-э-э… Сьюзен, я не хочу показаться занудой, но ты помнишь, чем закончилось все в прошлый раз, когда ты хотела пойти со мной по приглашению?
— На этот раз билеты-то у меня, — возразила она. — Так ты идешь со мной или нет?
Я поразмыслил немного и не нашел возможности обойти этот вариант. Тем более времени на пререкания все равно уже не оставалось.
— Ладно, сдаюсь. Только в восемь у меня встреча с Красными в «Макэнелли».
— Значит, подхвачу тебя там со смокингом. В полдевятого нормально?
— Угу. Спасибо.
— Не за что, — негромко отозвалась она. — Всегда рада помочь.
Последовала пауза — достаточно долгая, чтобы сделаться мучительной для нас обоих. В конце концов я нарушил ее — одновременно со Сьюзен:
— Ну, мне, пожалуй…
— Ну, мне, пожалуй, лучше отпустить тебя, — сказала Сьюзен. — Да и самой лучше пошевеливаться, чтобы все успеть.
— Идет, — согласился я. — Ты смотри осторожнее там.
— Осторожнее не бывает, Гарри. Ладно, увидимся вечером.
Я повесил трубку и еще раз проверил, готов ли я к выходу.
А потом отправился забирать своего секунданта, чтобы оговаривать условия дуэли, шансы на выживание в которой представлялись мне все более призрачными.

Глава 17

Я напялил старую джинсовую куртку на флисовой подкладке и заглянул по дороге в свой офис. Дежуривший в ночную смену охранник не обратил на меня особого внимания, и мне пришлось хорошенько потрясти его, чтобы он достал из сейфа адресованный мне конверт от отца Винсента. Распечатав конверт, я обнаружил внутри маленькую пластиковую коробочку размером с игральную карту — в таких коллекционеры хранят обыкновенно бумажные купюры. В самом центре коробочки виднелся грязновато-белый лоскуток длиной дюйма два. Фрагмент плащаницы.
Для работы его вряд ли хватило бы. Я мог бы, конечно, попробовать с помощью этого фрагмента определить направление поиска остальной части плащаницы, но не с гарантированной точностью. Фрагмент оторвали от полотна лет тридцать назад. Но не только это играло роль: наверняка он переходил из рук в руки достаточно часто, чтобы все эти ученые и ватиканские чиновники оставили на нем следы своей психической энергии.
И главное, фрагмент был крошечный. Мне пришлось бы работать с ним исключительно осторожно, иначе заключенные в нем энергии могли бы перегрузить физическую материю, как избыток электричества сжигает спираль в электролампочке. Я не слишком силен по части тонких заклинаний. Сил-то и энергии у меня хватает, а вот с контролем над ними случаются проблемы. При необходимости я могу, конечно, постараться, только это сильно ограничит радиус действия моего заклинания.
В общем, это заклинание можно будет сравнить с металлодетектором, но никак не с тарелкой радара. Впрочем, все же лучше, чем ничего. Я сунул конверт в карман и вышел.
Во избежание новых встреч с Черити я остановил «жучок» у тротуара перед домом Майкла и посигналил. Почти сразу же из дома вышел Широ. Старик обрил свою седую голову — кожа его блестела, как бильярдный шар, за исключением тех мест, где ее покрывали родимые пятна. На нем были свободные черные штаны, вроде тех, что я видел на фотографиях Мёрфи, когда она участвовала в соревнованиях по айкидо. Наряд дополнялся черной рубахой и белой армейской курткой с вышитыми на груди алыми крестами. Куртка подпоясывалась красным шелковым кушаком, на котором висела деревянная трость-ножны со спрятанным в ней мечом. Он отворил дверцу, сел в «жучок» и положил меч на колени.
Я тронул машину, и некоторое время мы ехали молча. Пальцы мои на руле снова побелели, поэтому я завел разговор первым:
— Выходит, вы уже участвовали в таких дуэлях раньше?
— Хаи, — кивнул он. — Много раз.
— Зачем?
Широ пожал плечами:
— Много разных поводов. Защитить кого-то. Заставить кого-то убраться с миром. Драться, чтобы не впутывать в это других.
— До смерти?
Широ кивнул:
— Много раз.
— Вы, наверное, неплохо набили руку, если так, — предположил я.
Широ чуть улыбнулся, узкие глаза его превратились совсем уже в щелочки.
— Всегда кто-то сильнее.
— А с вампирами драться приходилось?
— Хаи. С Нефритовой Коллегией. С Черной Коллегией.
— Нефритовая Коллегия? — удивился я. — В жизни не слыхал о такой.
— Юго-Восточная Азия, Китай, Япония. Очень скрытные. Но уважают Установления.
— Может, вы и с динарианцами на дуэли встречались?
Он нахмурился, глядя в окно:
— Дважды. Но они не соблюдают Установлений. Оба раза мошенничали.
Некоторое время я обдумывал эту информацию. Потом сказал:
— Я склоняюсь к энергии. Если он не согласится, выберем волю.
Широ искоса посмотрел на меня, потом кивнул:
— Можно сделать более удачный выбор.
— Какой?
— Не биться вообще. Нельзя проиграть бой, которого нет.
Я едва было не фыркнул, но сдержался:
— Ну, мне такого выбора не оставили.
— Если обе стороны не желают биться, дуэли конец, — сказал Широ. — Я буду говорить с секундантом Ортеги. Сам Ортега тоже будет там. С вашей стороны было бы разумным попробовать отговорить его.
— Не думаю, чтобы он согласился.
— Возможно. А может, и нет. Но не драться — всегда умнее.
— И это говорит воинственный Рыцарь Креста, обладатель священного клинка?
— Я ненавижу драку.
Я покосился на него:
— Такое редко слышишь от человека, умеющего воевать.
Широ улыбнулся:
— Драка никогда не бывает хорошей. Но порой необходима.
Я сделал глубокий вдох:
— Угу. Пожалуй, я понимаю, что вы имеете в виду.
Остаток пути до «Макэнелли» мы ехали молча. В свете уличных фонарей мои пальцы казались того же цвета, что и руки.
«Макэнелли» — это таверна. Не бар, не кабак, а настоящая, в духе Старого Света, таверна. Войдя, я спустился на три ступеньки и, оказавшись на дощатом полу, осмотрелся по сторонам.
У барной стойки стоит тринадцать стульев. Потолок поддерживается тринадцатью потемневшими от времени деревянными колоннами, покрытыми ручной резьбой с листьями и всякими сказочными созданиями. Тринадцать столов расставлены на первый взгляд без всякой системы, а на деле очень даже осознанно: с целью рассеивать стихийные потоки магических энергий. Это значительно снижает количество несчастных случаев, которые происходят со сварливыми чародеями или безмозглыми юнцами, только-только обнаружившими свои силы. Под потолком лениво вращается несколько вентиляторов, о которые я всегда боюсь задеть затылком. В зале пахнет древесным дымом, старыми бочками из-под виски, свежевыпеченным хлебом и жарящимся мясом. Я люблю это место.
Мак стоял за стойкой. Я знаком с Маком довольно давно, но не знаю о нем почти ничего. Роста он высокого, сложения среднего, лыс, и лет ему где-то между тридцатью и шестьюдесятью. Руки здоровенные, ловкие, с толстыми запястьями. Одевается он всегда одинаково: в темные штаны, свободную белую рубаху и передник, каким-то волшебным образом избегающий брызг жира, напитков и всяких прочих вкусностей, которые он готовит для посетителей.
Мак заметил меня, стоило мне войти, и кивнул куда-то влево. Я посмотрел туда. Плакат на стене гласил: «НЕЙТРАЛЬНАЯ ТЕРРИТОРИЯ». Я снова посмотрел на Мака. Он вытащил из-под стойки дробовик — чуть-чуть вытащил, но так, чтобы я видел.
— Понял? — выразительно спросил он.
— Нет проблем, — отозвался я.
— Вот и хорошо.
В зале царила непривычная пустота. Обыкновенно здесь всегда торчит дюжина-другая завсегдатаев местной магической тусовки. Не настоящих опытных чародеев, а людей с магическими задатками. Кроме них, сюда захаживали члены пары оккультных сект, более или менее безобидные чернокнижники-любители, стая благонамеренных волков-оборотней и всякая-разная другая подобная публика. Должно быть, Мак сам пустил слух о предстоящей встрече. Никто в здравом уме не согласится оказаться там, где может случиться потасовка между членом Белого Совета и военачальником Красной Коллегии. Я лишний раз убедился, что мой рассудок еще в порядке: мне и самому тоже очень не хотелось находиться здесь.
— Пива, — бросил я, подходя к стойке.
Мак хмыкнул и выставил на деревянную столешницу бутылку темного. Я выудил из кармана несколько мятых бумажек, но он покачал головой.
Рядом со мной у стойки стоял Широ, лицом в противоположную сторону. Мак поставил бутылку у его локтя. Широ рукой сорвал крышечку, сделал небольшой глоток и поставил бутылку обратно. Потом задумчиво посмотрел на нее и сделал еще глоток, смакуя:
— Йош.
— Спасибо, — хмыкнул Мак.
Широ произнес что-то на незнакомом мне языке, предположительно по-японски. Мак односложно отвечал ему. Мак у нас вообще такой: много талантов, мало слов.
Я успел сделать еще пару глотков, прежде чем дверь отворилась.
Вошел Кинкейд — в том же наряде, в котором я видел его утром, только без бейсболки. В отсутствие головного убора его русые волосы были собраны на затылке в не очень аккуратный хвост. Он кивнул Маку.
— Все на месте? — спросил он.
— Умгум, — отозвался Мак.
Кинкейд обошел зал, заглядывая под столы и за колонны, не забыв при этом проверить смежные помещения и святая святых Мака — его барную стойку. Мак промолчал, но у меня сложилось впечатление, что он считает эти предосторожности совершенно лишними. Кинкейд подошел к угловому столу, чуть отодвинул от него несколько соседних и поставил к нему три стула. Потом вытащил пистолет из наплечной кобуры, положил его на стол и сел.
— Привет, — произнес я более или менее в его направлении. — Я тоже рад встрече. А где Ива?
— Ей давно пора спать, — без тени улыбки ответил Кинкейд. — Я официально представляю ее.
— О, — удивился я. — Она, значит, рано ложится?
Кинкейд сверился с часами:
— Она убеждена в том, что детям положено ложиться рано.
— Хи-хи. — Впрочем, ироничные смешки удаются мне плохо. — А где Ортега?
— Я видел, как его машина паркуется на стоянке, — ответил Кинкейд.
Дверь отворилась, и вошел Ортега. Он оделся в модный черный блейзер, соответствующие черные брюки и рубаху из алого шелка. Несмотря на холодную погоду, он обходился без пальто. Кожа его оказалась смуглее, чем мне запомнилось по прошлым встречам. Возможно, он кормился перед самой встречей.
Держался он со спокойной, уверенной расслабленностью.
Войдя, Ортега осмотрелся по сторонам. Первым делом он слегка, но вежливо поклонился Маку. Потом взгляд его задержался на Широ, и он сощурился. Широ не произнес ни слова и не пошевелился. Наконец Ортега с непроницаемым видом повернулся ко мне и отвесил едва заметный поклон. Мне показалось уместным ответить ему тем же, поэтому я тоже поклонился. В последнюю очередь Ортега приветствовал Кинкейда, который ответил вялым взмахом руки.
— А где ваш секундант? — поинтересовался Кинкейд.
Ортега поморщился:
— Припудривается.
Он не успел договорить, как дверь распахнулась и в зал ленивой походкой вступил молодой человек в белых кожаных штанах в обтяжку, черной рубахе в сеточку и белом же кожаном пиджаке. Грива темных волос непослушной лавиной свободно падала на плечи. Лицу его позавидовали бы иные фотомодели, тем более томным серым глазам и длинным темным ресницам. Я знал его. Томас Рейт, вампир Белой Коллегии.
— Томас, — произнес я вместо приветствия.
— Привет, Гарри, — откликнулся он. — А что с вашим плащом?
— Одна женщина…
— Ясно, — кивнул Томас. — Жаль. Из всего вашего шмотья эта единственная позволяла мне надеяться на то, что в вас теплится хоть искра хорошего вкуса.
— И это вы мне говорите! В нынешнем прикиде вы опасно смахиваете на Элвиса.
— Ну, молодой, стройный Элвис — не так уж и плохо, — заявил Томас.
— Я имел в виду Элвиса старого, располневшего. А может, даже Майкла Джексона.
Мой собеседник прижал руку к сердцу:
— Мне больно это слышать, Гарри.
— Угу. У меня тоже выдался тяжелый день.
— Джентльмены, — вмешался в разговор Кинкейд, и в голосе его мне послышались нотки нетерпения, — не начать ли нам?
Я кивнул. Ортега тоже. Кинкейд представил всех друг другу и предъявил документ, подтверждающий, что он работает на Архив. Документ был написан печатными буквами, цветным фломастером. Я выпил еще пива. Вслед за этим Кинкейд пригласил Широ и Томаса за угловой стол. Я вернулся к стойке, и через пару мгновений Ортега подошел ко мне. Он сел так, что между нами оставалась пара незанятых стульев. Кинкейд, Томас и Широ вполголоса беседовали в углу.
Я допил бутылку и со стуком поставил ее на стойку. Мак повернулся дать мне другую. Я покачал головой:
— Не стоит. Я и так в долгу.
— Я плачу, — заявил Ортега, выкладывая на стойку двадцатку. — И еще одну мне, пожалуйста.
Я открыл было рот для глубокомысленного замечания насчет того, как сочетается угощение пивом с угрозами мне и моим близким, но, подумав, закрыл. Верно ведь сказал Широ про драку: ее не проиграешь, если в нее не лезешь. Поэтому я взял пиво, поданное мне Маком:
— Спасибо, Ортега.
Тот кивнул и сделал глоток. Взгляд его чуть просветлел, и он отхлебнул еще:
— Хорошее.
Мак хмыкнул.
— А я думал, вы, ребята, пьете кровь, — заметил я.
— Кровь необходима нам для поддержания жизни, — согласился Ортега.
— Тогда зачем вам все остальное?
Ортега повертел бутылку в пальцах.
— Жизнь не сводится к простому выживанию. В конце концов, все, что необходимо вам, — это вода. Зачем вам тогда пиво?
— Вы когда-нибудь пробовали воду в этом городе?
Он почти улыбнулся:
— Пас.
Я тоже повертел бутылку в пальцах.
— Я не стремлюсь к этому, — сказал я.
— К дуэли?
Я кивнул.
Ортега облокотился о стойку и внимательно посмотрел на меня:
— Я тоже. Но это не наше личное дело. Мне бы тоже не хотелось до этого доводить.
— Так и не доводите, — предложил я. — Мы можем просто разойтись.
— А война будет продолжаться.
— Она продолжается скоро уже два года, — возразил я. — Но по большей части сводится к игре в кошки-мышки. Так, пара набегов, стычки в переулках. Вроде холодной войны, только республиканцев меньше.
Ортега нахмурился, глядя на то, как Мак протирает гриль.
— Все может обернуться хуже, мистер Дрезден. Гораздо хуже. И если конфликт начнет разрастаться, это может угрожать безопасности обоих миров — и мира смертных, и мира духов. Представьте себе разрушения и жертвы, которые могут стать следствием этого.
— Тогда почему бы нам не внести личный вклад в дело мира? Начиная с этой дуэли? Мы могли бы одеться в рванье с бисером и бахромой и наделать плакатиков типа «Занимайтесь кровью, а не войной» или чего-нибудь еще в том же роде.
На этот раз Ортега улыбнулся. Улыбка, правда, вышла усталой.
— Боюсь, для этого слишком поздно, — сказал он. — Единственное, что устроит многих моих сородичей, — это ваша кровь.
— Могу жертвовать ее, — предложил я. — Скажем, по унции раз в два месяца. Вы предоставляете печенье и апельсиновый сок.
Ортега придвинулся ко мне, и улыбка исчезла с его лица.
— Чародей, ты убил нобля нашей Коллегии.
Я ощутил поднимающийся гнев:
— Единственной причиной…
Ортега остановил меня взмахом руки:
— Я не говорю, что у вас не имелось для этого причины. Однако факт остается фактом: вы объявились в ее доме в качестве гостя и официального представителя Совета. И вы напали на них, убив в результате и саму Бьянку, и тех, кто находился под ее защитой.
— Моя смерть не вернет ее, — заметил я.
— Однако утолит жажду мести, которая терзает многих моих сородичей. Устранив вас, они, по крайней мере, не будут противиться поискам мирного решения.
— Черт подери, — буркнул я, барабаня пальцами по бутылке.
— Впрочем… — пробормотал Ортега, и взгляд его на мгновение стал отстраненным. — Возможен и другой выход.
— Какой именно?
— Покориться, — произнес Ортега. — Признать поражение в дуэли и отдаться в мои руки. Если вы согласитесь работать со мной, я мог бы взять вас под свое покровительство.
— Работать с вами? — переспросил я. Желудок мой судорожно сжался. — Вы хотите сказать, стать таким, как вы?
— Это разумная альтернатива смерти, — с искренним видом произнес Ортега. — Это может и не понравиться моим друзьям, но спорить с этим они не будут. Отняв жизнь Бьянки, вы можете возместить ее своей.
— Став одним из вас.
Ортега кивнул:
— Став одним из нас. — Он помолчал немного. — И вы могли бы взять с собой мисс Родригес. Вы жили бы вместе. Стань вы оба моими вассалами, и она перестала бы являться для вас угрозой. — Он поставил свою бутылку. — Полагаю, вы обнаружите, что мы с вами во многом схожи, Дрезден. Просто мы играем за разные команды.
Я задумчиво провел рукой по губам. Первой моей реакцией на предложение Ортеги было отвращение. Вампиры Красной Коллегии выглядят вовсе не так, как представляется большинству. Они напоминают огромных, лишенных шерсти летучих мышей, со скользкой, похожей на резину кожей. Они способны прикрывать себя плотью, чтобы походить на людей, но я-то видел, что таится под этой маскировкой.
Я на них нагляделся. Даже слишком. Мне до сих пор снятся кошмары.
Я зажмурился и открыл глаза:
— Вы разрешите один вопрос?
— С удовольствием.
— Скажите, вы живете в поместье?
— В Касаверде, — кивнул Ортега. — Это в Гондурасе. Там неподалеку деревня.
— Так-так, — сказал я. — Значит, вы кормитесь ее жителями.
— Осторожно, заверяю вас. Я обеспечиваю их продовольствием, медицинским обслуживанием — всем необходимым.
— Звучит вполне убедительно, — заметил я.
— Обе стороны имеют обоюдную выгоду. Крестьяне это понимают.
— Да, возможно. — Я допил бутылку. — Скажите, а детьми вы питаетесь?
Ортега нахмурился:
— Что вы имеете в виду?
Я даже не пытался скрыть гнев:
— Пьете — ли — вы — кровь — у — детей?
— Так безопаснее всего. Чем шире охват… скажем так, доноров, тем меньше угрозы представляет это для каждого из них.
— Вы ошибаетесь. Мы слишком отличаемся друг от друга. — Я встал. — Вы причиняете боль детям. Спасибо за пиво.
— Дрезден! — Ортега повысил голос. — Не отвергайте мое предложение с такой легкостью.
— Предложение превратить меня в кровососущего монстра, находящегося у вас в вечном рабстве? С какой стати мне соглашаться?
— Но для вас это единственный способ остаться в живых, — сказал Ортега.
Я почувствовал, как гнев сменяется слепой яростью, и оскалился в угрожающей усмешке:
— Не вы ли говорили, что жизнь не сводится к простому выживанию?
Выражение лица Ортеги тоже изменилось. Всего на мгновение я увидел злобу, надменную гордыню и отчаянную жажду крови. Он быстро совладал с эмоциями, но они продолжали слышаться в его голосе:
— Что ж, будь по-твоему. Я убью тебя, чародей.
Это звучало убедительно. Это изрядно напугало меня. Я повернулся и зашагал к выходу.
— Я подожду на улице, — сказал я, не обращаясь ни к кому конкретно, и вышел на февральский мороз.
По крайней мере, так никто не удивился бы тому, что я весь дрожу.

Глава 18

Долго ждать не пришлось. Дверь за моей спиной отворилась, и вышел Кинкейд. Он не сказал ни слова — просто сел во взятый напрокат седан и уехал. Следующим появился Ортега. К тротуару подъехал черный лимузин. Ортега отворил дверцу салона и, помедлив, повернулся ко мне:
— Я питаю некоторое уважение к вашим принципам и навыкам, Дрезден. Однако эта ситуация — дело ваших рук, и я не могу позволить, чтобы она продолжалась и дальше. Мне жаль.
Я не ответил, глядя, как он садится в машину. Черт, а ведь все, что он сказал — до последнего слова, — соответствовало истине. Ортега действительно более всего заботился о защите своих людей… точнее, не людей, а сородичей-монстров. Да, на текущий момент счет в матче Дрезден — вампиры был явно не в пользу первого…
Если бы вампиры проделали такое с Белым Советом, не уверен, что мы реагировали бы на это так же спокойно и рассудительно.
Красные габаритные огни лимузина Ортеги еще не успели скрыться за поворотом, когда из дверей таверны вышел Томас и с небрежным изяществом направился ко мне. Роста в Томасе чуть меньше шести футов, так что он на полголовы ниже меня. Зато наружность у него сногсшибательная, и — что бы я там ни говорил про его прикид — на нем все смотрится замечательно. Сетчатая рубашка, которую он надел на голое тело, добавляла рельефности его мускулатуре.
У меня торс тоже ничего, но не настолько рельефен. В такой рубашке, как у него, я производил бы довольно жалкое впечатление.
— Что ж, все оказалось довольно просто, — заявил Томас. Он достал из кармана пиджака пару черных водительских перчаток и принялся картинно натягивать их. — Впрочем, насколько я понимаю, помимо этой дуэли, в городе открыт сезон охоты.
— С чего это вы так решили? — поинтересовался я.
— Какой-то тип с внешностью профессионального наемного убийцы таскался за мной с самого моего прилета вчера. Меня уже начал раздражать зуд промеж лопаток.
Я огляделся по сторонам:
— А сейчас он тоже здесь?
Томас блеснул белозубой улыбкой:
— Нет. Я представил его моим сестричкам.
Из всех вампиров Белая Коллегия ближе всего к людям — и, возможно, поэтому самая уязвимая. Они питаются не кровью, а психической энергией, жизненными силами в чистом виде. Чаще всего они совращают тех, кем питаются, высасывая жизнь во время физического соития. Если парочка Томасовых сестер познакомилась с преследовавшим его наемным убийцей, тот вряд ли будет представлять для кого-либо угрозу. Когда бы то ни было. Мой глаз дернулся.
— Возможно, это из Ортеговых людей, — сказал я. — Он нанял целый выводок таких, чтобы они убрали моих знакомых в случае, если я не соглашусь на дуэль.
— Что ж, это все объясняет, — согласился Томас. — Не могу сказать, чтобы Ортега меня слишком любил. Возможно, из-за не самых почтенных компаний, с которыми я тусовался в прошлом.
— Ну, спасибочки. И как вы, черт возьми, оказались у него в секундантах?
— Это папочкино чувство юмора, — хмыкнул Томас. — Ортега ведь ему предложил быть секундантом. Типа в знак солидарности Красной и Белой Коллегий. А мой милый папочка вместо этого нашел у себя в семье паршивую овцу.
— То бишь вас, — кивнул я.
— C’est moi, — подтвердил Томас с галантным легким поклоном. — Создается впечатление, что папочка специально рассчитывает на мою смерть.
— Славный пример отеческой заботы, — согласился я, улыбнувшись уголком рта. — Прямо образец американского папы. А как поживает Жюстина?
Томас поморщился:
— Она в Арубе — вот как она поживает. Собственно, я и сам там пребывал до тех пор, пока громилы папочки Рейта не выдернули меня сюда.
— О чем вы там договорились насчет дуэли?
Томас покачал головой:
— Не имею права рассказывать. Это положено делать Широ. В смысле, с формальной точки зрения мы с вами по разные стороны фронта.
Я тоже поморщился и покосился в сторону, куда скрылась Ортегова машина.
— Угу.
Томас помолчал немного и вздохнул:
— Он намерен убить вас.
— Знаю.
— Он опасен, Гарри. Хитер. Мой отец его боится.
— Он бы мне даже нравился, — признался я. — Это ободряет — когда кто-то пытается убить меня открыто, в лицо, а не посылает дюжину крученых мячей и не стреляет в спину. Нет, почти приятно биться в честном бою.
— Конечно. В теории.
— В теории?
Томас пожал плечами:
— Ортега остается живым уже почти шестьсот лет. Если играть по правилам, такое не получается.
— Судя по тому, что я слышал, Архив не одобрит никакого мошенничества.
— Мошенничеством это считается только в том случае, если его поймают за руку.
Я нахмурился:
— Вы говорите, кто-то рассчитывает на то, что его не поймают за руку?
Томас сунул руки в карманы пиджака.
— Я ничего не говорю. Я вовсе не прочь увидеть, как вы надерете ему задницу, но в чем я, черт возьми, уверен стопудово, так это в том, что не буду делать ничего такого, что привлекло бы внимание ко мне.
— Вы хотите принимать участие, не участвуя. Умно.
Томас закатил глаза:
— Ну, банановую кожуру я вам под ноги кидать не буду, но и помощи от меня тоже не ждите. Все, чего я хочу, — это чтобы схватка была честной, а потом вернуться в мой домик у пляжа. — Он достал из кармана ключи от машины и повернулся в сторону стоянки. — Желаю удачи.
— Томас, — бросил я ему вслед, — спасибо за подсказку.
Он задержался.
— Почему вы поступили так? — спросил я.
Вампир оглянулся через плечо и улыбнулся:
— Жизнь сделалась бы невыносимо скучной, знай мы ответы на все вопросы.
Он подошел к белому спортивному автомобилю и сел за руль. Мгновение спустя из салона донесся оглушительный рык бас-гитары, взревел мотор, завизжала резина, и машина сорвалась с места.
Я сверился с часами. Оставалось десять минут до приезда Сьюзен. Из дверей «Макэнелли» вышел, на ходу надевая очки, Широ. Оглядевшись по сторонам, он нашел меня, приблизился и снова снял их:
— Ортега отказался отменить дуэль?
— Он сделал мне предложение, которое я не могу простить, — сказал я.
Широ хмыкнул:
— Выбрали волю. Завтра, сразу после захода солнца. Ригли-Филд.
— Что, на стадионе? Может, еще и плату за вход для зрителей назначим? — Я хмуро покосился на улицу и снова сверился с часами. — У меня встреча через пару минут. Я дам вам ключи от моей машины. Могу забрать ее завтра у Майкла.
— В этом нет необходимости, — сказал Широ. — Мак вызвал мне такси.
— Хорошо. — Я убрал ключи в карман.
С минуту Широ стоял молча, задумчиво покусывая губу.
— Ортега намерен убить вас, — произнес он наконец.
— Да. Конечно намерен. — Мне даже удалось произнести это, не оскалившись. — Все считают своим долгом сообщить мне это, будто я сам не знаю.
— Но вы не знаете, как сильно он хочет этого.
Я нахмурился и внимательно посмотрел на Широ. Его бритая голова блестела в свете уличного фонаря.
— Вы ведь не виноваты в этой войне, — сказал он.
— Знаю, — буркнул я, без особой, впрочем, убежденности в голосе.
— Нет, — настаивал Широ. — Она действительно началась не из-за вас.
— Что вы хотите этим сказать?
— Красная Коллегия годами тайно накапливала силы, — пояснил он. — Иначе как они смогли организовать нападения в Европе спустя считаные дни после того, как вы одолели Бьянку?
Я хмуро уставился на него.
Широ достал из кармана куртки сигару, откусил кончик и сплюнул его в сторону.
— Не вы причина этой войны. Вы скорее только повод. Красные в любом случае напали бы, как только закончили приготовления.
— Нет, — возразил я. — Все не так. Я хочу сказать, почти все, с кем я говорил в Совете, чтоб его…
Широ фыркнул. Он чиркнул спичкой и несколько раз пыхнул сигарой, раскуривая ее.
— Совет. Высокомерный донельзя. Можно подумать, на свете вообще ничего не может случиться без участия чародеев.
Для человека, не входящего в Белый Совет, Широ очень неплохо разбирался в царивших там настроениях.
— Но если Красная Коллегия жаждет войны, почему Ортега пытается остановить ее?
— Преждевременная спешка, — объяснил Широ. — Ему нужно больше времени, чтобы подготовить все как следует. Он рассчитывает на один удар — один, но гарантированно смертельный.
Некоторое время я внимательно смотрел на старика.
— Все сегодня дают мне советы. А почему это делаете вы?
— Потому что в некотором роде вы столь же высокомерны, как ваш Совет, пусть сами вы этого и не осознаете. Вы, например, вините себя в том, что произошло со Сьюзен. И еще много в чем себя обвинили бы.
— И что из этого?
Широ повернулся и посмотрел на меня в упор. Мне пришлось отвести глаза, чтобы не встретиться с ним взглядом.
— Дуэли — испытание огнем. Их исход решает воля. Дух дуэлянта. Если вы не найдете равновесия в душе, Ортеге даже не понадобится вас убивать. Вы это сами сделаете за него.
— Готов поспорить, прежде чем стать борцом со вселенским злом, вы работали психоаналитиком.
Широ выпустил клуб дыма:
— Во всяком случае, я живу дольше, чем вы. И видел больше.
— Например?
— Например, этого вампирского военачальника. Как он вами манипулирует. Он ведь не тот, каким представляется.
— Правда? Можно подумать, я такого раньше не видел, — буркнул я. — Таких, кто не таков, каким представляется. Справлюсь как-нибудь.
Широ пожал плечами:
— Ему много сотен лет. Он не из этого мира. Тот мир, в котором Ортега жил раньше, был жесток. Беспощаден. Люди вроде него уничтожали целые цивилизации ради славы и золота. Да и с тех пор он столетиями бился с вампирами-соперниками, демонами и прочими врагами его народа. Если он общается с вами вежливо и цивилизованно, так только потому, что, по его расчетам, убить вас так ему удобнее. Вне зависимости от того, что случится на дуэли, он намерен добиться вашей смерти любыми необходимыми для этого средствами. Возможно, не дожидаясь дуэли. Или после. Главное, чтобы вы были мертвы.
Широ не делал особого ударения на слове «смерть». Впрочем, этого и не требовалось. Меня пугало происходящее и без дополнительной драматизации момента. Я хмуро уставился на тлеющий кончик его сигары:
— Эти штуковины вас убьют.
Старик снова улыбнулся:
— Не сегодня.
— Мне казалось, образцовым христианам не положено пыхать сигарами.
— Формальность, — ухмыльнулся Широ.
— Это вы про сигары?
— Про мое христианство, — сказал Широ. — В молодости мне очень нравился Элвис. Мне представился шанс увидеть его на концерте, когда мы переехали в Калифорнию. Сначала выступал Элвис, потом кто-то еще говорил, а я тогда плохо понимал по-английски. Он пригласил людей за кулисы познакомиться с королем. Я решил, что это он об Элвисе, и пошел. — Он вздохнул. — Ну и обнаружил потом, что я баптист.
Я не удержался от смешка:
— Вы шутите.
— Нет. Но дело было сделано, и я старался быть не самым плохим баптистом. — Он положил руку на рукоять меча. — А потом встретился вот с этим. Это значительно все упростило. Я служу.
— Служите? Кому?
— Небу. Или божественному в природе. Памяти моих отцов. Моим товарищам. Себе. Все это — части единого целого. Вам известна притча про слепцов и слона?
— А вы слышали про медведя, который зашел в бар?
— Значит, похоже, не слышали, — кивнул Широ. — Трем слепцам показали слона. Они пощупали его с целью определить, на что он похож. Первому под руки попался хобот — и он решил, что слон похож на змею. Второй пощупал ногу и объявил, что слон похож на дерево. А третий подергал за хвост и сказал, что слон вроде тонкой веревки.
Я кивнул:
— Угу. Я понял. Все трое правы. И все ошибаются. Они просто не видели целого.
Широ кивнул:
— Вот именно. Я такой же слепой человек. Я не вижу общей картины того, что происходит повсюду. Я слеп и ограничен. И я был бы полный дурак, если бы считал себя мудрым. Поэтому, не зная, что означает Вселенная, я могу только стараться ответственно распоряжаться своими знаниями, своей силой и тем временем, что мне отведено. Я должен верить своему сердцу.
— Иногда этого недостаточно, — заметил я.
Он склонил голову набок и посмотрел на меня:
— Откуда вы знаете?
Такси свернуло с улицы и остановилась перед нами. Широ отворил дверцу и кивнул мне:
— Если я вам понадоблюсь, я у Майкла. Осторожнее, хорошо?
Я кивнул в ответ:
— Спасибо.
— Не за что пока, — улыбнулся Широ, сел в машину и уехал.
Еще через минуту Мак закрыл лавочку, напялил шляпу и направился к своему автомобилю «Транс-Ам», на ходу молча кивнув мне. Я дождался, пока он уедет, нашел укромное местечко в тени и принялся ждать. Мне бы не хотелось, чтобы меня подстрелили из вульгарного пистолета, проезжая мимо. Досадно было бы…
Длинный темный лимузин свернул на стоянку. Шофер в ливрее вышел и отворил ближнюю ко мне дверцу. Пара длинных смуглых ног в туфлях на шпильках ступила на асфальт. Сьюзен выскользнула из машины, непостижимым образом удержавшись на ногах, — на таких-то шпильках это требовало сверхчеловеческой ловкости. Вечернее платье без рукавов из мерцающей черной ткани, с высоким разрезом с одной стороны облегало ее стройную фигуру. Темные перчатки доходили ей до локтя, а копна взбитых волос удерживалась двумя лакированными черными палочками для еды.
Мой язык невольно вывалился изо рта и раскатился ковровой дорожкой по асфальту. Ну, не буквально, конечно, но, будь я мультяшным героем, глаза мои наверняка выстрелили бы из орбит и затряслись на пружинках в шести футах от лица.
Сьюзен явно осталась довольна моей реакцией:
— Ну как, ничего?
Я опустил взгляд на свой несколько помятый костюм:
— Боюсь, я немного не соответствую…
— Смокинг прилагается, — хихикнула Сьюзен.
Водитель открыл багажник и достал нечто на вешалке и в пластиковом чехле. Когда он повернулся ко мне, до меня с запозданием дошло, что это Мартин. Все, что ему потребовалось для маскировки, — это надеть заурядную шоферскую форму. С первого взгляда я бы не узнал его ни за что. Черт, наверное, быть никаким — это даже удобно!
— Размер-то мой? — недоверчиво спросил я, принимая у Мартина пакет с вешалкой.
— Ну, пришлось брать наугад, — призналась Сьюзен, томно опуская ресницы. — Но я все-таки не совсем дилетантка, правда?
На лице Мартина обозначилось некоторое неодобрение. Настроение у меня почему-то немного поднялось.
— Что ж, раз так, — произнес я, — поехали. Переоденусь по дороге.
— Мне разрешается хоть глазом посмотреть? — поинтересовалась Сьюзен.
— Задешево не получится, — хмыкнул я.
Мартин отворил дверцу перед Сьюзен; я забрался в машину следом за ней.
Я посвятил ее в то, что узнал про плащаницу и что произошло после.
— Пожалуй, я смог бы найти ее, если бы нам удалось подобраться поближе.
— Думаешь, там будет кто-нибудь из этих… динарианцев?
— Возможно, — кивнул я. — Если дело запахнет керосином, нам придется делать ноги, и быстро. Эти ребята играют жестко.
Сьюзен посерьезнела:
— Насколько я поняла, похитители тоже не особенно стесняются размахивать пушками.
— И не забывай, что там будет еще и Марконе. А там, где Марконе, всегда полно вооруженных громил и парней из отдела убийств.
Сьюзен улыбнулась. Такой улыбки я у нее еще не видел: сдержанной, неяркой, но свирепой. Почему-то эта улыбка казалась на ее лице совершенно естественной.
— Ты ведь любишь развлечения, правда, Гарри?
— Я просто Брюс Ли по части развлечений, — согласился я. — Дайте мне только место.
Сьюзен отодвинулась как могла, освобождая мне место, чтобы облачиться в смокинг. Я постарался по возможности не измять его. Сьюзен смотрела на меня, чуть нахмурившись.
— В чем дело? — спросил я.
— Он на тебе морщит.
— А думаешь, это так просто? — возмутился я.
— Если бы ты не глазел на мои ноги, возможно, это было бы не так сложно.
— Да не глазею я! — солгал я.
Сьюзен только улыбнулась. Машина неслась вперед, я в меру способностей пытался вырядиться Роджером Муром. Улыбка вдруг сошла с ее лица.
— Эй, — произнесла она вдруг.
— Что?
— Что случилось с твоим кожаным плащом?

Глава 19

Громада «Мариотта» была ярко освещена, и у входа кипел небольшой людской муравейник. Неподалеку приткнулось к тротуару несколько бело-синих полицейских машин, и пара копов помогала организовать движение перед входом в гостиницу. Я насчитал десятка два стоявших и подруливающих к парадному подъезду лимузинов — все как один больше и шикарнее нашего. Прислуга в униформе отгоняла на стоянку машины тех, кто приехал за рулем. Еще дюжина парней в малиновых клубных пиджаках со скучающим видом рассредоточилась по прилегающей к входу территории. Гостиничная охрана.
Мартин причалил к тротуару.
— Я подожду здесь, — сказал он и протянул Сьюзен сотовый телефон. Она убрала его в крохотную сумочку. — Если попадешь в неприятности, жми на единицу.
Тут швейцар в ливрее открыл дверцу салона с моей стороны, и я выбрался из машины. Я ощущал себя в прокатном смокинге слегка неловко. Башмаки в длину были вроде впору, но в ширину слишком свободны. Я оправил на себе пиджак, подвинул съехавшую набок пряжку ремня и протянул руку Сьюзен. Она вынырнула из машины с ослепительной улыбкой и тут же поправила на мне галстук.
— Улыбайся! — шепнула она мне на ухо. — Здесь все озабочены имиджем. Если ты сунешься туда таким насупленным, как сейчас, мы будем смотреться белыми воронами.
Я постарался изобразить как можно более светскую улыбку. Сьюзен критически покосилась на меня, кивнула и продела руку мне под локоть. Так, улыбаясь, вступили мы в вестибюль, где нас сразу же остановил охранник в малиновом пиджаке. Сьюзен протянула ему билеты, и он взмахом руки пропустил нас дальше.
— Первым делом надо найти служебную лестницу, — сказал я, не прекращая улыбаться. — Погрузочная рампа расположена где-то в районе кухни, а кухня прямо под нами. Туда и привозят все объекты, которые сегодня будут продаваться.
Сьюзен продолжала вести меня к парадной лестнице.
— Не сейчас, — возразила она. — Если мы полезем туда сию минуту, кто-нибудь может заметить. Надо подождать, пока начнется аукцион. Тогда все будут следить только за ним.
— Если промедлим, вся рыба может уплыть, пока мы здесь разгуливаем.
— Возможно, — согласилась Сьюзен. — Но еще вероятнее, что Анна Вальмон и покупатель тоже считают так.
— Во сколько начинается аукцион?
— В одиннадцать.
— Если верить программе, распродажа начнется без четверти двенадцать, значит времени у нас не слишком много. А ведь дом не из маленьких.
Мы встали на эскалатор, и Сьюзен скептически выгнула бровь:
— У тебя есть идеи получше?
— Нет пока, — признался я и покосился на свое отражение в полированной медной колонне.
Я выглядел не так уж плохо. Все-таки недаром смокинг пережил столетие с лишним, практически не изменившись. Не надо чинить то, что не ломается. В смокинге прилично смотрится кто угодно, и я служил вполне удачным живым тому подтверждением.
— Как ты думаешь, у них найдется что-нибудь поесть? Помираю с голода.
— Только рубашку не заляпай, — посоветовала Сьюзен.
— Нет проблем. Я запросто могу вытирать жирные пальцы о пояс.
— Нет, тебя все-таки не всюду можно с собой брать, — сказала Сьюзен.
Она чуть прижалась ко мне, и это было приятно. Нет, правда приятно. Я выглядел, похоже, не чучелом гороховым, и рядом со мной стояла красивая женщина — нет, не просто женщина: рядом стояла Сьюзен. Конечно, по сравнению с обложившими меня грозовыми тучами это был крошечный лучик, и все же лучше, чем ничего, и продолжалось это всю дорогу на эскалаторе до второго этажа. Надо наслаждаться прекрасными мгновениями, пока они длятся.
Влившись в поток парадно одетых мужчин и женщин, мы на другом эскалаторе поднялись в огромный, похожий на пещеру бальный зал. С потолка свисали хрустальные люстры; пол был почти сплошь уставлен столами со всякими изысканными закусками. В дальнем конце зала играл небольшой оркестр. Не особо напрягаясь, музыканты исполняли какую-то медленную джазовую мелодию. Несколько пар, тоже не особо напрягаясь, танцевали на танцполе размером с баскетбольную площадку.
Нельзя сказать, чтобы помещение ломилось от людей, но человек двести здесь уже собралось, и поток их все прибывал. В зале слышалась вежливая, хотя и не совсем душевная болтовня, сопровождаемая такими же не совсем искренними улыбками и смехом. В числе тех, кто стоял ближе к нам, я узнал нескольких городских шишек, пару профессиональных музыкантов и как минимум одного киноактера.
Официант в белом пиджаке предложил нам поднос с шампанским, с которого я взял два бокала, галантно протянув первый Сьюзен. Она поднесла бокал к губам, но пить не стала.
Шампанское пахло хорошо. Я пригубил немного — вкус тоже был что надо. Меня трудно назвать пьющим, так что я ограничился одним глотком. Не стоит накачиваться шампанским на пустой желудок — на случай, если придется принимать быстрые решения. Или быстро сматывать удочки. Или делать быстро что-нибудь еще.
Сьюзен поздоровалась с какой-то пожилой парой и представила им меня. Поспешно изобразив на лице счастливую — так я, во всяком случае, надеялся — улыбку, я бормотал приличествующие случаю фразы в уместные моменты. Щеки начинали болеть от непривычного напряжения. Мы занимались этим примерно полчаса, и все это время оркестр играл негромкую танцевальную музыку. Сьюзен знала уйму народа из собравшихся, — в конце концов, она проработала в Чикаго репортером пять или шесть лет. Твой ход, Сьюзен.
— Жрать, — пробормотал я после того, как очередной сутулый старикан приятельски чмокнул Сьюзен в щечку и отошел. — Корми меня, Сеймур.
— Вечно ты о плотской стороне, — проворчала она, но все же подвела меня к столу с закусками и позволила взять с блюда крошечный сэндвич.
Я удержался от того, чтобы проглотить его целиком, — и правильно сделал, поскольку вся хитроумная слоеная конструкция скреплялась протыкавшей его насквозь зубочисткой. Впрочем, даже так он продержался недолго.
— Ты бы хоть жевал с закрытым ртом, — посоветовала Сьюзен.
Я взял второй сэндвич:
— Ничего не могу с собой поделать, беби. Вот оно, счастье!
— И улыбайся.
— Жевать и улыбаться? Разом? Я что, похож на Джеки Чана?
Она открыла рот — наверняка для язвительного ответа — и не произнесла ни звука. Рука ее непроизвольно сжала мой локоть. Я прикинул, не сунуть ли мне сэндвич в рот, чтобы не мешался в руке, но принял более разумное и дальновидное решение. Я сунул его в карман пиджака — на потом — и повернулся посмотреть, что же встревожило Сьюзен.
Я повернулся как раз вовремя, чтобы встретиться взглядом с джентльменом Джонни Марконе. Это был мужчина чуть выше среднего роста, среднего же телосложения. Черты лица — достаточно приятные, но вряд ли запоминающиеся. В общем, он идеально подошел бы на роль этакого ничем не примечательного соседа. На дворе стоял февраль, так что обычный яхтсменский загар у него слегка сошел, но светлые морщинки в углах бледно-зеленых глаз все еще оставались хорошо заметными. Он производил именно то впечатление, какое хотел: американской легенды, преуспевшего выходца из среднего класса.
При всем этом Марконе страшил меня больше любого другого известного мне человека. Мне довелось видеть, как он выхватил нож из рукава быстрее, чем налетевший на него сверхсильный псих успел швырнуть в него железной чушкой. В тот же вечер, но позже он, метнув другой нож, перебил веревку; при этом он висел вниз головой. Возможно, Марконе и был смертным, но и к нормальным смертным я бы его не отнес. Он сделался королем организованной преступности в Чикаго в результате полномасштабной гангстерской войны и с тех пор сохранял этот трон, несмотря на все угрозы со стороны как смертных, так и потусторонних сил. И добился он этого только потому, что был опаснее любого из тех, кто покушался на его власть. Из всех находившихся в этом помещении Марконе единственный не изображал на лице улыбки. И похоже, это его очень мало смущало.
— Мистер Дрезден, — сказал он. — И мисс Родригес, полагаю. А я и не знал, что вы собиратель искусства.
— Я самый заядлый коллекционер плюшевых Элви во всем Чикаго, — брякнул я, почти не думая.
— Элви? — удивился Марконе.
— Ну, вообще-то, полагалось бы говорить «Элвисы», — пояснил я. — Однако если я повторяю это слово слишком часто, то начинаю разговаривать сам с собой, называть все на свете «Моя прелес-с-сть», поэтому предпочитаю латынь.
На этот раз Марконе улыбнулся. Крутая у него вышла улыбочка. Примерно так улыбаются на полный желудок тигры, глядя на резвящегося олененка.
— А-а-а. Надеюсь, вы найдете здесь что-нибудь себе по вкусу.
— Да я неприхотлив. — Я тоже улыбнулся почти искренне. — Мне любая старая тряпка сойдет.
Марконе сощурил глаза. В наступившей на мгновение тишине он посмотрел на меня в упор. Он мог себе это позволить. Я уже заглядывал ему в душу однажды — это была одна из причин, по которым я его так боялся.
— В таком случае позволю себе посоветовать вам быть осмотрительнее с покупками.
— Я весь осмотрительность, — снова улыбнулся я. — Вы уверены, что не хотите упростить все немного?
— В знак уважения к вам я бы даже согласился, — сказал Марконе. — Только, боюсь, я не совсем понимаю, что именно вы имеете в виду.
Я тоже прищурился и шагнул вперед. Сьюзен крепче сжала мой локоть, безмолвно призывая к сдержанности. Я понизил голос, чтобы меня слышал он один:
— Я вам вот что скажу. Начнем с того, что одна из ваших мартышек пыталась прокомпостировать мой билет на стоянке у телестудии. Отсюда мы можем уже переходить к той части, в которой я смогу дать соответствующий ответ.
Того, что произошло дальше, я никак не ожидал.
Марконе заморгал.
Не то чтобы он сделал это слишком заметно. Происходи все за карточным столом, не всякий игрок это бы заметил. Но я заметил, потому что стоял прямо перед ним, к тому же я знал его. Мои слова застали Марконе врасплох, и на долю секунды он это выдал. Конечно, он тут же опомнился и спрятал все под своей улыбкой процветающего бизнесмена — на порядок более удачной, чем моя фальшивая улыбка, а потом мягко похлопал меня по плечу:
— Не провоцируйте меня на людях, Дрезден. Вам такое не позволяется. Я не могу позволить себе позволять вам такое.
Тень легла на Марконе, и, подняв взгляд, я увидел за ним тушу Хендрикса. Хендрикс оставался все таким же массивным, рыжеволосым, все таким же похожим на защитника первой линии, до сих пор не решившегося перейти из университетской сборной в профессионалы. Смокинг у него выглядел лучше моего. Интересно, подумал я, у него под смокингом снова бронежилет?
На этот раз Куджо Хендрикс пришел с подругой. Подруга у него оказалась шикарной длинноногой голубоглазой блондинкой нордического типа, высокой и элегантной. На ней было белоснежное вечернее платье; на шее, на обоих запястьях и даже на одной из лодыжек у нее блестело серебро. Мне приходилось видеть бикини на обложках «Спортс иллюстрейтед», которые показались бы слишком жалкими для этой подруги Куджо Хендрикса.
Блондинка заговорила, и голос ее звучал гортанным мурлыканьем:
— Мистер Марконе, какие-нибудь проблемы?
Марконе выразительно изогнул бровь:
— У нас есть проблемы, мистер Дрезден?
Возможно, я сказал бы на это что-нибудь глупое, но ногти Сьюзен впились мне в локоть даже сквозь рукав.
— Проблем нет, — ответила Сьюзен за меня. — Мы, кажется, незнакомы.
— Нет, — согласилась блондинка, чуть поведя глазами. — Незнакомы.
— Мистер Дрезден, мисс Родригес. С мистером Хендриксом вы, полагаю, оба знакомы. А это мисс Гард.
— А, — понимающе кивнул я. — Она тоже у вас работает, да?
Мисс Гард улыбнулась. Похоже, сегодня профессиональная улыбка вообще входила в обязательную часть внешнего вида.
— Я из Фонда Монока, — сообщила она. — Консультант.
— В какой области, разрешите поинтересоваться? — спросила Сьюзен. Из всех присутствующих у нее, несомненно, была самая лучезарная улыбка.
— Безопасность, — невозмутимо отозвалась Гард и переключилась на меня. — Я помогаю избегать ситуаций, при которых воры, шпионы и бедные странствующие духи шатаются по всей округе.
Тут до меня дошло. Кем бы ни была в действительности эта мисс Гард, похоже, это она отвечала за те обереги, что так жестоко пощипали Боба. Мой праведный гнев разом стих, сменившись осторожностью. Марконе неплохо знал, на что я способен. Он предпринял шаги для восстановления баланса, а Марконе не из тех, кто светится до срока. Отсюда следовало, что он приготовился к неприятностям с моей стороны. Он был готов сразиться со мной.
Похоже, эта мысль явственно отобразилась на моем лице, потому что Марконе сказал:
— Никто из нас не желает никаких неприятностей, Дрезден. — Взгляд его снова сделался жестким, непроницаемым. — Если хотите поговорить, позвоните мне в офис завтра. А до тех пор я посоветовал бы вам искать Элвисов для вашей коллекции где-нибудь в другом месте.
— Обязательно приму это к сведению, — заверил я его.
Марконе тряхнул головой и отправился дальше в обход по залу, пожимая руки и кивая в нужный момент. Хендрикс и эта амазонка Гард тенью следовали за ним.
— Какой ты, однако, обаяшка, — вполголоса заметила Сьюзен.
Я хмыкнул.
— Кладезь дипломатии.
— Уступлю разве что Киссинджеру. — Я хмуро покосился вслед Марконе. — Не нравится мне это.
— Что не нравится?
— Он что-то задумал. И огородил свой дом магическими заслонами.
— Словно ожидает неприятностей, — предположила Сьюзен.
— Угу. Именно.
— Думаешь, это он покупает плащаницу?
— Не удивлюсь, — кивнул я. — Связей и денег у него предостаточно. И во всяком случае, сделка явно должна состояться здесь. — Излагая свои мысли, я еще раз осмотрел зал. — Он ничего не делает, не спланировав досконально. Возможно, у него свои люди в охране отеля. Это даст ему возможность беспрепятственно встретиться с Вальмон без свидетелей.
Я отыскал взглядом Марконе: тот нашел себе тихое место у самой стены и говорил с кем-то по маленькому сотовому телефону. Взгляд его сделался еще жестче, и он походил на человека, который не слушает, что ему говорят, а сам отдает распоряжения. Я попытался прислушаться к тому, что он говорит, но звуки оркестра и разговоры множества людей оказались слишком серьезной помехой даже для меня.
— Но зачем? — спросила Сьюзен. — Допустим, есть у него средства и возможности, но зачем, скажи на милость, ему покупать плащаницу?
— Чтоб мне сдохнуть, если я знаю!
Сьюзен кивнула:
— Несомненно, он не обрадовался, увидев тебя здесь.
— Угу. Что-то его беспокоит. Видела его лицо?
Сьюзен покачала головой:
— Что ты имеешь в виду?
— Реакцию на мои слова. Черт, я точно это увидел. Я застал его врасплох одной фразой, и ему это не понравилось.
— Ты его напугал?
— Возможно, — буркнул я.
— Достаточно, чтобы заставить его действовать быстрее?
Темные глаза Сьюзен тоже высмотрели Марконе, который захлопнул свой мобильник и направился к одному из служебных выходов. Гард и Хендрикс следовали за ним. Марконе задержался, чтобы бросить пару слов охраннику в малиновом пиджаке, и оглянулся в нашу сторону.
— Похоже, нам тоже стоит шевелиться, — сказал я. — Мне ведь еще не меньше минуты нужно на то, чтобы сотворить заклинание с тем образцом ткани. Попробую с его помощью найти плащаницу.
— Так что ж ты раньше этого не сделал?
— Радиус действия небольшой, — ответил я. — И заклятие продержится недолго. Нам нужно находиться где-нибудь рядом.
— Как близко?
— Ну, футов сто…
Марконе вышел из зала, и парень в малиновом пиджаке поднес к губам рацию.
— Вот дерьмо! — не выдержал я.
— Не дергайся, — сказала Сьюзен, хотя и не без напряжения в голосе. — Здесь же сливки чикагского общества. Вряд ли охранники будут устраивать сцену.
— Тоже верно, — согласился я и двинулся к двери.
— Медленнее, — шепнула Сьюзен, снова улыбаясь. — Не несись жеребцом.
Я честно постарался убавить шаг и не обращать особого внимания на нагонявшего нас охранника. Краем глаза я видел и другие малиновые пиджаки, перемещавшиеся по залу в нашем направлении. Тем не менее мы шли светской походкой, а Сьюзен улыбалась за нас обоих. Мы уже достигли двери, когда она отворилась, и навстречу нам вышел, преградив нам дорогу, еще один малиновый пиджак.
Я сразу узнал этого чувака: тот самый стрелок у телестудии, едва не изрешетивший нас с отцом Винсентом на стоянке. Глаза его удивленно расширились — он тоже узнал меня — и рука потянулась к отвороту пиджака. Точнее, к наплечной кобуре. Жест был прост и понятен, как дважды два: «Уходи без шума, или получишь пулю».
Я огляделся по сторонам, но, за исключением нескольких танцующих и других охранников, никого поблизости не наблюдалось. Тут оркестр грянул что-то поживее: какой-то синкопированный латиноамериканский ритмик, и под эти звуки посетители помоложе, прежде ошивавшиеся у банкетных столов, потянулись на танцпол.
— Идем, — бросил я и потащил Сьюзен за руку.
— Что ты делаешь? — удивилась она.
— Пытаюсь выиграть немного времени, чтобы прорваться к другому выходу, — на ходу объяснил я. Повернувшись, я положил руку ей на талию, другой рукой подхватил ее за руку и, закружив в нехитром тустепе, повел ее в направлении танцпола. — Просто следуй за мной, и все.
Я посмотрел на Сьюзен и увидел, что она невольно приоткрыла рот.
— Ты же говорил, что не умеешь танцевать.
— Ну, не то, что танцуют нынче в клубах, — буркнул я. Она поспевала за мной более или менее успешно, и я рискнул чуть усложнить ритм. — С рок-н-роллом у меня неважно. Вот бальные танцы — другое дело.
Сьюзен рассмеялась. Темные глаза ее сияли; при этом она не забывала вглядываться в окружавшую нас толпу в поисках новых малиновых пиджаков.
— Надо же! Или это на тебя так смокинг действует? Где ты учился?
Я продолжал вести Сьюзен через зал, то отдаляясь на расстояние вытянутой руки, то вновь привлекая ее к себе.
— Видишь ли, когда я только приехал в Чикаго, я перепробовал целую кучу разных занятий, прежде чем осел у Ника Кристиана в детективном агентстве «Оборванный ангел». В том числе подрабатывал партнером по танцам в клубе для пожилых горожан.
— Поднабрался мастерства у старушек?
— А ты сама представь, легко ли танцевать танго, если у партнера артрит, — возмутился я. — Это требует некоторого мастерства.
Я снова крутанул Сьюзен — на этот раз так, что в результате она оказалась прижатой спиной к моей груди; одна моя рука оставалась на ее бедре, вторая — на отлете, сжимая ее руку. Ее прикосновения пронизывали меня слабыми электрическими разрядами. Волосы Сьюзен пахли корицей, а платье позволяло любоваться изрядной частью ее спины. Черт, это сводило меня с ума, и, когда она бросила на меня взгляд через плечо, в глазах ее я увидел тот же огонь. Она тоже ощущала это.
Я сглотнул. «Сосредоточься, Гарри».
— Видишь вон ту дверь за столами?
Сьюзен кивнула.
Я покосился через плечо. Малиновые пиджаки пробивались к нам сквозь толпу, но изрядно отстали.
— Так вот, нам туда. Нам надо отделаться от этих парней и найти Вальмон прежде, чем это сделает Марконе.
— Думаешь, они не осмелятся гнаться за нами через кухню?
— Не погонятся, если Чудо-Мартин отвлечет на себя их внимание.
Глаза Сьюзен озорно блеснули, и она, продолжая кружиться в танце, достала из маникюрной сумочки крошечный сотовый телефон.
— Однако же ты и выдумщик.
— Можешь считать меня психом, но я бы предпочел, чтобы эти ублюдки не путались у нас под ногами.
Удача продолжала сопутствовать нам: оркестр заиграл мелодию медленнее, и Сьюзен почти прижалась ко мне, спрятав мобильник от посторонних взглядов. Я услышал писк набираемых цифр и постарался приглушить все свои мысли и эмоции. На передаче у Ларри Фаулера меня хватило ненадолго, но я надеялся, что на время, достаточное для короткого телефонного разговора, я смогу себя сдерживать.
И мне это удалось. Негромкая беседа длилась всего две или три секунды, потом Сьюзен сложила телефон и убрала обратно.
— Через две минуты, — сказала она.
Черт! На Мартина и впрямь можно было положиться. Я разглядел пару малиновых пиджаков у главного входа. Темноволосый тип, что стрелял в меня на стоянке, приближался. Конечно, вежливо пробираться через толпу ему было нелегко, так что, даже танцуя, мы все еще опережали его.
— Нам подадут сигнал или что?
— Думаю, нам просто надо подождать, пока что-нибудь произойдет, — ответила Сьюзен.
— Например?
Внезапный визг тормозов заглушил музыку. Послышался громкий треск, потом звон бьющейся посуды, к которому добавились вопли и крики из расположенного на первом этаже вестибюля. Оркестр в замешательстве смолк, и люди столпились у выхода посмотреть, что же там случилось.
— Например, это, — сказала Сьюзен.
Нам пришлось двигаться против течения, но, похоже, на нас никто не обращал внимания. Я увидел темноволосого громилу — тот тоже спешил в направлении переполоха. Этот говнюк держал пистолет в руке, несмотря на то что выстрел в любом направлении наверняка задел бы какую-нибудь богатую знаменитость. Хорошо еще, он держал пушку опущенной, у бедра.
Персонал заинтересовался причинами переполоха ничуть не меньше остальных, так что нам удалось незамеченными проскользнуть в служебный коридор. Сьюзен торопливо огляделась по сторонам:
— Лифт?
— Лучше лестница. Если кто-нибудь начнет палить в нас на лестнице, мы станем кричать и всячески привлекать к себе внимание. Да и бежать есть куда. — Я увидел на стене схему пожарной эвакуации и поводил по ней пальцем. — Вот, в ту сторону по коридору и налево.
Пока я изучал дорогу, Сьюзен сняла туфли. Она сделалась от этого заметно ниже, зато смогла бесшумно ступать по ковру. Пройдя по коридору, мы отыскали лестницу и начали спускаться. Одолев три пролета, мы снова оказались на уровне земли — так, во всяком случае, мне показалось. Я открыл дверь с площадки и осмотрелся по сторонам. Напротив с лязгом отворилась дверь служебного лифта, и из него вышли двое типов в несвежих белых кухонных передниках. Не глядя по сторонам, они двинулись куда-то по коридору, оживленно беседуя. С улицы слышалось завывание сирен.
— Должен признать, — буркнул я, — если уж Мартин отвлекает внимание, он делает это от души.
— У него очень сильно чувство профессиональной этики, — согласилась Сьюзен.
— Постой-ка на стреме, — попросил я, отходя от двери.
Сьюзен стояла, оглядываясь по сторонам, а я тем временем опустился на колени на лестничной площадке, вынимая из кармана все, что требовалось для заклинания.
Первым делом я достал черный маркер и очертил им на полу аккуратный круг. Маркер скрипел по керамической плитке, и стоило мне довести линию до конца, как я усилием воли замкнул круг. Невидимый, но вполне ощутимый — по крайней мере, моими чувствами — барьер выстроился вокруг меня, отгородив от помех.
— У тебя маркер перманентный? — поинтересовалась Сьюзен.
— Помолчи минутку, — буркнул я, доставая из кармана полученный от отца Винсента образец и заводного пластикового утенка.
Не надо хихикать и тыкать в меня пальцем. Слушайте дальше.
Я коснулся клочком ткани утиного клюва, потом завел утенка, негромко пробормотал заклинание — по большей части набор бессмысленных слов — и сосредоточился на том, что мне нужно. Я опустил утенка на пол, но вместо того, чтобы начать переваливаться с лапки на лапку, он неподвижно ждал. Образец ткани мне пришлось закрепить на клюве утенка аптечной резинкой — он был такой короткий, что завязать его не было никакой возможности. Я отбросил в сторону все посторонние мысли, оставив только пару необходимых для заклятия, и прошептал:
— Ищи, ищи, ищи!
Энергия хлынула из меня, так что пару секунд я не мог даже вздохнуть. Маленький желтый утенок вздрогнул и ожил, бесцельно поворачиваясь по кругу. Я кивнул и, протянув руку, разорвал круг. Барьер исчез так же быстро, как возник, утенок крякнул и, переваливаясь, засеменил к двери.
Я покосился на Сьюзен. Ее черные глаза следили за утенком с выражением, которое я бы назвал исключительным скепсисом.
Я насупился:
— Комментарии необязательны.
— Я ничего не говорила.
— Вот и не говори.
Она справилась с улыбкой:
— Не буду.
Я отворил дверь. Утенок деловито выбрался в коридор, крякнул и свернул налево. Я догнал его и поднял с пола.
— Она где-то близко, — сказал я. — Идем, быстро! Утенка будем опускать только на развилках.
— А что такое лестницы, твой утенок знает?
— Приблизительно. Да пошли же: я не знаю, надолго ли хватит заклятия.
Я шел первым. Ну, может, я и не атлет мирового уровня, но более или менее тренирован, у меня длинные ноги, поэтому и шагом передвигаюсь быстрее, чем иные бегом. Сначала по одному длинному коридору, потом по другому утенок привел нас к двери с табличкой: ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН.
Я отворил дверь и заглянул внутрь.
— Бельевая, — шепотом сообщил я. — Большая…
Позади, из коридора, по которому мы только что прошли, послышались шаги. Сьюзен тревожно посмотрела на меня. Я ринулся в помещение; Сьюзен ворвалась следом. Я закрыл дверь, оставив маленькую щель — чтобы замок не щелкнул, выдавая нас.
Шаги приближались. Их было двое. Две фигуры быстрым шагом прошли мимо двери.
— Хендрикс и Гард, — прошептал я Сьюзен.
— Откуда ты знаешь? — прошипела она в ответ.
— Духи у блондинки характерные.
Я мысленно досчитал до десяти, приоткрыл дверь и выглянул. В коридоре было пусто. Я закрыл дверь и включил свет. Помещение оказалось довольно просторным. Вдоль одной стены выстроились большие стиральные машины промышленного типа; с противоположной — батарея сушилок. Остальное пространство занимали несколько рядов длинных стеллажей, на полках громоздились стопки сложенных скатертей и полотенец. Я поставил утенка на пол, и он поковылял вдоль ряда стеллажей.
— Они и на катере ее так прятали, — тихо сообщил я. — В выстиранном белье.
— И ты называешь их профессионалами? Если они такие предсказуемые? — возмутилась Сьюзен.
Я нахмурился и поставил утенка на пол.
— Ты лучше за дверью следи.
Утенок дошел до дальней стены и уперся клювом в какое-то свисающее с сушилки белье. Отодвинув тряпки в сторону, я обнаружил за ними большую вентиляционную решетку. Опустившись на колени, я пальцами и взглядом исследовал край решетки и почти сразу же обнаружил пару отверстий на месте выкрученных шурупов. Я легонько потянул решетку, и она осталась у меня в руках, открыв проем приблизительно три на три фута. Сунув туда голову, я увидел воздуховод, тянувшийся между двумя перегородками. Утенок ступил в него и решительно повернул направо.
— Вентиляция, — сказал я, снял пиджак и машинально сорвал с шеи галстук. Потом стащил туфли и закатал рукава рубашки, чтобы браслет-оберег оставался открытым. — Сейчас вернусь.
— Гарри… — беспокойно начала Сьюзен.
— Я смотрел «Чужого». Я не Том Скерритт. — Я подмигнул Сьюзен, подобрал утенка и полез в проем, стараясь производить как можно меньше шума.
Судя по всему, шума я производил действительно мало. Воздуховод тянулся не сворачивая, каждые пятнадцать-двадцать футов открываясь в разные служебные помещения. Я миновал уже третью решетку, когда до меня донеслись голоса.
— Это не соответствует условиям сделки, — произнес голос Марконе.
Он звучал немножко металлически, с помехами, словно его транслировали по радио.
Голос Анны Вальмон — благодаря британскому произношению я бы не спутал его ни с каким другим — прозвучал у меня почти над ухом: прямо из-за следующей решетки.
— И изменение времени тоже. Я не люблю, когда покупатель меняет согласованный план.
Щелкнула рация. Снова послышался голос Марконе — спокойный, как обычно:
— Уверяю вас, у меня нет ни малейшего желания портить отношения с вашей организацией. Это было бы вредно для бизнеса.
— Вы получите товар, как только я получу подтверждение о переводе денег на мой счет — и ни секундой раньше.
— Мои люди в Цюрихе…
— Вы меня за идиотку держите? Эта работа уже обошлась нам куда дороже, чем рассчитывал любой из нас. Вырубайте свою чертову рацию и свяжитесь со мной снова, когда вам будет что конкретного сказать, иначе я уничтожу эту чертову штуковину и уйду.
— Подождите, — сказал Марконе, и уверенности в его голосе немного убавилось. — Вы не можете…
— Не могу? — огрызнулась Вальмон. — Не долбите мне мозги, янки. И добавьте к моему счету еще миллион за работу. Я отменяю сделку, если денег не окажется на счете через десять минут. Отбой.
Я подобрался к решетке и обнаружил, что она слегка перекосилась. Должно быть, Вальмон попала в здание гостиницы и перемещалась по нему исключительно по вентиляции. Я осторожно выглянул сквозь решетку. Вальмон расположилась в крохотной комнатке, напоминающей кладовую. Помещение освещалось лишь неярким мерцанием, исходящим от какой-то штуковины в руках у Вальмон; судя по всему, это был карманный компьютер. Она бормотала что-то себе под нос, не сводя взгляда с экрана. Сейчас на ней был облегающий черный костюм с черной же бейсболкой. А моего плаща, черт возьми, на ней не было, впрочем я и не ожидал, что мне его вернут, перевязанным голубой ленточкой.
Я сверился с утенком, поставив его на пол клювом ко мне. Он тут же описал полукруг и нацелился клювом на Анну Вальмон.
Похитительница, словно беспокойная кошка, расхаживала взад-вперед. Минуты через две или три мои глаза привыкли к полумраку, и я увидел, что Вальмон ходит вокруг тубуса с лямкой. Тубус находился всего в пяти или шести футах от меня.
Я следил за Вальмон до тех пор, пока она вдруг не застыла, пристально глядя на экран компьютера.
— Юпитер, блин! — выдохнула она. — Заплатил!
Теперь или никогда. Я осторожно взялся за решетку и толкнул. Она бесшумно отделилась от стены, и я отставил ее в сторону. Вальмон была целиком поглощена своим компьютером. Если перспектива огрести деньги продолжит отвлекать ее еще несколько мгновений, я, пожалуй, смогу улизнуть с плащаницей — вот он какой я, прямо Джеймс Бонд. В смокинге-то это будет не так сложно. Мне хватило бы трех-четырех секунд, чтобы проскользнуть в кладовую, схватить плащаницу и нырнуть обратно в воздуховод.
Я чуть не помер от разрыва сердца, когда рация снова захрипела и голос Марконе произнес:
— Есть. Как договорились плюс еще миллион. Это вас устраивает?
— Вполне. Вы найдете товар в кладовой на цокольном этаже.
Голос Марконе почти звенел от напряжения.
— Будьте добры, нельзя ли точнее?
Стараясь думать как можно тише, я выскользнул из воздуховода, протянул руку и коснулся пальцами лямки тубуса.
— Как вам угодно, — согласилась Вальмон. — Объект находится в запертой кладовой, в тубусе для курьерской доставки. В тубус вмонтировано воспламеняющее устройство. С помощью имеющегося у меня передатчика я имею возможность привести его в действие или же обезвредить. Когда мне уже ничего не будет угрожать, я, покидая город, обезврежу устройство и извещу вас об этом по телефону. До тех пор я бы не советовала вам пытаться открыть его.
Я отдернул руку.
— Вы снова изменили условия сделки, — произнес Марконе.
Голос его был холоден, как внутренняя стенка холодильника.
— Условия диктует продавец.
— Мало кто может утверждать, что имеет передо мной преимущество.
Вальмон негромко, горько усмехнулась:
— Ну-ну. Это всего лишь разумные меры предосторожности. Ведите себя пай-мальчиком, и с вашей драгоценной тряпкой ничего не случится. Попытаетесь предать меня — ничего не получите.
— А если власти сами найдут вас? — поинтересовался Марконе.
— В таком случае вам пригодятся веник с совком, когда вы явитесь за товаром. На мой взгляд, с вашей стороны было бы разумным сделать все, что в ваших силах, для того чтобы расчистить мне дорогу. — Она щелкнула тумблером рации.
Я прикусил губу, лихорадочно размышляя. Даже если мне удалось бы унести плащаницу, Марконе вряд ли обрадуется тому, что не смог наложить на нее лапы. Если он сам не убьет Вальмон, то по меньшей мере наведет на нее полицию. Вальмон, в свою очередь, уничтожит плащаницу. Если я заберу ее, мне необходимо будет как можно быстрее избавиться от зажигательного устройства. Нельзя же слепо полагаться на то, что моя магия просто выведет эту штуковину из строя. С такой же вероятностью она может привести ее в действие в самый неподходящий момент…
Нет, мне был позарез нужен Вальмонов передатчик, и добыть его я мог только одним путем.
Я шагнул вперед, остановился у Вальмон за спиной и упер ей в спину пластмассовый утиный клюв.
— Не шевелиться, — произнес я. — А то стреляю.
Она застыла:
— Дрезден?
— Покажите руки, — скомандовал я.
Она подняла их ладонями вверх; на зеленоватом экранчике компьютера светились колонки цифр.
— Где передатчик?
— Какой передатчик?
Я надавил на утенка чуть сильнее:
— У меня тоже позади тяжелый день, мисс Вальмон. Передатчик, о котором вы говорили Марконе.
Она неуютно поежилась:
— Если вы заберете его, Марконе меня убьет.
— Угу, он очень следит за своим имиджем. Вам было бы лучше всего пойти со мной и сдаться под защиту официальных лиц. Итак, где передатчик?
Плечи ее поникли, и она на мгновение низко опустила голову. Я ощутил укол раскаяния. Она рассчитывала попасть сюда с друзьями. Их убили. Молодая женщина, одна в чужой стране… что бы ни случилось, сомнительно, чтобы она благополучно выбралась из этой ситуации. И тут еще я стою и тычу ей в спину утенком. Я чувствовал себя злодеем.
— В левом кармане куртки, — тихо сказала Вальмон.
Я напомнил себе, что я профессионал, и полез ей в карман за передатчиком.
Она оглушила меня.
Только что я держал утенка прижатым к ее спине и лез ей в карман, а мгновение спустя уже валялся на полу и на скуле у меня вспухал синяк в форме ее локтя. Свет компьютера погас. Вместо него вспыхнул узенький красноватый лучик миниатюрного фонарика, и Вальмон выбила утенка из моей руки. Луч фонарика скользнул за утенком. Вальмон рассмеялась.
— Утка, — сказала она. Рука ее нырнула в карман и показалась обратно с маленьким серебряным полуавтоматическим пистолетом. — Я не сомневалась, что вы не выстрелите, но это просто умора какая-то.
Я принял эту фразу за подсказку.
— Вы тоже не будете стрелять, — сказал я, подобрав ноги, чтобы встать. — А потому можете положить этот пистолет себе в…
Она навела пистолет мне на ногу и спустила курок. Ногу пронзило острой болью, я невольно вскрикнул и схватился за бедро. Словно помогая мне, красный луч фонарика уперся туда же.
Я осмотрел ногу. Две маленькие царапины, но никак не пулевое ранение. Пуля ударила в бетонный пол рядом с ногой и выщербила в нем лунку. Должно быть, меня поцарапало осколками бетона.
— Мне ужасно жаль, — сообщила Вальмон. — Вы что-то хотели сказать?
— Ничего серьезного, — заверил я.
— Ах, — вздохнула Вальмон. — Было бы как-то неэтично заставлять покупателя самого возиться с трупом и вытирать кровь, так что придется, похоже, передавать покупку Марконе в руки. Не можем же мы позволить вам убежать отсюда с предметом, из-за которого все так возбудились.
— Из всех ваших неприятностей Марконе далеко не самая крупная, — заметил я.
— Нет, пожалуй, все-таки самая заметная.
— Марконе, по крайней мере, не собирается отращивать рогов и когтей, чтобы заживо рвать вас на части, — возразил я. — Во всяком случае, мне так кажется. А вот другая компания, которая тоже охотится за плащаницей, — запросто. Вроде той твари, что вы видели утром на катере.
Лица я ее в темноте не разглядел, но голос, когда она заговорила, чуть дрогнул.
— Что это было?
— Демон.
— Настоящий демон? — Странно звучал ее голос: словно она не могла решить, смеяться ей или плакать. Мне уже приходилось слышать такой. — Вы ждете, что я поверю, будто это и в самом деле демон?
— Угу.
— А вы тогда, полагаю, что-то вроде ангела, да?
— Да нет же, черт подери! — сказал я. — Я на них только работаю. Послушайте, я знаю людей, которые способны защитить вас от этих тварей. Людей, которые не причинят вам вреда. Они помогут.
— Мне не нужна помощь, — заявила Вальмон. — Они мертвы. Оба мертвы. Гастон, Франческа. Мои друзья. Кем бы ни были эти люди, эти твари, больнее они мне уже не сделают.
Запертая дверь кладовой отчаянно заскрежетала, когда какая-то неведомая сила сорвала ее с петель и отшвырнула в коридор. В образовавшийся проем хлынул свет — такой яркий, что мне на мгновение пришлось прикрыть глаза рукой.
На фоне этого света вырисовались три неясных силуэта. Один худощавый, чуть пригнувшийся под тяжестью гривы извивающихся стальных лент-волос. Другой — крепкий на вид, более всего напоминавший мужчину, променявшего свои ноги на чешуйчатое тело огромной змеи. Между ними стояла фигура, которая сошла бы за человеческую: мужчина в свободном пальто, сунувший руки в карманы, — но отбрасываемые этой фигурой тени извивались и бурлили самым тошнотворным образом.
— Значит, больнее не бывает? — произнесла центральная фигура негромким мужским голосом, в котором прозвучали нотки веселья. — Что ж, сколько бы я ни слышал подобных заявлений, они всегда являются в некотором роде вызовом.

Глава 20

По мере того как мои глаза привыкали к свету, я различал все больше подробностей. Демон женского пола с волосами Джоан Джетт, двумя парами глаз и горящим знаком на лбу был мне уже знаком — эта динарианка напала на нас в порту утром. Второе демоническое создание покрывала темно-серая чешуя, испещренная запекшимися ржаво-красными пятнами. От плеч до талии фигура сохраняла сходство с человеческой; ниже тело приобретало форму сплющенной змеи. Ног он не имел вообще. Свитое в кольца тело извивалось, скрежеща чешуей об пол. Глаз у него тоже имелось две пары: одна — золотистые, змеиные, другая — светло-зеленые, примерно такие же, как и светящийся знак, который, казалось, плясал на чешуйчатом лбу.
Раз, два, три маленьких динарианца… Трое. Я пригляделся к последнему. Из всех троих этот в наибольшей степени смахивал на человека. Он красовался в небрежно накинутой на плечи шинели. Одежда под шинелью явно шилась на заказ — и обошлась владельцу в кругленькую сумму. На шее болтался завязанный кое-как узкий серый галстук. Роста и сложения он был среднего; в коротко стриженных темных волосах кое-где мелькала седина. Держался он лениво, с легкой иронией, словно эта сцена его забавляла. В произношении его тоже слышались английские нотки.
— Ну-ну. Что тут у нас? Дерзкая похитительница и ее…
У меня сложилось впечатление, что он хотел завязать светскую беседу, до которых городские снобы большие любители, однако прежде, чем он успел договорить, Анна Вальмон выбросила руку с пистолетом в его сторону и трижды выстрелила прямо ему в грудь. Я увидел, как он дернулся, и рубашка мгновенно покраснела от крови. Должно быть, она попала в сердце или крупную артерию.
Мужчина моргнул и потрясенно уставился на Вальмон. Одежда его продолжала напитываться кровью. Он распахнул полу шинели и посмотрел вниз. Только теперь я заметил, что его галстук на деле вовсе не галстук, а кусок серой от времени веревки, и, хотя он явно носил его в качестве украшения, узел был скользящий. Удавка.
— Мне не нравится, когда меня перебивают, — произнес он значительно менее благожелательным тоном. — Я даже не успел представиться. Соблюдайте правила приличия, девушка.
Нравятся мне девушки вроде Анны Вальмон. Она не промедлила с ответом, выпустив в демона еще несколько пуль.
Их разделяло не больше пяти футов. Светловолосая похитительница целилась в его центр тяжести и не промахнулась ни разу. Мужчина скрестил руки на груди, а пули били в него, дырявя тело все новыми кровоточащими пробоинами. После четвертого выстрела он закатил глаза и сделал левой рукой утомленный жест. Пистолет Вальмон щелкнул пустым затвором и смолк.
— На чем я остановился? — вздохнул он.
— Приличия, — мурлыкнула демон-девица с дикой шевелюрой. Прозвучало это, правда, слегка невнятно, поскольку ей мешали говорить массивные клыки. — Приличия, отец.
— Боюсь, взывать к ним не имеет смысла, — сказал мужчина. — Воровка, ты похитила нечто, в чем я заинтересован. Отдай это мне сейчас же, и ты вольна уйти на все четыре стороны. Откажи мне в этом — и я могу рассердиться.
На верхней губе Анны Вальмон выступили капельки пота, она с диким выражением явного ужаса и замешательства переводила взгляд широко открытых глаз с разряженного пистолета на мужчину в шинели и обратно.
Выстрелы не могли не привлечь внимания. Мне просто необходимо было тянуть время. Я подался вперед, сунул руку в карман Вальмоновой куртки и достал маленькую коробочку из черного пластика, отдаленно напоминающую пульт дистанционного управления видеомагнитофоном. Потом поднял руку с передатчиком, положил палец на кнопку, словно знал, что делаю, и повернулся к чуваку в шинели:
— Эй, Богарт! А ну-ка, ты и твои чудо-двойняшки, сделайте-ка несколько шагов назад, или простыне конец.
Мужчина приподнял брови:
— Прошу прощения?
Я помахал в воздухе дистанционником:
— Щелк. Бах. И плащаницы нету.
Человек-змея зашипел, беспокойно извиваясь; демон-девица зарычала, оскалив зубы. Пару мгновений стоявший между ними мужчина смотрел на меня пустыми, ничего не выражающими глазами.
— Вы блефуете, — произнес он.
— Можно подумать, эта простыня имеет для меня какую-то ценность, — хмыкнул я.
Мужчина не тронулся с места, глядя на меня. Однако тень его продолжала шевелиться. Она колыхалась, пульсировала, и при взгляде на нее на меня накатывала тошнота, как от укачки. Взгляд его скользнул от меня к Анне Вальмон, потом к стоявшему на полу тубусу.
— Дистанционный взрыватель, насколько я понимаю. Скажите, сами-то вы понимаете, что стоите к нему ближе всех?
Я понимал. Я и представления не имел, насколько силен воспламеняющий заряд. Впрочем, это имело мало значения, поскольку я все равно не знал, на какую кнопку нажимать.
— А то!
— И вы скорее убьете себя, чем отдадите мне плащаницу?
— Чем позволю вам убить меня.
— А кто сказал, что я вообще намерен кого-либо убивать?
Я перевел взгляд с него на демона-девицу:
— Франческа Гарсиа упоминала об этом.
Тень заколыхалась еще сильнее, но он продолжал смотреть на меня холодным, оценивающим взглядом:
— Возможно, мы могли бы достичь соглашения.
— Какого же?
Он выхватил из кармана шинели крупнокалиберный револьвер и наставил его на Анну Вальмон:
— Отдайте мне пульт, и я не убью эту юную леди.
— Демон-пахан с пистолетом? Да вы, наверное, надо мной смеетесь, — сказал я.
— Зовите меня Никодимус. — Он покосился на свой револьвер. — Не спорю, грубовато, но одни расчленения утомляют, видите ли. — Он ткнул стволом в оцепеневшую от ужаса Вальмон. — Ну что, до трех считать?
Я изобразил акцент мультяшного трансильванского вампира:
— Щщитайте до сколька хочите, ниччего не отдам — ха-ха-ха!
— Раз, — произнес Никодимус.
— Уж не рассчитываете ли вы, что я отдам вам эту штуку, повинуясь рефлексу?
— Вы уже не раз проделывали это при виде дамы в опасности, Гарри Дрезден. Два.
Этот Никодимус меня знал. И он избрал тактику давления, в любом случае срабатывающую очень быстро, а значит, понимал, что я тяну время. Черт! Блефовать не имело смысла.
— Постойте, — буркнул я.
Он взвел курок револьвера и переместил ствол к голове Анны:
— Тр…
Вот вам и все мои хитрости.
— Ладно, — сказал я, бросая ему пульт. — Ваша взяла.
Никодимус опустил пистолет и повернулся, чтобы левой рукой поймать дистанционник. Я дождался, пока его взгляд переместится с Вальмон на пульт.
А потом собрал воедино все клочки энергии, что имелись у меня в эту минуту, выбросил правую руку вперед и рявкнул:
— Fuego!
Волна огня шириной примерно с дверной проем взметнулась на полу, ринулась вперед и ударила Никодимуса в залитую кровью грудь. Сила удара швырнула его через коридор, и он врезался спиной в противоположную стену, не пробив ее только потому, что попал, должно быть, прямо в стойку каркаса. Гипсовая перегородка треснула, голова демона откинулась назад, крепко стукнув затылком о стену. Тень его тоже отлетела вместе с ним, разбрызгавшись по перегородке темными мазутными пятнами.
Человек-змея отреагировал с невероятной быстротой, отпрянув от огня в сторону. Девица-демон заверещала, волосы-лезвия собрались в пучок, пытаясь прикрыть ее от огня, однако ударная волна выкинула в коридор и ее.
Жар стоял невыносимый, высасывающий весь кислород из легких. Я прикрыл лицо руками; алое пламя тем временем сменилось клубами едкого черного дыма. В ушах звенело, и я не слышал ничего, кроме собственного сердцебиения.
Будь у меня выбор, я бы ни за что не использовал огненного заклятия. Собственно, для того и нужен жезл. Магия подобного рода сложна, опасна и легко выходит из-под контроля. Жезл помогает сфокусировать ее, держать в узде. С его помощью мне худо-бедно удается обычно избегать взрывов, оставляющих ожоги легких.
Я вслепую зашарил руками в дыму — ни видеть, ни хотя бы дышать я не мог. Наткнулся на женское запястье, скользнул пальцами по руке выше, к плечу, и удостоверился, что это Анна Вальмон. Одной рукой я рванул ее к себе, другой нащупал тубус и почти ползком устремился к вентиляционному отверстию в стене.
Воздух в коробе оказался чище. Вальмон закашлялась, но я толкнул ее в проем перед собой. Огня в кладовой хватало, чтобы я видел, куда ползти. Одна бровь у Анны обгорела, да и вся эта половина лица покраснела. Я рявкнул ей на ухо как мог громче:
— Шевелись!
Она оглушенно кивнула, и я толкнул ее вперед, в направлении прачечной.
Вальмон ползла медленнее, чем мне хотелось бы, но так я прикрывал ее собой от огня и чудищ. В ушах стучало, короб казался гнетуще узким. Я прекрасно понимал, что динарианцы в своем демоническом обличье выносливее и меня, и Анны Вальмон. Если только я по нечаянной счастливой случайности не укокошил их, в чем я сильно сомневался, они должны быстро оправиться от взрыва и броситься за нами. Нам ничего не оставалось, как оторваться от них и добраться до машины; в противном случае мы были обречены. Я подталкивал Вальмон; мне то и дело мерещились стальные щупальца, готовые вонзиться мне в мягкое место, или отравленные змеиные клыки, нацелившиеся примерно туда же, когда чешуйчатые руки вцепятся в мои лодыжки и потащат назад.
Вальмон вывалилась из воздуховода в прачечную. Я держался вплотную за ней, что невольно напомнило мне виденную когда-то телепередачу о брачных повадках обезьян-ревунов. Слух постепенно возвращался ко мне, и я услышал пронзительный звон пожарной сигнализации где-то в коридоре.
— Гарри? — Сьюзен перевела взгляд с Вальмон на меня, помогая той подняться на ноги. — Что случилось?
Шатаясь, я тоже встал.
— Надо бежать, — прохрипел я. — Сейчас же.
Сьюзен кивнула — и тут же толкнула меня. Сильно толкнула: я полетел и грохнулся на карачки, больно ударившись плечом о батарею сушильных агрегатов. Повернув голову, я увидел прядь стальных волос, выметнувшихся из вентиляционного проема. Следом показалась сама динарианка — чешуя, когти и все остальное. Она ползла на четвереньках, но с потрясающей скоростью и, я бы сказал, изяществом.
Как бы быстро она ни перемещалась, Сьюзен оказалась проворнее. Девица-демон раздвинула свои полные губы в оскале, и Сьюзен врезала ногой прямо по ним. Что-то хрустнуло, динарианка взвыла от боли и неожиданности.
— Сьюзен! — крикнул я. — Осто…
«…рожно» я произнести уже не успел. С полдюжины щупалец кинжалами метнулись в Сьюзен.
Она увернулась от всех. Ей пришлось броситься через комнату к стиральным машинам, и динарианка, едва не потеряв равновесия, устремилась следом. Новые щупальца метнулись к Сьюзен, но она, уклонившись в сторону, рывком распахнула дверцу стиральной машины и тут же захлопнула снова, прищемив при этом прядь стальных волос. Не останавливаясь, она развернулась на месте и лягнула чешуйчатую ногу динарианки точно в оттопыренный назад сустав.
Та завизжала от боли и забилась, пытаясь вырваться. Я понимал, что она достаточно сильна, чтобы высвободиться из стиральной машины, причем очень быстро, однако на несколько драгоценных мгновений Сьюзен лишила ее подвижности. Тем временем Сьюзен сорвала со стены висевшую там складную стиральную доску, развернулась и с размаху врезала ею по динарианке. Она нанесла три удара: по больной ноге, по пояснице и по затылку. Первые два удара еще вызывали у динарианки ответный крик; после третьего она без звука рухнула на пол.
Мгновение Сьюзен смотрела сверху вниз на поверженного демона, и в глазах ее полыхала жаркая ненависть. Металлический каркас гладильной доски перекорежило до неузнаваемости — с такой силой Сьюзен колотила по чудовищной твари. Она сделала глубокий вдох, отшвырнула остатки гладильной доски в сторону и пригладила растрепавшиеся волосы.
— Сука, — только и сказала она.
— Ух ты, — выдохнул я.
— Ты в порядке, Гарри? — спросила Сьюзен.
На меня она не смотрела.
— Угу, — кивнул я. — Ух ты.
Сьюзен подошла к столу, на котором оставила свою косметичку. Расстегнув ее, она достала телефон.
— Попрошу Мартина, чтобы он подхватил нас у выхода.
Я усилием воли заставил себя шевелиться и помог встать Анне Вальмон.
— Какого выхода?
Сьюзен, так и не глядя на меня, без слов ткнула пальцем в схему пожарной эвакуации на стене. Она произнесла в трубку слов десять-двенадцать и сложила мобильник.
— Он едет. Гостиницу эвакуируют. Нам надо…
Я ощутил порыв магических энергий. Воздух вокруг Сьюзен вдруг потемнел и соткался в облако теней. За какое-то мгновение облако сгустилось и превратилось в извивающееся сплетение змей всех размеров и расцветок, обвившихся вокруг Сьюзен. Помещение внезапно наполнилось шипением и жужжащим треском. Сьюзен вскрикнула.
Я повернулся и увидел стоящего в дверях человека-змею. Одна почти человеческая рука его протянулась в направлении Сьюзен, изо рта вырывалось змеиное шипение, и я почти видел, как вибрирует от напряжения воздух между его вытянутой рукой и Сьюзен.
Ярость захлестнула меня горячей волной, и я едва удержался, чтобы не швырнуть в него еще один заряд магического огня. Так велика была энергия моего гнева, что я, возможно, испепелил бы всех находящихся в помещении. Вместо этого я сосредоточился на воздухе за спиной у динарианца и выкрикнул:
— Ventas servitas!
Шквал ветра ударил человека-змею в спину и, оторвав от пола, швырнул через всю прачечную. Он врезался в ряд стиральных машин, проделав в одной из них дыру глубиной в добрых полтора фута, и испустил пронзительный шипящий свист — как я надеялся, возглас боли и потрясения.
Сьюзен упала и покатилась по полу, срывая с себя змей. Их острые зубы впивались в ее кожу, рвали черное платье. Пол вокруг нее покрылся брызгами крови. Змеи продолжали цепляться за нее. Я видел, что ее охватывает паника.
Я зажмурился на мгновение, показавшееся мне длиной в год, и собрал достаточно воли, чтобы разрушить заклятие динарианца. Я сложил в уме встречное заклинание, надеясь, что правильно рассчитал количество энергии. Слишком мало энергии — и заклятие сделается еще сильнее, как закаляется в огне сталь. Слишком много — и оно взорвется с разрушительными последствиями. Я сфокусировал свою волю на окутавшем Сьюзен клубке змей и высвободил энергию выкриком:
— Entropus!
Заклинание сработало. Змеи забились и исчезли, оставив после себя лишь слой прозрачной слизи.
Сьюзен лежала на полу, задыхаясь и истекая кровью. Кожа ее блестела от слизи. Кровь сочилась из укусов; темные ссадины покрывали кожу на руке, на ноге, на шее, на лице…
Я пригляделся. Никакие это были не ссадины! Они темнели на глазах, обретали резкость, превращаясь в замысловатую татуировку. Чем-то это напоминало раскраску маори. Узор начинался у нее на щеке чуть ниже глаза и змеился вниз, по шее, по ключице, исчезая под платьем. Он снова выныривал, покрывая левую руку и левую ногу. Задыхаясь и дрожа, Сьюзен поднялась на ноги и мгновение смотрела на меня огромными черными глазами; зрачки ее были слишком велики для человеческих. Глаза ее наполнились слезами, и она отвернулась.
Тем временем человек-змея очухался настолько, что снова смог принять более или менее вертикальное положение. Взгляд его желтых змеиных глаз уперся в Сьюзен, и он задохнулся от удивления.
— Братство, — прошипел он. — Братство — здесь!
Динарианец огляделся по сторонам и увидел тубус, все еще висевший у меня на плече. Хвост его хлестнул по стене, и он ринулся на меня.
Я отпрянул в сторону, прикрывшись столом.
— Сьюзен! — крикнул я.
Человек-змея ударом кулака расколол стол надвое и пополз ко мне через обломки. Сьюзен сорвала со стены сушилку и метнула ему в голову.
Динарианец, увидев ее, рванулся в сторону, но тяжелая рама ударила его в плечо и опрокинула навзничь. Он злобно зашипел и, бросившись к вентиляционному отверстию, исчез.
Задыхаясь, я выпрямился и секунду косился на зияющее отверстие, но он не вернулся. Тогда я рывком потащил все еще полуоглушенную Вальмон к двери.
— Братство? — спросил я у Сьюзен.
Она крепко сжала губы и отвернулась:
— Не сейчас.
Я стиснул зубы от досады и тревоги за нее, впрочем она была права. Дым становился все гуще, и мы не имели представления о том, когда и с какой стороны вернется вся эта когтисто-зубасто-чешуйчатая компания. Я крепче схватил Вальмон за руку, проверил, не потерял ли плащаницу, и следом за Сьюзен выскочил в коридор. Она бежала босиком, но быстро, так что я, задыхаясь и волоча за собой светловолосую воровку, едва поспевал за ней.
Мы поднялись на один марш по лестнице, и Сьюзен распахнула дверь, за которой оказалась парочка горилл в малиновых пиджаках. Они попытались остановить нас. Сьюзен выбросила руки вперед и резко развела их в стороны. Мы перешагнули через горилл и побежали дальше. Мне даже жаль их стало: вряд ли тот факт, что их оглушила женщина, положительно скажется на их громильских послужных списках.
Мы выбежали из здания через боковой выход. Темный лимузин уже ждал нас. Мартин стоял рядом. Я слышал завывание сирен, крики людей, гудки пожарных машин, пытающихся прорваться к гостинице.
Мартин глянул на Сьюзен и замер. Потом опомнился и бросился нам навстречу.
— Возьмите ее, — прохрипел я.
Мартин подхватил Вальмон и, как сонного ребенка, понес ее к лимузину. Я поплелся следом. Мартин положил блондинку на заднее сиденье в салоне и сел за руль. Сьюзен нырнула в машину следом за Вальмон, и я снял тубус с плеча, чтобы сесть.
Что-то дернуло меня назад — что-то, напоминающее мягкую, эластичную веревку, обвившуюся вокруг талии. Я рванулся к машине, но смог только захлопнуть дверцу, прежде чем меня сбили с ног, и я брякнулся на землю у выхода.
— Гарри! — крикнула Сьюзен.
— Уезжайте! — прохрипел я Мартину, смотревшему на меня из-за руля. Я попытался бросить в опущенное окошко машины тубус с плащаницей, но что-то с силой прижало мою руку к земле. — Да езжайте же! Приведите помощь!
— Нет! — закричала Сьюзен и попыталась открыть дверцу.
Мартин оказался быстрее. Я услышал, как щелкнули, блокируясь, замки дверей. Потом взревел мотор, и машина сорвалась с места.
Я еще пытался бежать, но что-то держало меня за ноги, и я даже не мог подняться с земли. Повернувшись, я увидел стоявшего надо мной Никодимуса. Обрывок удавки у него на шее оставался единственной деталью туалета, которая не пропиталась кровью. Его тень — его чертова тень — обвилась вокруг моей талии, моих ног, моих рук, и она шевелилась, как живое существо. Я попробовал было сложить заклинание, но эти чертовы петли-тени вдруг сделались ужасно холодными — холоднее льда или замершего металла, и вся моя энергия замерзла во мне.
Один из завитков-теней вынул тубус из моих онемевших рук и, причудливо изогнувшись, передал Никодимусу.
— Восхитительно, — произнес тот. — Теперь плащаница у меня в руках. И вы, Гарри Дрезден, тоже.
— Что вам нужно? — прохрипел я.
— Просто поговорить, — заверил меня Никодимус. — Я всего-то хочу вежливо с вами побеседовать.
— Да идите вы!
Глаза его потемнели от холодного гнева, и он потянул из кармана свой револьвер.
«Отлично, Гарри, — подумал я. — Вот что ты получишь за свое чертово геройство. Полную обойму девятимиллиметровых карамелек».
Но Никодимус не выстрелил.
Он оглушил меня рукоятью револьвера.
Яркий свет вспыхнул в моих глазах, и мне показалось, будто я куда-то падаю. Я вырубился прежде, чем моя щека коснулась земли.

Глава 21

Очнулся я от холода.
Сознание вернулось ко мне в совершенной темноте, под струей ледяной воды. Голова трещала достаточно сильно для того, чтобы боль в ноге казалась по сравнению с этим почти приятным ощущением. Запястья и плечи болели еще сильнее. Шея затекла, и мне потребовалась секунда или две, чтобы сообразить: я стою в вертикальном положении со связанными над головой руками. Ноги, само собой, тоже оказались связанными. Мышцы задергались от холода, и я попробовал отодвинуться от ледяной струи. Мне помешали веревки. Холод начал пробирать до костей. Ощущение было не из приятных.
Я дернулся, пытаясь освободиться. Потом попробовал подергать по очереди ногами и руками. Трудно сказать, насколько свободнее стали веревки: холод мешал мне чувствовать даже запястья, а видеть не позволяла темнота.
На мгновение меня охватил страх. Если бы удалось высвободить руки, я бы, возможно, рискнул пережечь путы заклинанием. Черт, да я так окоченел, что идея сжечь себя самого казалась не столь уж непривлекательной. Однако, когда я попытался накопить необходимую для этого энергию, та ускользнула от меня. И тут до меня дошло. Проточная вода. Проточная вода сковывает магические энергии, и всякий раз, когда я пытался собрать их, она смывала все к чертовой матери.
Холод все крепчал, становился все болезненнее. Я не мог никуда деться от него. Я запаниковал, задергался, из-за чего тупая боль в связанных запястьях сделалась режущей, но тут же снова ослабла, притупленная холодом. Помнится, несколько раз я орал от боли — и тут же захлебывался водой.
Впрочем, и сил-то у меня осталось всего ничего. Побарахтавшись несколько минут, я повис, задыхаясь, зажмурившись от боли, слишком усталый, чтобы сопротивляться дальше. А вода становилась все холоднее…
Мне было больно, но я решил, что больнее уже не будет.
Прошло несколько часов, и я понял, что сильно ошибался на этот счет.
Отворилась дверь. В глаза мне ударил яркий свет. Я бы отвернулся, но у меня и на это сил не осталось. В дверь вошла пара дюжих мужиков с самыми настоящими горящими факелами в руках. Этот свет дал мне возможность рассмотреть помещение. У самой двери стена была отделана полированным камнем, но все остальные поверхности представляли собой нагромождение осыпавшейся земли и битого кирпича; только в одном месте из-под него проглядывала какая-то круглая бетонная труба — наверное, часть городского водопровода. На потолке тоже виднелись земля, камни, свисавшие корни… Откуда-то сверху лилась на меня вода, скатывавшаяся затем в воронку на полу.
Значит, меня притащили в Преисподнюю — замысловатый лабиринт пещер, разрушенных зданий, туннелей и древних сооружений, раскинувшийся под современным Чикаго. Преисподняя — это темное, сырое, холодное место, полное самых разных тварей, которые прячутся здесь от солнечного света, человеческого общества, а может, являются радиоактивными. Туннели, в которых сооружался первый атомный реактор, — это только преддверие Преисподней. Люди, знающие о существовании этого мира, — даже чародеи вроде меня — избегают показываться здесь, если их только не загоняют совсем уже отчаянные обстоятельства.
Дорогу сюда не знал никто. Значит, никто не придет мне на помощь.
— Эй, ребята, я тут совсем вспотел, — просипел я вошедшим. — У вас пивка холодненького не найдется? Или еще чего шипучего — и со льдом?
Они даже не покосились в мою сторону. Один встал у стены слева от меня, другой — справа.
— Я понимаю, мне стоило бы прибраться. — Меня понесло, и я уже не мог затормозить. — Знай я, что у меня будет компания, я бы принял душ. И пол подмел…
Никакого ответа. Даже намека на то, что они вообще меня слышат. Ничего.
— Мрачноватое помещение, — заметил я.
— Вам придется простить их, — сказал Никодимус.
Он вошел в дверь и ступил в круг света от факелов — переодетый во все чистое, гладко выбритый, умытый. Теперь наряд его составляли пижамные штаны, шлепанцы и клубный пиджак времен Хью Хефнера. Серая удавка, впрочем, так и висела у него на шее.
— Что я ценю в своих служащих — так это рвение в работе, — сообщил он, — а стандарты у меня очень и очень высокие. Порой они смотрятся очень сдержанными.
— Вы запрещаете своим громилам говорить? — поинтересовался я.
Он достал из кармана трубку и маленькую жестянку табака «Принц Альберт».
— Помилуйте, я ничего им не запрещаю. Я просто вырвал у них языки.
— Насколько я понимаю, ваш департамент людских ресурсов не жалуется на избыток добровольцев, — заметил я.
Он набил трубку, примял табак пальцем и улыбнулся:
— Вы не поверите. Но я предлагаю им бесплатные услуги дантиста по высшему разряду.
— Что ж, это может пригодиться и вам — когда полиция выбьет вам зубы. Кстати, поосторожнее с моим смокингом — он взят напрокат.
В глазах его загорелся очень неприятный огонек.
— Младшенький нашей малышки Мэгги. С возрастом вы набрались изрядных сил.
Я долго молча смотрел на него, дрожа от холода. Мою мать звали Маргарет.
Но почему «младшенький»? Насколько я знал, я был единственным ребенком. Впрочем, я не так уж и много знал о своих родителях. Моя мать умерла при родах. Отец скончался от разрыва аорты, когда мне было шесть. У меня сохранилась фотография отца на пожелтевшей газетной полосе. Я хранил его в своем фотоальбоме. Фотография запечатлела его на благотворительном детском утреннике в каком-то маленьком городишке в Огайо. Еще у меня хранилась поляроидная карточка, изображающая отца с матерью, — они стояли перед мемориалом Линкольна, и у нее круглился животик: она носила тогда меня. Я до сих пор не снимаю ее амулет — пентаграмму. Он погнут и чуть оплавился, но чего еще ждать, если ты то и дело бегаешь, убивая с его помощью, скажем, оборотней…
И все. Ничего у меня больше не осталось от родителей. До меня доходили кое-какие слухи, что моя мать общалась с разной не самой приятной публикой. Ничего конкретного — так, случайные реплики. Один демон сообщил мне, что родители мои были убиты, и та же самая тварюга намекнула еще на то, что у меня имеются родственники. Помнится, я отмахнулся тогда от этой темы, решив, что демон грязно врет.
Впрочем, с учетом того, что Никодимус и Чонси служили по одному ведомству, мне, возможно, не стоило доверять и динарианцу. Он вполне мог и сочинять. Запросто мог.
А если нет?
«Заставь его говорить дальше, — решил я. — Выуди из него побольше информации». Терять мне, похоже, было особенно нечего, но недаром говорят: знание — сила. Может, и удастся обнаружить какую-нибудь зацепку…
Никодимус чиркнул спичкой, раскурил трубку и выпустил несколько клубов дыма, с легкой усмешкой поглядывая на мое лицо. Черт, он видел меня насквозь. Я старался не встречаться с ним взглядом.
— Гарри… Вы позволите называть вас Гарри?
— А что изменится, если я скажу «нет»?
— Это просто больше расскажет мне о вас, — сказал он. — Мне бы хотелось познакомиться с вами — и я всегда предпочитаю обойтись без услуг дантиста, если есть возможность избежать этого.
Я сверлил его взглядом, дрожа под ледяной водой. В голове продолжал стучать кузнечный молот; боль от веревок терзала запястья.
— Кстати, позвольте спросить: к какому гребаному дантисту вы ходите? Ортодоксу де Саду? Или доктору Менгеле? А?
Никодимус пыхнул трубкой и с любопытством посмотрел на мои веревки. Вошел еще один человек с непроницаемым лицом — худой, постарше первых двух, с густой седой шевелюрой. Он толкал перед собой сервировочную тележку. Приблизившись, он разложил маленький столик и поставил так, чтобы на него не летели брызги. Никодимус повертел трубку в пальцах.
— Дрезден, вы позволите быть с вами откровенным?
Я предположил, что в тележке разложены всякие блестящие инструменты, имеющие целью запугать меня.
— Откровенным так откровенным. Полагаю, мне это безразлично.
Никодимус покосился на слугу, поставившего вокруг столика три складных стула, потом накрывшего столик белой скатертью.
— Видите ли, вы ведь сталкивались уже со многими весьма опасными созданиями. Однако в большинстве своем все они были изрядными идиотами. Я по мере сил стараюсь избегать этого… собственно, именно поэтому вы связаны и стоите под водой.
— Вы меня боитесь, — сказал я.
— Ба, да вы ведь уничтожили троих опасных чернокнижников, нобля вампирской Коллегии и даже одну из Королев фэйри. Они недооценили вас, а также ваших союзников. Я — нет. Полагаю, вы можете расценивать ваше нынешнее положение как комплимент.
— Угу, — буркнул я, смаргивая ледяную воду из глаз. — Вы чертовски добры.
Никодимус улыбнулся. Слуга открыл тележку, и в ней обнаружилось нечто куда более дьявольское, нежели старые добрые пыточные инструменты. Там был завтрак. Старый слуга принялся накрывать на стол. Картофельные котлеты. Немного сыра. Печенье, ветчина, колбаса, оладьи, тосты, фрукты. И — господи! — кофе. Горячий кофе. Запах апперкотом врезал мне по желудку, и тот — как он ни замерз — задергался у меня внутри, прикидывая, как бы вырваться на волю и урвать хоть немного еды.
Никодимус сел, и слуга налил ему кофе. Наверное, наливать кофе самостоятельно было ниже его достоинства.
— Я ведь пытался удержать вас подальше от этой истории.
— Угу. Очень мило с вашей стороны. Не вы ли отредактировали то пророчество, о котором говорила мне Ульшаравас?
— Вы и не представляете себе, как это трудно — поймать посланца Небес в западню.
— Ну-ну, — кивнул я. — И зачем вам все эти хлопоты?
Никодимус не снизошел даже до того, чтобы плеснуть себе в кофе сливок, сахара… Ложка звякнула о блюдце.
— У меня сохранились приятные воспоминания о вашей матери. Мне не слишком сложно было сделать это. Так почему бы и нет?
— Вот уже второй раз вы упоминаете мою мать, — заметил я.
— Да. Я уважал ее. Что, вообще-то, для меня в высшей степени нехарактерно.
— Так уважали, что сцапали меня и притащили сюда? Ясно.
Никодимус помахал рукой:
— Так вышло. Мне необходим некто, обладающий некоей метафорической массой. Вы вмешиваетесь в мои дела, вы не лишены способностей, к тому же вполне соответствуете рецепту.
Рецепту?
— Какому еще рецепту?
Он отхлебнул кофе и блаженно зажмурился. Ублюдок.
— Насколько я понимаю, мы переходим к той части разговора, в которой я открываю вам свои планы?
— Можно подумать, вы можете что-то потерять.
— И наверняка вы ожидаете, что я открою вам при этом и свои слабые места. Я уязвлен таким отсутствием уважения ко мне как к профессионалу.
Я стиснул зубы:
— Трус.
Он поддел вилкой кусок ветчины и задумчиво пожевал.
— Вам достаточно знать, что произойдет одно из двух.
— Нет, правда?
Мастер остроумного ответа — вот кто я.
— Разумеется. Или вас освободят и вы разделите со мной этот скромный завтрак… — Он взял со стола слегка изогнутый, острый на вид нож. — Или я перережу вам горло, как только покончу с трапезой.
Он произнес это достаточно жутко — без всяких мелодраматических штучек. Как нечто само собой разумеющееся. Так обычно говорят о том, что вынесут после завтрака мусор.
— Старый добрый ультиматум: «С нами или в могиле», — буркнул я. — Ха, сколько раз я его слышал, а он все не выходит из моды.
— Боюсь, вся ваша биография свидетельствует, что вы слишком опасны, чтобы оставлять вас в живых, а мне нельзя выбиваться из графика, — сказал Никодимус.
График? Значит, времени у него не так много.
— Знаете, так я становлюсь очень несговорчивым. Не принимайте это как личное оскорбление.
— Ни за что, — заверил он меня. — Это нелегко для нас обоих. Я бы испробовал на вас разные психологические приемы, но, боюсь, я не в курсе последних достижений в этой области. — Он взял с блюдца тост и намазал маслом. — Хотя, с другой стороны, не так много психологов умеют править колесницами… Так что, полагаю, здесь можно найти некий баланс.
Дверь снова отворилась, пропуская в помещение молодую женщину. У нее были длинные, спутанные со сна волосы, темные глаза и лицо слишком вытянутое, чтобы назвать его красивым. Красное шелковое кимоно она затянула поясом кое-как, так что при ходьбе оно то и дело распахивалось; белья под кимоно явно не было. Как я уже сказал, в Преисподней холодно.
Девушка зевнула и лениво потянулась, искоса поглядывая на меня:
— Доброе утро. — Говорила она с таким же странным акцентом, напоминающим британский.
— И тебе, малышка. Гарри Дрезден, полагаю, вас еще не представляли моей дочери Дейдре.
Я всмотрелся в девицу, показавшуюся мне слегка знакомой:
— Боюсь, мы не встречались прежде.
— Встречались, — возразила Дейдре, потянувшись, чтобы взять из вазы спелую клубнику. Она вытянула губы трубочкой и откусила половину. — В порту.
— А-а-а. Мадам Медуза, полагаю?
Дейдре вздохнула:
— Так меня еще ни разу не называли. Как забавно… Можно я убью его, папочка?
— Еще не время, — покачал головой Никодимус. — Но если до этого дойдет, он мой.
Дейдре сонно кивнула:
— Я не опоздала к завтраку?
— Ни капельки, — улыбнулся ей Никодимус. — Можешь поцеловать папеньку.
Она уселась ему на колени и чмокнула в щеку. Язычком. Тьфу. Потом встала, Никодимус подвинул ей один из стульев, и Дейдре села за стол.
— Как видите, стульев здесь три, — сказал Никодимус, усаживаясь на место. — Вы уверены, что не хотите позавтракать с нами?
Я открыл было рот, чтобы сказать, куда он может засунуть свой третий стул, но запах еды остановил меня. Я вдруг ощутил отчаянный, болезненный, волчий голод. Вода сделалась еще холоднее.
— Что вы задумали?
Никодимус кивнул одному из громил. Тот подошел ко мне, на ходу доставая из кармана маленькую шкатулку, в каких обычно хранят драгоценности. Он открыл ее и протянул мне.
Я изобразил удивленный восторг:
— Ах как неожиданно!
Громила злобно на меня смотрел. Никодимус улыбался. В шкатулке лежала древняя серебряная монетка — такая же, как та, какую я видел в переулке у больницы. Только пятна на ней сложились в форме другого знака.
— Я вам нравлюсь. Ах, как я вам нравлюсь, — произнес я без особого энтузиазма. — И вы хотите, чтобы я стал одним из вас?
— Ну, не хотите — не надо, — улыбнулся Никодимус. — Я только предложил бы, чтобы вы выслушали и нашу позицию, прежде чем примете решение бессмысленно умереть. Возьмите монету. Позавтракайте с нами. Мы можем поговорить. После этого, если не захотите иметь со мной дела, вы вольны уйти.
— Вы меня просто так и отпустите. Ну да, конечно.
— Примите монету — и я сомневаюсь, что смогу удержать вас.
— Что же помешает мне тогда обернуть эту монету против вас?
— Ничего, — сказал Никодимус. — Однако я твердо верю в благосклонность человеческой натуры.
Черта с два он верил во что-нибудь!
— Вы что, серьезно думаете, что сможете убедить меня присоединиться к вам?
— Да, — кивнул он. — Я вас знаю.
— Боюсь, что плохо знаете.
— Боюсь, что хорошо, — возразил он. — Я знаю о вас больше, чем знаете вы сами.
— Например?
— Например, почему вы избрали для себя такой образ жизни. Почему вы назначили себя защитником смертного рода, сделались врагом для всех, кто готов причинить этому роду тот или иной вред. Почему вы живете изгоем среди своих, посмешищем для большинства смертных. Почему живете в дыре, с трудом сводя концы с концами. Почему отвергаете богатство и славу. Почему вы делаете все это?
— Очевидно, потому, что я последователь дао Питера Паркера, — хмыкнул я.
Похоже, Никодимус не увлекался комиксами, поскольку не оценил шутки.
— Это все, что вы себе позволяете, и я знаю почему.
— Очень хорошо. И почему же?
— Потому что вами правит страх. Вы боитесь, Дрезден.
— Чего это я боюсь? — возмутился я.
— Того, во что можете превратиться, если сойдете с прямого пути, — ответил Никодимус. — Той силы, которую вы смогли бы использовать. Признайтесь: вы думали ведь о том, каково это — подчинять мир своей воле. Обладать вещами по своему желанию. Людьми. Какой-то части вас доставляет удовольствие мысль использовать ваши способности на то, чтобы получать все, что вы пожелаете. И вы боитесь этого удовольствия. Поэтому вместо этого превращаете себя в мученика.
Я хотел возразить ему. И не смог. Он говорил правду — по крайней мере, не совершеннейшую неправду.
— Всех время от времени посещают такие мысли. — Голос мой звучал не слишком уверенно.
— Нет, — возразил Никодимус. — Не всех. Большая часть людей о таком и не задумывается. Это им и в голову не приходит. Простой смертный не помышляет о такой власти. Но вы — другое дело. Вы можете притворяться, что вы такой же, как они. Но вы не такой.
— Это не так, — пробормотал я.
— Разумеется, так, — улыбнулся Никодимус. — Вам, может, неприятно признаваться в этом, но это все равно правда. Это отрицание. Оно проявляется в вашей жизни разными способами. Вы не хотите видеть, что представляете собой на деле, поэтому у вас так мало собственных изображений. И зеркал тоже нет.
Я стиснул зубы:
— Если я и отличаюсь, то не настолько серьезно. Я не лучше любого другого. Все мы штаны не через голову надеваем.
— Согласен, — кивнул Никодимус. — Однако лет через сто ваши смертные соратники будут гнить в земле, тогда как вы будете продолжать надевать штаны — или что там будет модно к тому времени — не через голову. Все ваши друзья и союзники исчезнут с лица земли, а вы только-только начнете осознавать свои силы. Вы кажетесь смертным, Дрезден. Но не заблуждайтесь. Вы не из них.
— Ох, заткнитесь.
— Вы иной. Вы урод. В миллионном городе вы одиноки как перст.
— Ага. И моя интимная жизнь это подтверждает, — съязвил я, но не смог вложить в эти слова должной убежденности. В горле у меня застрял изрядный ком.
Никодимус позволил слуге налить кофе в чашку Дейдре, но сахар в нее насыпал сам.
— Вы боитесь, но вам не нужно бояться. Вы выше их, Дрезден. Весь мир только и ждет вас. Вам открыты все пути. Союзники, которые останутся с вами на годы и десятилетия. Которые вас примут, а не будут чураться вас. Вы сможете выяснить, что же произошло с вашими родителями. Отомстить за них. Найти свою семью. Найти свое настоящее место в мире.
Черт, он выбирал слова, которые били в старую незаживающую рану. Слышать их было настоящей мукой. Они разбередили давние, лишенные смысла надежды. От них я ощущал себя пустым. Потерянным.
Одиноким.
— Гарри, — почти участливо произнес Никодимус, — я ведь был когда-то очень похож на вас теперешнего. Вы попали в западню. Вы лжете самому себе. Притворяетесь, будто ничем не отличаетесь от любого смертного, только потому, что слишком запуганы, чтобы признаться себе в том, что это не так.
Я не нашелся что на это ответить. Серебряная монета блестела на бархатной подкладке.
Никодимус снова положил руку на нож:
— Боюсь, я вынужден просить вас принять решение безотлагательно.
Дейдре посмотрела на нож, потом на меня. Взгляд ее обжигал. Она облизнула прилипшие к краю кофейной чашки крупинки сахара и продолжала молча ждать.
Что, если я возьму монету? Если Никодимус останется верен своему слову, я по меньшей мере сохраню жизнь, чтобы назавтра снова сражаться. Я нисколько не сомневался, что Никодимус убьет меня, как убил уже Гастона Лароша, Франческу Гарсиа и того бедолагу, что попал в руки Баттерсу. Остановить его не могло ничто, и со всей этой водой, что продолжала литься на меня, я даже не был уверен, что мое смертное проклятие подействует на все сто процентов.
И еще я никак не мог отделаться от мысли, каково это будет — истекать кровью до смерти под этой ледяной водой. Горячая, жгучая боль в горле… Головокружение и холод… Слабость, сменяющаяся теплом, которое, в свою очередь, сменится идеальной, бесконечной тьмой. Смерть.
Боже, спаси и сохрани — я не хотел умирать.
Но я видел того несчастного ублюдка, которого поработил и свел с ума Урсиэль. Его страдания были хуже смерти. И ведь велик был шанс, что стоит мне принять монету — и демон, которого я приму вместе с ней, совратит или подкупит меня, превратив в такую же тварь. Я не святой. Мягко говоря, я даже не праведник. У меня случались темные помыслы. Они завораживали меня. Привлекали меня. Не раз и не два я поддавался им.
Вот она, слабость, которую сможет использовать в своих целях демон в древней монете. Я уязвим перед искушением. Демон, Падший, не упустит своего. На то они и Падшие, чтобы заниматься этим.
Я принял решение.
Никодимус внимательно смотрел на меня; его рука с ножом не шевелилась.
— Не введи нас во искушение, — произнес я. — Но избавь от лукавого. Так ведь?
Дейдре облизнулась. Громила закрыл шкатулку и отступил от меня.
— Вы уверены, Дрезден? — негромко произнес Никодимус. — Это ваш последний шанс.
Я слегка обвис на веревках. Смысла в браваде больше не было никакого. Я сделал выбор — вот и все.
— Уверен. Греби от меня, Ник.
Мгновение Никодимус бесстрастно смотрел на меня. Потом встал, держа нож в руке.
— Ну что ж, — сказал он. — Пожалуй, я позавтракал.

Глава 22

Никодимус приближался ко мне с почти отсутствующим, рассеянным видом. Холодея, я вдруг сообразил, что он все распланировал на день вперед. Для Никодимуса я больше не был живой личностью. Я был пунктом повестки дня, строчкой в ежедневнике. Вряд ли чувства, с которыми он собирался перерезать мне горло, отличались от тех, что он испытывал бы, проставляя галочку в записной книжке.
Когда он приблизился на расстояние вытянутой руки, я не смог удержаться от попыток отодвинуться. Я забился в веревках в отчаянной надежде, что хоть одна из них порвется и даст мне возможность сражаться, бежать, жить… Веревки не рвались. Я не освободился. Никодимус терпеливо ждал, пока я выбьюсь из сил.
Потом взял меня за волосы и запрокинул голову назад и чуть вправо. Я пытался помешать ему, но веревки и усталость свели все попытки на нет.
— Не дергайтесь, — сказал он. — Я сделаю все чисто.
— Разве тебе не нужна чаша, папа? — спросила Дейдре.
Никодимус раздраженно поморщился.
— Что это у меня с головой сегодня? — недовольно буркнул он. — Эй, человек! Принеси ее мне!
Седой слуга открыл дверь и вышел.
Мгновение спустя послышался звук, похожий на захлебывающийся вздох, и слуга спиной вперед влетел обратно в дверь, плюхнулся на пол и остался лежать в позе эмбриона.
Никодимус со вздохом оглянулся:
— Помехи… Ну, что еще там?
Когда Анна Вальмон разряжала в Никодимуса свой пистолет, он воспринимал все это со скучающим видом. Когда я впечатал его в гостиничную перегородку, оставив в ней пробоину с очертаниями его тела, у него даже волосы не растрепались. Однако, увидев слугу, лежавшего на полу перед открытой дверью, Никодимус побледнел, глаза его округлились, и он, сделав два быстрых шага мне за спину, приставил нож к моему горлу. Даже тень его дернулась и отползла подальше от двери.
— Япошка, — зарычал Никодимус. — Убейте его!
Последовало секундное замешательство, а потом громилы потянулись за пистолетами. Тот, что стоял ближе к двери, даже не успел достать свой из кобуры. Широ — все еще в том наряде, в котором был у «Макэнелли», — черно-бело-красным вихрем ворвался в дверь, ткнул громилу А концом своей трости в шею, и тот опрокинулся навзничь.
Громила Б достал-таки пушку и навел ее на Широ. Старик дернулся влево и тут же крутанулся в противоположную сторону. Грянул выстрел, пуля с визгом высекла сноп искр сначала из одной стены, потом — отрикошетив — из другой.
Продолжая вращение, Широ выхватил Фиделаккиус из деревянных ножен — так быстро, что со стороны меч казался чуть смазанным широким стальным листом. Пистолет громилы Б описал дугу в воздухе вместе с продолжавшей держать его кистью правой руки. Мужик тупо уставился на обрубок руки, из которого хлынула кровь, а Широ тем временем сделал еще один оборот, и пятка его врезала тому по подбородку. Что-то хрустнуло, и громила бесформенной грудой повалился на сырой пол.
За какие-то полторы секунды Широ убрал троих соперников и продолжал двигаться. Вновь сверкнул Фиделаккиус, и стул под Дейдре сложился, уронив ее на пол. Старик проворно наступил на ее шикарную темную гриву, перехватил меч и приставил острием к шее Дейдре.
В помещении воцарилась абсолютная тишина. Широ держал клинок у горла Дейдре, Никодимус проделывал то же со мной. Маленький старый Рыцарь казался уже не тем человеком, с которым я разговаривал совсем недавно. Нет, физически он не изменился, но держал себя совсем по-другому: лицо его застыло, как камень, который долгие годы сделали только крепче. Его движения — изящные, стремительные, ловкие — напоминали танец. Взгляд сиял скрытой безмолвной уверенностью, руки казались пучком тугих, напряженных мышц. Лезвие меча блестело от крови в свете факелов.
Тень Никодимуса попятилась от старика еще дальше.
Наверное, ледяная вода в сочетании с внезапно вспыхнувшей надеждой опьянила меня. Я вдруг сообразил, что пою как безумный: «Тигр, о тигр, светло горящий…»
— Заткнись, — коротко бросил мне Никодимус.
— Вы уверены? — спросил я его. — Но, конечно, если вы предпочитаете что-нибудь про Майти-Мауса… Хотя, на мой взгляд, «Тигр» подходит куда лучше. — Никодимус нажал на нож чуть сильнее, но меня уже понесло, и я никак не мог остановиться. — Нет, правда быстро? Хотя из меня фехтовальщик никудышный, но лично мне старик показался охренительно быстрым. А вам? Спорим, он махнет своим мечом, а вы и не заметите, пока у вас лицо от башки не отвалится.
Я услышал, как Никодимус скрипнул зубами.
— Гарри, — негромко произнес Широ, — прошу вас.
Я заткнулся и продолжал стоять с приставленным к горлу ножом, дрожа от холода, боли и надежды.
— Чародей — мой, — произнес Никодимус. — Он сделал выбор. Тебе это известно. Он сам решил участвовать в этом.
— Да, — кивнул Широ.
— Ты не можешь забрать его у меня.
Широ многозначительно покосился на разбросанных по полу громил, потом на пленницу, которую продолжал удерживать на полу:
— Может, да. А может, и нет.
— Только попробуй — и чародей умрет. Ты не можешь требовать для него избавления.
Секунду-другую Широ молчал.
— В таком случае мы можем совершить обмен.
Никодимус расхохотался:
— Мою дочь на чародея? Нет. У меня есть на него виды, и смерть его послужит мне — что сейчас, что позже. Причини ей хоть малейший вред — и я убью его здесь и сейчас.
Широ спокойно смотрел на динарианца:
— Я имел в виду не твою дочь.
Все внутри у меня как-то разом сжалось. Я почти услышал, как Никодимус улыбается.
— Умный ход, старик. Ты ведь знаешь, я не упущу такой возможности.
— Я тебя знаю, — кивнул Широ.
— Тогда ты знаешь и то, что твоего предложения мало, — сказал Никодимус. — И вполовину недостаточно.
На лице Широ не мелькнуло и тени удивления.
— А что предложил бы ты?
Никодимус понизил голос:
— Поклянись мне, что не предпримешь попытки бежать. Что не будешь призывать на помощь. Что сам не освободишься тайком.
— Чтобы ты удерживал меня годами? Нет. Но я даю тебе этот день. Двадцать четыре часа. Этого хватит.
Я осторожно — чтобы не порезаться — покачал головой:
— Не делайте этого. Я знал, на что иду. Майклу нужна ваша…
Никодимус врезал мне кулаком по почкам, и я задохнулся.
— Заткнись, — сказал он, повернулся обратно к Широ и медленно наклонил голову. — Двадцать четыре часа. Согласен.
Широ повторил его движение:
— А теперь освободи его.
— Очень хорошо, — произнес Никодимус. — Как только ты освободишь мою дочь и отложишь меч, я отпущу чародея. Обещаю.
Старый Рыцарь только улыбнулся:
— Я знаю цену твоим обещаниям. А ты — моим.
Я ощутил в своем пленителе жадное напряжение. Он подался вперед:
— Поклянись.
— Хорошо, — произнес Широ.
С этими словами он легко провел рукой по клинку у самого основания. Потом поднял руку, демонстрируя прямой порез на ладони, из которого уже начала сочиться кровь.
— Освободи его. Я займу его место, как ты того требуешь.
Тень Никодимуса заерзала по полу у моих ног, протягивая жадные псевдоподии к Широ. Динарианец хрипло рассмеялся и убрал нож от моей шеи. Потом двумя быстрыми движениями перерезал веревки, удерживавшие мои запястья.
Я мешком повалился на пол, больно ударившись о мокрую поверхность. Черт, боль была такая, что я даже не заметил, как он перерезал веревки на моих ногах! Я не издал ни звука. Отчасти оттого, что гордость не позволяла показать Никодимусу, как мне хреново. А отчасти оттого, что не мог даже вздохнуть — не то чтобы пискнуть.
— Гарри, — сказал Широ, — вставайте.
Я сделал попытку. Онемевшие руки и ноги отказывались слушаться.
Голос Широ изменился: в нем послышались властные, командные нотки:
— Встаньте.
Я с трудом поднялся. Царапины на ноге чертовски жгли; мышцы дергались сами собой.
— Глупость, — заметил Никодимус.
— Отвага, — возразил Широ. — Гарри, идите сюда. Встаньте у меня за спиной.
Мне удалось проковылять к нему. Старик не спускал взгляда с Никодимуса. Голова моя закружилась сильнее, и я чуть не упал. От коленей и ниже ноги совершенно одеревенели, спину начало сводить судорогами. Я стиснул зубы.
— Не знаю, далеко ли смогу уйти вот так, — признался я.
— Вы должны, — сказал Широ.
Он опустился на колени рядом с Дейдре, уперся коленом в ее позвоночник и обвил одной рукой ее горло. Она попыталась пошевелиться, но он чуть надавил, и она, негромко взвизгнув, застыла. Широ взмахнул Фиделаккиусом, стряхивая кровь на стену. Потом плавным движением убрал меч в ножны, вытащил из-за пояса и протянул их мне рукоятью вперед:
— Возьмите.
— Э-э-э… — пробормотал я. — Я не слишком-то хорошо управляюсь с такими штуками.
— Возьмите.
— Майкл и Саня будут не очень довольны мной, если я сделаю это.
Широ помолчал немного.
— Они поймут, — произнес он наконец. — Так берите же.
Я сглотнул и повиновался. Деревянная рукоять меча казалась слишком теплой для этой каморки, и я ощутил легкое жужжание пульсировавшей в нем энергии. Я стиснул рукоять из всех остававшихся в моих руках сил.
— Они за вами погонятся, — негромко сказал Широ. — Ступайте. Второй поворот направо. По лестнице наверх.
Никодимус глядел мне вслед, когда я, шатаясь, вывалился из комнаты в темный коридор. Мгновение я смотрел на Широ. Он опустился на колени, продолжая удерживать Дейдре за шею и глядя на Никодимуса. Я разглядел морщинистую кожу у него на шее, старческие пятна на бритой голове. Тень Никодимуса разрослась до размеров киноэкрана, захватив всю заднюю стену и большую часть пола, дергаясь и медленно подползая все ближе к Широ.
Я повернулся и двинулся по туннелю так быстро, как только позволяли ноги. Сзади до меня донесся голос Никодимуса:
— Держи свое слово, японец. Отпусти мою дочь.
Я оглянулся. Широ отпустил девушку и поднялся с колен. Она отпрянула, и в то же мгновение тень Никодимуса волной накатила на старого Рыцаря и захлестнула с головой. Только что он был здесь — а в следующее мгновение все помещение заполнилось чернотой. Клубящейся, клокочущей массой Никодимусовой тени.
— Убейте чародея! — прорычал Никодимус. — Верните меч.
Откуда-то из темноты донесся дикий животный крик Дейдре. Я услышал звук рвущейся плоти, треск ломающихся костей, стальной лязг волос динарианки — и сразу же с полдюжины стальных лезвий взметнулись из темноты и устремились ко мне.
Я отшатнулся, и они не достали до меня какого-то десятка дюймов. Я повернулся и побежал шатаясь. Я не хотел бросать Широ здесь, но и оставаться смысла не имело: я бы просто погиб вместе с ним, вот и все. Стыд жег меня огнем.
Все новые ленты-лезвия выныривали из темноты, — судя по всему, Дейдре преображалась в свое демоническое состояние. С минуты на минуту она могла броситься за мной, и если я не заставлю тело слушаться, меня не спасет уже ничего.
Поэтому я собрался с силами и снова бросился наутек. Я бежал и ненавидел себя за это.

Глава 23

Крик за моей спиной стих быстрее, чем я ожидал, но я старался по возможности не сбавлять скорости и держаться прямой линии. Вокруг царила почти полная темнота. Я заметил пару дверных проемов слева, но не останавливался до тех пор, пока не добрался до второго поворота направо. Свернув туда, я обнаружил лестницу из стальных скоб, поднимавшуюся по стене какой-то шахты; откуда-то сверху, с высоты эдак семи сотен миль, струился свет.
Я успел подняться скобы на две, когда что-то врезалось в меня на уровне коленей, схватило за ноги и дернуло вниз. Я свалился обратно, и трость со стуком покатилась по каменному полу. Перед глазами мелькнуло мужское лицо, а потом нападавший испустил нечленораздельный рык и врезал мне кулаком в левый глаз.
Удар швырнул меня на пол. Приятной новостью оказалось то, что он не снес мне, к чертовой матери, голову или хотя бы лицо, из чего следовало: тип, нанесший удар, скорее всего, смертный. Плохой же новостью стало то, что он заметно превосходил меня массой, да и мускулатуру имел, похоже, покрепче. Он навалился на меня, пытаясь стиснуть горло.
Я втянул голову в плечи, пытаясь помешать ему оторвать ее. Он замахнулся было кулаком, однако хороший удар трудно нанести, катаясь по полу в темноте. Он промахнулся, а я начал драться не по правилам — попробовал выцарапать ему глаза. Похоже, один ноготь попал-таки в цель, потому что он заорал и отпрянул.
Мне удалось сбросить его с себя и как следует ударить ногой. Он упал, перекатился и начал вставать.
Я лягнул его в голову взятым напрокат парадным ботинком. Ботинок слетел с ноги — уверен, с Джеймсом Бондом такого бы не случилось. Ублюдок пошатнулся, но не упал, так что я лягнул его другой ногой. Крепкий попался, гад. После этого удара он снова сделал попытку подняться. Я нагнулся и принялся молотить его по загривку кулаком — раз-два-три… Кажется, колотя его, я кричал. Зрение заволокло красной дымкой.
Это наконец подействовало: ублюдок ткнулся физиономией в каменный пол и затих.
— Сукин сын, — выдохнул я, шаря взглядом по полу в поисках трости старого Рыцаря. — А вот не позволю дрючить себя в задницу…
— День добрый, и с выигрышем, — сказала Сьюзен.
Она одолела последние ступени и спрыгнула на пол. На ней снова были черные кожаные штаны и темная куртка. Она подошла к громиле и проверила, не притворяется ли он.
— А где Широ?
Я покачал головой:
— Он не придет.
Сьюзен сделала глубокий вдох и кивнула:
— Подниматься сможешь?
— Пожалуй, — сказал я, бросив взгляд на лестницу. Потом поднял с пола трость. — Возьмешь это?
Сьюзен протянула руку за мечом. Сверкнула серебристая искра, и она зашипела, отдернув пальцы, как от электрического разряда:
— Это еще что, черт возьми, такое?
— Волшебный меч.
— Вот дерьмо, он жжется, — заметила Сьюзен. — Ладно, поднимайся первым. Я за тобой.
Я старательно сунул трость за пояс, взялся за скобу — и тут до нас снова донесся голос Дейдре, в котором уже не осталось ничего человеческого. Эхо еще гуляло некоторое время по каменным коридорам.
— Это разве не… — начала Сьюзен, все еще тряся обожженным пальцем.
— Угу. Лезь, — бросил я. — Быстрее лезь.
Движение и адреналин в крови немного взбодрили меня, а может, это мне только казалось. Пальцы кололо, но они худо-бедно слушались, так что я карабкался вверх все быстрее.
— Как ты меня нашла?
— Широ, — откликнулась снизу Сьюзен. — Мы поспешили за помощью к Майклу. Похоже, он знал, куда идти. Что-то вроде инстинкта.
— Я видел раз, как это проделал Майкл, — задыхаясь, сказал я. — Он потом сказал мне, что знает, как найти место, где он нужен. Скажи, долго еще лезть по этой гребаной лестнице?
— Футов двадцать или тридцать, — отозвалась Сьюзен. — Она выходит в подвал пустующего здания к югу от Петли. Мартин ждет нас с машиной.
— Что там говорил тот парень про какое-то Братство, когда увидел тебя, на аукционе? — вспомнил я. — Что за Братство?
— Долго рассказывать.
— А ты сократи.
— Потом.
— Но…
Я не успел развить тему, потому что нога скользнула по скобе, и я чуть не полетел вниз. Хорошо еще, лестница кончилась, и я на четвереньках выбрался в какое-то совершенно темное помещение. Встав на ноги, я оглянулся и увидел силуэт Сьюзен, вырисовывавшийся на фоне бледного золотисто-зеленого свечения.
— Что это за свет? — удивился я.
— Глаза, — несколько напряженным голосом отозвалась Сьюзен. — Они поднимаются. Подвинься.
Я посторонился. Сьюзен соскользнула на пол рядом с отверстием шахты. Золотисто-зеленый свет делался все ярче, и до меня донесся стальной лязг шевелящихся волос Дейдре. Сьюзен повернулась и достала что-то из кармана куртки. Послышался металлический щелчок. Сьюзен прошептала:
— Раз… Тысяча… Два… Тысяча… Три… Тысяча… Четыре… Тысяча, — и бросила что-то вниз.
Потом повернулась ко мне, и я почувствовал, как ее пальцы закрывают мне глаза, одновременно отталкивая меня от лестницы. До меня дошло наконец, и я отодвинулся подальше от зияющего проема — как раз за мгновение до того, как послышался адский грохот и даже сквозь пальцы Сьюзен в глаза полыхнуло багровым.
В ушах стоял звон, и я снова пошатнулся. Сьюзен помогла мне удержаться на ногах и повела куда-то сквозь темноту. Шагала она быстро, уверенно. Сзади, из шахты, доносились яростные вопли девицы-демона.
— Это что у тебя, граната была? — спросил я.
— Только хлопушка, — сказала Сьюзен. — Много света и шума, не более того.
— И у тебя в кармане нашлась такая штука. — Я покачал головой.
— Не у меня. У Мартина. Взяла напрокат.
Я едва не споткнулся о какой-то мягкий бугор на полу.
— Тьфу ты, это еще что?
— Не знаю. Что-то вроде сторожевого зверя. Широ его убил.
Сделав еще шаг, я наступил в чуть тепловатую лужу, еще сильнее промочившую мой носок.
— Черт…
Сьюзен толчком распахнула дверь в ночной Чикаго, и я снова обрел способность видеть. Мы вышли из здания и по бетонной лесенке спустились на тротуар. Район я не узнал, но и так было ясно, что он не из лучших. По сравнению с ним даже джунгли казались милой улочкой из «Мэри Поппинс». Небо начинало светлеть, — судя по всему, до рассвета оставалось всего ничего.
Сьюзен оглядела улицу и негромко чертыхнулась:
— Где же он?
Я повернулся и посмотрел на нее. Темные завитки татуировки до сих пор выделялись на ее коже. Лицо ее показалось мне более худым, чем помнилось.
Из здания послышался новый пронзительный вопль.
— Неудачное время он выбрал, чтобы опоздать, — заметил я.
— Сама знаю, — буркнула Сьюзен, сжав и разжав кулаки. — Гарри, я не знаю, смогу ли справиться с этой сучкой-демоном, если она снова набросится на нас. — Она опустила взгляд на руку, на которой свивались и развивались завитки орнамента. — У меня почти не осталось…
— Не осталось? — не понял я. — Чего?
Губа ее чуть вздернулась в оскале.
— Сил контролировать себя.
— Ох, ладно, — вздохнул я. — Мы не можем здесь оставаться. Надо двигаться.
В этот момент из-за угла, взвизгнув покрышками, вывернулся темно-зеленый седан. Срезав по встречной, он резко затормозил перед нами, заехав двумя колесами на тротуар.
Мартин перегнулся через спинку сиденья и распахнул заднюю дверцу. На его левом виске темнел порез, на подбородке виднелась полоска крови. Левая половина лица покрывалась татуировкой — такой же, как у Сьюзен, только плотнее.
— За мной гонятся, — сказал он. — Давайте быстрее.
Ему не пришлось нас упрашивать. Сьюзен толкнула меня в салон и прыгнула следом. Мартин тронул машину с места прежде, чем она захлопнула дверцу; оглянувшись, я увидел вынырнувшую из-за угла машину. Пока мы набирали скорость, к ней присоединилась еще одна, и обе ускорились, преследуя нас.
— Черт подери, — буркнул Мартин, косясь в зеркало заднего вида. — Что вы такого сделали этим людям, Дрезден?
— Отклонил предложение их старшего вербовщика.
Мартин кивнул и, не снижая скорости, свернул за угол.
— Я бы сказал, ваш отказ пришелся им не по душе. Где старик?
— Нет старика.
Он стиснул зубы и промолчал.
— Если так будет продолжаться и дальше, мы все окажемся в тюрьме. Идиоты. Они действительно так вас хотели?
— Боюсь, что да.
Мартин кивнул:
— У вас есть надежное убежище?
— Мой дом. Я могу задействовать резервные обереги. Они даже целый клуб рок-фанатов способны сдержать. — Я покосился на Сьюзен. — Ну, на некоторое время, конечно.
Мартин одолел очередной крутой поворот:
— Это недалеко. Вы можете выпрыгнуть. Мы уведем их за собой.
— Он не может, — возразила Сьюзен. — Он и ходит-то с трудом. Его ранили, и он вообще может вырубиться. Он ведь не такой, как мы, Мартин.
Мартин нахмурился:
— Что ты задумала?
— Я пойду с ним.
Секунду-другую он смотрел на нее в зеркало заднего вида:
— Не самая удачная идея.
— Сама знаю.
— Это опасно.
— Знаю, знаю. — Голос у нее зазвенел от напряжения. — Выбора нет. И времени спорить — тоже.
Мартин снова переключил внимание на дорогу.
— Ты уверена?
— Угу.
— Тогда — да поможет Бог вам обоим. Минутная готовность.
— Минуточку, — вмешался я. — Что вы…
Мартин на скорости одолел очередной поворот и вдавил педаль газа в пол. Центробежная сила впечатала меня в дверцу, размазав щекой по стеклу. Зато теперь я узнал за окном мой район. Я посмотрел на спидометр и тут же пожалел об этом.
Сьюзен перегнулась через меня, чтобы открыть дверцу:
— Выходим здесь.
Я уставился на нее, потом мотнул головой в сторону дверцы.
Она встретилась со мной взглядом, и губы ее скривились в жесткой, но довольной улыбке.
— Доверься мне. Это все детские штучки.
— Детские штучки — это мультяшки. Или зверики в зоопарке. А прыгать на полном ходу — безумие.
— Ты ведь это уже делал, — упрекнула она меня. — Помнишь, тогда — с ликантропами?
— Тогда было совсем другое дело.
— Ну да. Ты оставил меня в машине.
Сьюзен переползла через мои колени; ощущение было из приятных. Особенно с учетом кожаных штанов в обтяжку. Глаза мои полностью согласились с коленями. Особенно с учетом кожаных штанов в обтяжку.
Сьюзен пригнулась, поставив одну ногу на пол, взявшись одной рукой за ручку, а другую протянув мне:
— Пошли.
За последний год Сьюзен изменилась. А может, и нет. Она всегда делала все на совесть. Просто теперь она сосредоточилась не на журналистике. Теперь она могла схватиться с демонами-убийцами в рукопашной один на один, срывать со стен всякую бытовую технику и швырять ее во врага одной левой, метать гранаты в темноту… Если она сказала, что сможет выброситься из несущейся на полной скорости машины и при этом не дать нам обоим разбиться, я ей верил. Какого черта, подумал я. И правда, как будто я не делал этого раньше — пусть и на скорости впятеро меньшей…
Но имелось и еще кое-что, лежащее куда глубже, куда темнее, — нечто, разбуженное в моей душе волчьей улыбкой Сьюзен. Какая-то дикая, бесшабашная, первобытная часть меня, которая всегда любила опасность, адреналин в крови, которая всегда жаждала помериться силами с разными смертоносными штучками, то и дело встречающимися мне на жизненном пути. Есть особое наслаждение в том, чтобы ходить по краю пропасти. Подобной жизненной энергии не получить иным способом, и часть меня — глупая, сумасшедшая, но довольно-таки влиятельная часть — истосковалась по ней.
Такая вот дикость пробудилась во мне, заставив улыбнуться под стать Сьюзен.
Я взял ее за руку, и мы выбросились из машины. На лету я успел еще услышать свой безумный, счастливый смех.

Глава 24

Вываливаясь в дверь, Сьюзен крепко прижала меня к себе. Странное дело, я вовсе не возражал. Одной рукой она прикрывала мой затылок, основание черепа. Когда мы ударились о землю, Сьюзен находилась внизу. Мы сделали кульбит, подскочили в воздух и снова шмякнулись на землю. Столкновения были вполне ощутимыми, но сам я соприкоснулся с землей только раз — все остальные толчки передавались мне через тело Сьюзен.
Мы остановились на узеньком газончике в двух домах от моего, напротив недорогих жилых домов. Несколько секунд спустя мимо с ревом пронеслись машины наших преследователей. Я не поднимал головы, пока они не скрылись за поворотом, потом посмотрел на Сьюзен.
Я лежал сверху. Сьюзен задыхалась, но не сильно. Одну ногу она чуть согнула в колене, зажав ею мое бедро. Темные глаза ее блеснули, и она сделала бедрами едва заметное движение, которое заставило меня вспомнить кое-какие вечера — а также утра, дни и прочие времена суток.
Мне хотелось поцеловать ее. Жуть как хотелось. Но я сдержался.
— Ты как, в порядке? — спросил я.
— Ты-то сам никогда не жалуешься, — отозвалась она чуть сдавленным голосом. — Да нет, ничего серьезного. А ты? Ничего не повредил?
— Только эго, — вздохнул я. — Твоя сверхсила и все такое смущают меня.
Я встал, протянул ей руку и помог подняться.
— Как после этого верить в свою мужественность? — посетовал я.
— Ты ведь большой мальчик. Придумаешь что-нибудь.
Я огляделся по сторонам и кивнул:
— Давай-ка для начала уберемся с улицы.
— А что, убегать и прятаться — это мужественно?
Разговаривая, мы двинулись в сторону моего дома.
— Меня вполне устраивает, что мы при этом остаемся живыми.
— Практично, — кивнула она. — Но не уверена, что мужественно.
— Заткнись.
— Сам начал, — ухмыльнулась Сьюзен.
Мы прошли не больше десятка шагов, когда я почувствовал надвигающееся заклятие. Все началось с легкой дрожи в затылке и холодка по спине, и сразу же глаза мои рефлекторно зашарили по крыше дома, мимо которого мы проходили. И тут я увидел, как два кирпича вывалились из кладки дымовой трубы и катятся вниз. Я схватил Сьюзен за воротник и дернул в сторону. Кирпичи разлетелись в мелкую крошку в футе от ее ног. Сьюзен напряглась и подняла взгляд:
— Что это было?
— Энтропийное проклятие, — буркнул я.
— Что-что?
Я огляделся, пытаясь определить, откуда придет следующая угроза.
— Заклятие, навлекающее всякого рода несчастья. Очень, очень неприятные несчастья. Одно из излюбленных магических средств для избавления от того, кто тебя раздражает.
— Кто это делает?
— Хочешь знать мое мнение? Парень-змея. Он, похоже, не лишен способностей, и у него наверняка осталось некоторое количество моей крови, чтобы прицелиться как следует. — Я ощутил новую волну энергии, накатывающую справа, и мой взгляд метнулся к линии электропередачи, что тянулась вдоль дороги. — Ох черт. Бежим!
Мы рванули с места в карьер. На бегу я услышал хлопок лопнувшего провода и треск электрических разрядов. Длинный хвост провода раскрутился в воздухе и, волоча за собой шлейф голубых и белых искр, полетел прямо на нас. Он упал на землю где-то у нас за спиной.
Моя одежда еще не до конца просохла после гостевых удобств Никодимусовых покоев. Если бы еще и дождь шел, мне бы гарантированно настал конец. Впрочем, и без дождя ноги свело пульсирующей судорогой. Я чуть не упал, но смог сделать по инерции несколько шагов прочь от чертова провода, а там и напряжение ослабло.
Проклятие сразу же сработало еще раз. Налетел порыв ветра, и, прежде чем я успел среагировать, Сьюзен с силой толкнула меня плечом в сторону. Я полетел на землю и, падая, услышал громкий треск. Здоровенный сук толщиной с мое бедро грянулся о землю между нами. Я поднял взгляд и увидел на дереве, что росло у моего дома, белеющий излом древесины.
Сьюзен рывком подняла меня на ноги, и мы бегом одолели последнюю сотню ярдов до моей двери. Уже отпирая ее, я ощутил новое нарастание энергии — на порядок сильнее предыдущих. Щелкнул замок, в предрассветных сумерках громыхнул гром, и мы ввалились в комнату.
Проклятие все наращивало мощь, пытаясь дотянуться до меня. Чертовски сильное оно было, это заклятие, и я даже начал сомневаться, удержат ли его мой порог и мои обычные обереги.
Я захлопнул за собой дверь и запер ее. Комната погрузилась в темноту, и я на ощупь сунул руку в висевшую около двери корзину. Нащупав комок воска размером с кулак, я вытащил его из корзины и с размаху швырнул в дверь — точнее, в щель между дверным полотном и косяком. Потом нащупал торчавший из воска конец фитиля, сосредоточился на нем и собрал всю свою волю.
— Flickum bicus, — прошептал я, высвобождая магию, и фитиль полыхнул ослепительно-белым огнем.
Одновременно по всей комнате вспыхнули две дюжины белых и желтоватых свечей. Сразу же я ощутил, как магический заряд, который я старательно готовил несколько месяцев назад, вырос вокруг моего жилища невидимым барьером. Проклятие с размаху ударило в него, но он устоял. Зловещая энергия разбилась вдребезги о крепостной вал моей защиты.
— На-кась выкуси, змея поганая! — буркнул я, переводя дух. — Фитиль в твою чешуйчатую задницу…
— Настоящие киногерои метафорами не злоупотребляют, — заметила Сьюзен, задыхаясь.
— Нет таких киногероев, которые могут сравниться с Гарри Дрезденом, — ухмыльнулся я.
— Ты разобрался с ним?
— Захлопнул дверь прямо перед носом у его проклятия, — ответил я. — Некоторое время нам ничего не грозит.
Сьюзен огляделась по сторонам. Ее лицо смягчилось и сделалось чуть печальным. Мы с ней часто ужинали здесь при свечах. И еще много чего делали… Пока она стояла, погруженная в свои мысли, я любовался ее чертами. Татуировки изменили ее лицо, решил я. Изменили пропорции, линии. Зато сообщили ему некоторую экзотическую отрешенность, нездешнюю красоту.
— Пить хочешь? — спросил я.
Она посмотрела на меня чуть укоризненно, и я поднял руки:
— Прости. Ляпнул, не подумав.
Она кивнула, чуть отвернувшись:
— Да нет. Это ты извини.
— Колы?
— Угу.
Я дохромал до холодильника. Лед пора менять, отстраненно подумал я, доставая пару банок кока-колы. Сил заморозить его с помощью заклинания у меня не осталось совсем. Я открыл обе банки и протянул одну Сьюзен. Она сделала большой глоток, и я последовал ее примеру.
— Ты хромаешь, — заметила она.
Я опустил взгляд:
— Ботинок потерял. Потому и хромаю.
— Ты поранился, — сказала она, пристально глядя на мою ногу. — У тебя кровь идет.
— Да ерунда. Сейчас смою — и не будет ничего.
Взгляд Сьюзен застыл, но глаза ее сделались чуть темнее.
А голос — тише.
— Тебе помочь? — спросила она.
Я повернулся — осторожно, чтобы она по возможности не видела моей окровавленной ноги. Она поежилась и сделала явное усилие, чтобы отвести взгляд. Узоры на ее лице сделались светлее — не бледнея, но меняя цвет.
— Мне жаль, Гарри. Извини, мне лучше идти.
— Ты не можешь, — сказал я.
Ее голос оставался очень тихим и бесцветным:
— Ты не понимаешь. Я все тебе объясню через некоторое время. Обещаю. Но сейчас я должна уйти.
Я кашлянул:
— Гм… Боюсь, это невозможно. Нет, я серьезно. Тебе отсюда не выйти.
— Что?
— Барьер, который я поставил, действует в обе стороны, и выключить его нельзя. Нам не выйти отсюда, пока он не исчезнет.
Сьюзен зябко скрестила руки на груди, посмотрела на меня и сразу же перевела взгляд на свою банку с колой.
— Вот дерьмо, — сказала она. — Долго?
Я покачал головой:
— Я сооружал их в расчете на восемь часов. Правда, солнечный свет чуть ослабит действие. Скажем, часа четыре… максимум пять.
— Пять часов, — чуть слышно произнесла она. — О боже!
— Что-то не так?
Она устало покачала головой:
— Я… я использовала энергию… Чтобы стать быстрее. Сильнее. Когда я спокойна, ничего страшного не происходит. Но я… я неспокойна. Это нарастает во мне. Как вода у плотины. Это хочет прорваться, высвободиться.
Я облизнул пересохшие губы. Если Сьюзен утратит контроль над собой, бежать мне некуда.
— Я могу тебе чем-нибудь помочь?
Она снова покачала головой, так и не глядя на меня:
— Не знаю. Попробуй помочь мне успокоиться. Расслабиться. — Что-то холодное, голодное мелькнуло в ее глазах. — Вымой ногу. Я чувствую запах. Это… это мешает… отвлекает…
— Попробуй камин растопить, — посоветовал я и ретировался в спальню, закрыв за собой дверь.
Оттуда я прошел в ванную и тоже закрыл за собой дверь. Аптечка первой помощи стояла на своем обычном месте. Я проглотил пару таблеток тайленола, стащил с себя остатки взятого напрокат костюма и промыл ссадину на ноге. Неглубокую, но длинную, дюйма четыре, и кровь из нее сочилась вовсю. Я промыл ее дезинфицирующим мылом и холодной водой, потом смазал бактерицидным гелем, а поверх налепил несколько слоев лейкопластыря. Боли от нее я не чувствовал совсем. Точнее, не чувствовал на фоне всех прочих болячек, о которых мне исправно докладывало мое тело.
Дрожа от холода, я натянул на себя тренировочные штаны, футболку и теплый фланелевый халат. Потом огляделся в поисках пары других предметов, которые хранил на черный день. Я сунул в карман один из флакончиков с эликсиром от вампирской слюны. Мне здорово недоставало браслета-оберега.
Я открыл дверь в гостиную. Сьюзен стояла прямо перед ней, в каких-то шести дюймах от меня. Глаза ее сделались совершенно черными, лишенными белков. Узоры на коже отсвечивали багровым.
— Я все еще чувствую запах твоей крови, — прошептала она. — Мне кажется, ты должен придумать способ удержать меня на расстоянии, Гарри. И сделать это сейчас же.

Глава 25

На магию я мог особенно не рассчитывать — по крайней мере, до тех пор, пока мне не представится шанс отдохнуть и оправиться от того, что сделал со мной Никодимус. Может, меня и хватило бы на заклинание, способное удержать нормального человека… но никак не голодного вампира. А именно в такого превратилась сейчас Сьюзен. Она черпала силы не только в физическом мире, а этого никогда не случается без изрядной доли магической энергии, даже если это всего лишь жажда драки. Заклятие чувака-змеи было одним из самых сильных, с какими мне пришлось встречаться, а ведь оно всего лишь замедлило Сьюзен, но не остановило.
Напади она на меня сейчас — в таком-то состоянии, — и я не смогу ее остановить.
Впрочем, последние два года приучили меня к одному: будь готов. И у меня имелось кое-что, способное, как я знал, сдержать ее. Способное — если бы только мне удалось миновать ее и добраться до шкафа, в котором я это хранил.
— Сьюзен… — произнес я как мог спокойнее. — Сьюзен, мне нужно, чтобы ты оставалась со мной. Говорила со мной.
— Не хочу говорить, — сказала она. Веки ее опустились, и она медленно втянула воздух. — Не хочу, чтобы пахло так сладко. Твоей кровью. Твоим страхом. Но пахнет.
— Братство… — произнес я, стараясь обуздать эмоции. Ради нее же самой я не мог позволить себе бояться. Я даже придвинулся к ней чуть ближе. — Давай присядем. Ты можешь рассказать мне о Братстве.
Секунду-другую мне казалось, что она не поддастся на уговоры, но она кивнула.
— Братство, — повторила она. — Братство святого Жиля.
— Святого Жиля? — переспросил я. — Покровителя прокаженных?
— И других изгоев. Вроде меня. Они все как я.
— Ты хочешь сказать, заражены?
— Заражены. Наполовину обращены. Наполовину люди. Наполовину мертвецы. Их можно по-разному назвать.
— Так-так, — сказал я. — И что у них за цель?
— Братство пытается помочь людям, пострадавшим от Красной Коллегии. Работает против Красных. Выявляет их везде, где возможно.
— Исцеляет?
— Исцеления нет.
Я положил руку ей на запястье и отвел к дивану. Она шла, как сомнамбула, осторожно переставляя ноги.
— Так что это за татуировки такие? Членская карточка?
— Заговор, — ответила она. — Заклятие, наложенное на мою кожу. Оно помогает мне удерживать тьму, не выпускать наружу. Предупреждает, когда она нарастает.
— Как это — предупреждает?
Она покосилась на свою покрытую узорами руку, потом показала ее мне. Татуировки на ней — и на лице тоже — медленно становились ярче, окрашиваясь в алый цвет.
— Предупреждает о том, что я могу утратить контроль над собой. Красный, красный, красный. Опасно, опасно, опасно.
Ну да, в ту, первую ночь, когда она вернулась, она долго не входила, а войдя, отворачивала лицо. Прятала татуировки.
— Ладно, — спокойно произнес я. — Сядь.
Она села на край дивана и заглянула мне в глаза.
— Гарри, — прошептала она, — больно. Больно противиться этому. Я устала сдерживаться. Не знаю, сколько еще смогу.
Я опустился на колени, чтобы наши глаза находились на одном уровне:
— Ты мне веришь?
— Всем сердцем. Всей жизнью.
— Закрой глаза, — сказал я.
Она послушалась.
Я встал и медленно подошел к кухонному шкафу. Я шел как можно медленнее. Нельзя отходить быстро от того, кто смотрит на тебя как на пищу. Быстрое бегство провоцирует. Что бы там ни сидело у нее внутри, оно росло — я видел это, чувствовал, слышал в ее голосе.
Мне грозила опасность. Да плевать — опасность грозила ей.
В выдвижной полке кухонного шкафа я обычно храню пистолет. Однако в последнее время, кроме него, там лежал моток серебристо-белого шнура. Я взял моток и вернулся к дивану.
— Сьюзен, — сказал я, — дай мне свои руки.
Она открыла глаза и посмотрела на мягкую веревку:
— Это меня не удержит.
— Я сделал ее на случай, если ко мне заглянет огр, которого я здорово разозлил. Дай мне руки.
Мгновение она молчала. Потом стряхнула с плеч куртку и протянула руки ладонями вниз.
Я набросил шнур на ее запястья и, не заматывая, шепнул:
— Manacus.
Шесть месяцев прошло с тех пор, как я накладывал заклятие на этот шнур, но я сделал это как надо. Совсем легкое усилие воли — и шнур пришел в движение. Свободные концы его, блеснув серебряными нитями, взметнулись в воздух и мгновенно связали ее запястья аккуратными, не слишком тугими, но прочными узлами.
Сьюзен отреагировала мгновенно. Тело ее напряглось, как пружина, в попытке разорвать путы. Я терпеливо ждал. Добрых полминуты прошло, пока она, задрожав, не стихла. Голова ее склонилась вперед, волосы упали на лицо. Я шагнул к ней, и она вскочила, широко расставив ноги, и, вскинув руки, снова попыталась высвободиться.
Я облизнул пересохшие губы. Я сомневался, что она сможет разорвать путы… впрочем, я часто в прошлом недооценивал людей. Лицо ее, неестественно черные глаза пугали меня. Она снова напрягла связанные руки; от этого движения ее футболка задралась, открыв взгляду гладкий смуглый живот, по которому змеились алые завитки татуировки. На ребрах темнели свежие синяки; кое-где кожа была ободрана до крови. Черт, этот прыжок из Мартиновой машины не прошел для нее бесследно…
С минуту она боролась с веревкой, потом со свистом выдохнула и без сил опустилась обратно на диван. Лицо ее так и оставалось закрыто спутанной массой волос. Я скорее ощущал на себе ее взгляд, нежели видел его. Но это были уже не глаза Сьюзен. Татуировки на ее коже алели, как кровь. Я попятился — снова осторожно, медленно — и направился в ванную за аптечкой.
Когда я вышел, она бросилась на меня — беззвучно, стремительно. Я ожидал этого.
— Forzare! — выкрикнул я.
Серебряный шнур вспыхнул голубоватым свечением и метнулся к потолку, рванув вверх ее запястья и оторвав от пола. Она задергалась, раскачиваясь на шнуре, пытаясь стряхнуть его с рук или разорвать. Я не вмешивался, и в конце концов она успокоилась и застыла с поднятыми над головой руками, едва касаясь пола пальцами ног.
Она негромко всхлипнула.
— Прости, Гарри, — шепнула она. — Я хотела… хотела сдержаться, но не получилось.
— Ничего. Сейчас, сейчас. — Я подошел поближе, чтобы осмотреть ее ссадины, и поморщился. — Господи. Ну ты и ободралась.
— Мне очень жаль. Прости.
Голос ее причинял мне боль — наверное, нам обоим.
— Ш-ш-ш, — успокоил я ее. — Давай обработаю.
Она затихла, хотя я ощущал рвущийся из нее наружу голод. Я принес тазик с водой, мягкое полотенце и принялся в меру способностей промывать ее ссадины. Время от времени она вздрагивала. Один раз сдавленно застонала. Синяки и царапины сплошь покрывали ее спину вплоть до шеи, где был сорван целый лоскут кожи. Я положил руку ей на затылок и осторожно подтолкнул вперед. Она опустила голову, давая мне обработать ранку.
Пока я этим занимался, напряжение не то чтобы спало, но изменилось. Я вдыхал запах ее волос, ее кожи — от них пахло корицей и горячим свечным воском. Внезапно мое усиленное внимание сфокусировалось на изгибах ее спины, ее бедер. Она чуть подалась назад, касаясь меня своим телом; исходивший от него жар возбуждал меня. Ее дыхание тоже сделалось другим: участилось, стало резче, тяжелее. Она слегка повернула голову, чтобы видеть меня краем глаза. Глаза ее горели, язык то и дело облизывал губы.
— Хочу тебя, — прошептала она.
Я поперхнулся:
— Сьюзен… я не уверен, что…
— А ты не думай, — шепнула она, прижимаясь ко мне бедрами. Это возбудило меня с такой силой, что аж больно стало. — Ни о чем не думай. Просто возьми меня.
Умом я понимал, что это не лучшая идея. И все же положил руки ей на талию, чуть сжав пальцами ее горячую кожу. Касаться ее было наслаждением — первобытным, собственническим наслаждением. Я медленными круговыми движениями провел ладонью и пальцами вдоль ее бедра, по животу. Она по-кошачьи выгнула спину, зажмурившись от наслаждения.
— Да, — шептала она. — Да, да…
Я разжал другую руку, выронив полотенце на пол, и коснулся ее волос, зарывшись в них пальцами. Ее мягкие густые пряди послушно скользили между моими пальцами. Я ощутил, как в ней снова возросло напряжение, а затем она резко повернула голову, оскалив зубы, и потянулась к моей руке. Мне бы, наверное, стоило отдернуть руку. Вместо этого я крепче сжал ее волосы и потянул, силой заставив отвернуться.
Я ожидал вспышки злости, но она лишь прижалась ко мне с большей страстью, с большим желанием. Томная улыбка заиграла на ее губах и тут же исчезла, когда она негромко ахнула: моя рука скользнула вверх, под футболку, осторожно коснувшись ее груди. Она ахнула еще раз, и с этим звуком все мои страхи, усталость, боль разом куда-то исчезли, сгорев без остатка в огне плотского желания. Ощущать ее в своих руках, целиком окунуться в аромат ее тела — я столько холодных, бессонных ночей бредил этим…
Конечно, это была не лучшая мысль. Единственная мысль.
Я скользил по ее телу руками, дразня, лаская ее грудь, наслаждаясь тем, как твердеют под моими пальцами ее соски. Она снова попыталась повернуть ко мне лицо, но я рывком притянул ее ко мне спиной, прижавшись губами к ее шее — так, что она не могла двинуть головой. Это возбудило ее еще сильнее.
— Хочу, — задыхаясь, прошептала она. — Хочу тебя. Не останавливайся.
Я не был уверен, что у меня получится. Моим губам недоставало ее тела. Я рывком задрал ее футболку до самых плеч и долгую восхитительную минуту вел языком вдоль ее позвоночника, наслаждаясь мягкостью кожи, осторожно пробуя ее зубами. Какая-то часть меня напоминала о необходимости вести себя мягко, нежно. Другая посылала ее ко всем чертям. Щупай. Пробуй. Дразни…
Мои зубы оставляли там и здесь на ее коже легкие отметины, и мне даже подумалось, что в сочетании с алыми завитками татуировки, обвивающими ее тело по спирали, они выглядят особенно занятно. Темная кожа ее штанов мешала моим губам, моим зубам, и я с раздраженным рычанием выпрямился, чтобы убрать эту помеху к чертовой матери.
Для тех, кто не знает: стягивать кожаные штаны в обтяжку непросто. Тем более если делать это в состоянии, близком к исступлению. Впрочем, я не обращал внимания на подобную ерунду. Она охнула, когда я начал стягивать их, и принялась всячески извиваться и дергать ногами, помогая мне. В основном она добилась того, что от ее прикосновений я обезумел еще сильнее. К ее прерывистым вздохам добавилось негромкое постанывание.
В конце концов я спустил-таки эти чертовы штаны ей до колен. Под ними ничего не оказалось. Я вздрогнул и некоторое время ласкал ее руками, ртом, целуя и покусывая кожу там, где ее не покрывали царапины, заставляя ее двигаться еще настойчивее, стонать еще громче. Запах ее сводил меня с ума.
— Ну, — хрипло шепнула она. — Ну же…
Но я не спешил. Не знаю, как долго я стоял так, целуя, лаская, провоцируя. Я осознавал лишь одно — то, чего я ждал, жаждал так долго, наконец вернулось. И не было больше ни на земле, ни в небесах, ни в аду ничего, что было бы для меня важнее этого.
Она оглянулась на меня через плечо; черные глаза горели голодным огнем. Она снова попыталась дотянуться зубами до моей руки, и мне пришлось еще раз отодвинуть ее голову за волосы, сжав их в кулаке, в то время как другая рука срывала прочь оставшуюся одежду. Она издавала полные страсти мяукающие звуки, и тут я наконец прижал ее бедра к своим и, окрепнув как огонь, ворвался в нее.
Она широко-широко открыла глаза и вскрикнула, отзываясь на мои движения своими — в унисон. Где-то в глубине сознания у меня мелькнула мысль, не притормозить ли немного. Я не стал. Никто из нас двоих не хотел этого. Я взял ее вот так, жадно припадая губами к ее уху, ее шее, удерживая одной рукой за волосы, а она стояла с высоко поднятыми руками, жадно прижимаясь ко мне.
Господи, как же прекрасна она была!
Она вскрикнула и задрожала всем телом, так что мне пришлось изрядно постараться, чтобы оттянуть неизбежное и не взорваться прямо сразу же. Сьюзен тоже притихла на пару минут, пока я руками, губами, бедрами не довел ее снова до стона, а потом и до крика, и тут уже я не мог остановить больше ни ее, ни себя.
Теперь уже кричали мы оба. Напряжение мышц, тел, голода достигло предела. Наслаждение огненной волной захлестнуло нас обоих и сожгло все мои мысли в пепел.
Время текло мимо, не касаясь нас.
Когда я немного опомнился, оказалось, что я лежу на полу. Сьюзен лежала подо мной на животе, вытянув над головой все еще связанные руки. Времени, похоже, прошло не слишком много: мы оба еще слегка задыхались. Я пошевелился и обнаружил, что все еще нахожусь в ней. Я не помнил, чтобы произносил заклинание, позволявшее ее путам отсоединиться от потолка, впрочем никто, кроме меня, этого сделать не мог. Я повернул голову и очень осторожно и нежно коснулся губами ее плеча, потом щеки.
Она моргнула и открыла глаза — снова обычные человеческие глаза… хотя зрачки выглядели чуть расширенными, но и это быстро прошло. Она улыбнулась и издала негромкий звук — что-то среднее между стоном и довольным мурлыканьем. Мгновение я смотрел на нее, потом до меня дошло: узоры на ее лице потемнели и начали бледнеть. За какие-нибудь полминуты они на моих глазах полностью исчезли.
— Я люблю тебя, — прошептала она.
— Я люблю тебя.
— Я так хотела этого.
— Я тоже, — кивнул я.
— Как опасно… Гарри, ты ведь рисковал. Я ведь могла…
Я нагнулся и поцеловал ее в уголок губ:
— Могла, но не сделала. Все хорошо.
Она поежилась, но кивнула в ответ:
— Я так устала.
Мне тоже изрядно хотелось уснуть, но вместо этого я встал. Сьюзен издала негромкий звук; я даже не понял, чего в нем было больше — удовольствия или протеста. Я поднял ее с пола и положил на диван. Потом дотронулся до веревки, приказав узлам распуститься, и веревка, соскользнув с ее запястий, аккуратными кольцами улеглась у моих ног. Я укрыл Сьюзен одеялом.
— Спи, — шепнул я. — Отдохни немного.
— Тебе тоже…
— Я тоже лягу. Честное слово. Но… не уверен, что мне стоит спать рядом с тобой.
Сьюзен устало кивнула:
— Ты прав. Извини.
— Ничего.
— Надо Мартину позвонить.
— Телефон не прозвонится, — сказал я. — Пока барьер не перестанет действовать.
Мне показалось, что голос ее звучал не слишком огорченно:
— О, значит, придется подождать.
— Угу, — сказал я, гладя ее волосы. — Сьюзен…
Она сжала мои пальцы и закрыла глаза:
— Все хорошо. Я говорила тебе, что никогда не смогу совладать со своим голодом. Это… это было облегчением. Сняло часть давления. Я хотела этого. Это было мне нужно.
— Я тебе не сделал больно?
Она снова мурлыкнула, не открывая глаз:
— Может, чуть-чуть. Да нет, все хорошо.
Я чуть поежился:
— Ты в порядке?
Она медленно кивнула:
— Насколько возможно. Ты отдохни, Гарри.
— Угу, — кивнул я.
Еще раз погладив ее волосы, я побрел к себе в спальню. Дверь за собой закрывать не стал. Я переложил подушку в изножье своей кровати, чтобы, когда лягу, видеть диван. Я смотрел на ее освещенное свечой лицо, пока веки мои не сомкнулись.
Как она была прекрасна!
Жаль, что она не могла спать рядом со мной.

Глава 26

Когда через какое-то время я разлепил веки, Сьюзен стояла в гостиной. Она чуть пригнулась, зажмурившись и держа руки перед собой так, словно готовилась бросить в корзину невидимый баскетбольный мяч. Потом она пошевелилась, делая руками и ногами плавные вращательные движения. Тайцзи. Медитативная разновидность гимнастики, ведущая родословную от боевых единоборств. Многие из тех, кто занимается тайцзи, даже не догадываются, что выполняемые ими замедленные, похожие на танец движения являются отображением костедробительных ударов или удушающих захватов.
Сьюзен — так мне, во всяком случае, показалось — об этом не догадывалась, а знала наверняка. На ней были ее футболка и мои беговые шорты. Она двигалась с грациозной точностью прирожденного таланта, отшлифованного тренировками.
Она повернулась ко мне лицом, сосредоточенно-нахмуренным, но мирным. С минуту я смотрел на нее, пытаясь сосчитать при этом все свои проснувшиеся болячки.
Она вдруг улыбнулась, не открывая глаз:
— Не пускай слюни, Гарри.
— Мой дом — чего хочу, то и пускаю.
— Что это за веревка у тебя такая? — спросила она, не прекращая зарядки. — Я ведь стальные наручники и то рвала. Волшебная?
Так, болтовня. Я-то надеялся на разговор другого рода. А может, боялся его. В общем, ни к чему не обязывающий разговор о работе по-своему устраивал и меня. Во всяком случае, так безопаснее.
— Это фэйри изготовили. В нее впряден волос из гривы единорога.
— Правда?
Я пожал плечами:
— Так Хват говорит. И мне кажется, кому-кому, а ему виднее.
— Может, стоит иметь ее при себе на случай, если снова динарианцы появятся; тебе не кажется?
— Да нет, если только они не придут сюда, — вздохнул я. — Она настроена на это место. Вынеси ее за дверь — и она не будет работать.
— Почему?
— Потому что я не настолько силен в ремесле, — объяснил я. — Изготовить что-либо, работающее дома, несложно. Совсем другое дело — складывать заклинание где-нибудь посреди дороги.
Я выбрался из постели. Часы показывали без нескольких минут десять. Я принял душ, оделся, провел расческой по волосам и решил, что чуть небрежный, небритый вид мне идет.
Когда я вернулся в гостиную, Сьюзен уже натянула свои кожаные штаны, а из всех свечей продолжали гореть только пять. Защитный барьер быстро слабел.
— Что случилось после того, как Мартин увез вас от гостиницы?
Сьюзен опустилась в кресло.
— Я пыталась заставить его остановиться. Он отказался. Мы поссорились из-за этого, и он наставил на меня пистолет.
Я поперхнулся:
— Он… что?
— Ну, честно говоря, я вела себя не слишком разумно.
— Адские погремушки…
— Мартин не хотел, но я все-таки уговорила его поехать к Майклу. Я решила, что если кто-нибудь и сможет вытащить тебя из этой бодяги с динарианцами, так только он.
— Что ж, на мой взгляд, не лишено логики, — согласился я, прикидывая, что мне выбрать: кофе или колу.
Победила кола — ее кипятить не надо. Сьюзен кивнула прежде, чем я успел задать вопрос, и я принес банку и ей.
— А что с Анной Вальмон? — поинтересовался я.
— Она находилась в шоке. Черити уложила ее в постель.
— В полицию звонили?
Сьюзен покачала головой:
— Я подумала, может, она знает что-нибудь такое, что могло бы помочь. Вряд ли мы смогли бы узнать что-нибудь, если бы она сидела взаперти.
— А что сказал обо всем этом Майкл?
— Его там не было, — сказала Сьюзен. — Там был Широ. Черити сказала, что Майкл и еще кто-то по имени Саня пока не вернулись из Сент-Луиса и даже не звонили.
Я нахмурился и протянул ей вторую банку.
— Что-то не очень на него похоже.
— Я знаю. Они здорово тревожились. — Она тоже нахмурилась. — Ну, Черити, во всяком случае. Я вообще не знаю, умеет ли Широ тревожиться. Знаешь, такое впечатление, будто он всего этого ожидал. Он так и сидел в этой своей самурайской одежде, и дверь он открыл прежде, чем я успела постучать.
— Майкл тоже проделывал такое при мне пару раз. Побочный эффект работы, возможно.
Сьюзен покачала головой:
— Неисповедимы пути Господни?
Я пожал плечами:
— Может, и так. Широ сказал что-нибудь?
— Он только говорил Мартину, куда поворачивать и где остановить машину. Потом сказал мне, чтобы я подождала минуты две, прежде чем спускаться, и чтобы я была готова отвести тебя в машину. Он… он чуть улыбался — всю дорогу улыбался. На любом другом лице это казалось бы зловещим. Но у него вид был такой… уверенный. А может, он просто здорово умел прятать эмоции.
Я покрутил банку в пальцах.
— Умеет. Здорово умеет прятать эмоции.
Сьюзен выгнула бровь:
— Не понимаю.
— Я не думаю, что он мертв. Нет еще. Он… он согласился отдать себя динарианцам в обмен на мое освобождение. Старший динарианец, назвавшийся Никодимусом, заставил его пообещать, что он не будет сопротивляться или пытаться бежать в течение двадцати четырех часов.
— Не нравится мне это.
Я поежился:
— Угу. Кажется, они старые враги. Когда Широ предложил им себя, Никодимус выглядел как ребенок рождественским утром.
Сьюзен сделала глоток из банки.
— Они очень опасные, эти люди?
Мне вспомнился Никодимус и его нож. Вспомнилась моя полнейшая беспомощность, когда он запрокинул мне голову, чтобы сподручнее было перерезать горло. Вспомнились нашинкованные трупы.
— Достаточно.
С минуту Сьюзен молча смотрела на меня. Я сидел, уставившись на банку колы у меня в руках.
— Гарри, — сказала она наконец, — ты все-таки откроешь свою банку или только посмотришь на нее?
Я тряхнул головой и дернул за кольцо. Запястья мои изрядно опухли и саднили: Никодимус явно предпочитал обычные веревки выполненным по спецзаказу из гривы единорога.
— Извини. Просто есть о чем подумать.
— Ну… да, — кивнула она чуть мягче. — Что будем делать дальше?
Я покосился на свечи. Горящих осталось только три.
— Барьера хватит еще минут на двадцать. Вызовем такси, заберем «жучок» от «Макэнелли» и поедем к Майклу.
— Что, если динарианцы ждут нас на улице?
Я вынул из корзины у двери свой жезл и повертел в пальцах:
— Им придется искать другое такси.
— А потом?
Я взял посох и прислонил его к стене у двери.
— Расскажем Майклу и Сане, что случилось.
— Если только они вернулись.
— М-да. — Я выдвинул полку из кухонного шкафа и достал оттуда револьвер и кобуру. — А потом я попрошу милых динарианцев отпустить Широ.
Сьюзен кивнула:
— Так и попросим?
Я повертел барабан револьвера, заряжая его.
— Я их очень убедительно попрошу. И скажу «пожалуйста», — буркнул я, убирая револьвер в кобуру.
Глаза Сьюзен возбужденно вспыхнули.
— Считай, что я в игре. — Она посмотрела, как я застегиваю кобуру под мышкой. — Гарри… мне не хотелось бы мешать твоему праведному гневу, но есть пара вопросов, которые не дают мне покоя.
— Зачем динарианцам так нужна плащаница и что они собираются с ней делать, — кивнул я.
— Угу.
Я достал из шкафа в спальне старую куртку с капюшоном и сунул руки в рукава. Ощущение было какое-то неправильное. Несколько последних лет я не носил ничего, кроме старого брезентового плаща или другого, кожаного, который подарила мне Сьюзен. Я проверил свечи — теперь погасли уже все. Я приложил ладонь к стене, проверяя обереги. Слабое эхо еще ощущалось, но ничего серьезного, так что я вернулся в гостиную и вызвал по телефону такси.
— Пожалуй, пора. Мне кажется, у меня есть представление о том, что они делают, но я еще не совсем уверен.
Она механически поправила мне воротник:
— Какой-то ты неопрятный. Ты что, манией величия заразился от этого Никодимуса?
— Должно быть, он читал записи Властелина Зла.
— Тебя послушать, он из тех, кто привык доводить дело до конца.
Еще бы не привык…
— Но пару деталей он все-таки упустил. Мне кажется, мы еще можем его опередить.
Она покачала головой:
— Гарри… Когда я спускалась туда следом за Широ, я мало чего видела. Но слышала их голоса. Знаешь… — На мгновение она зажмурилась, словно борясь с тошнотой. — Это трудно объяснить. Но голоса давали некоторое представление. Голос Широ напоминал… Ну, не знаю. Трубу. Ясный, сильный. А другой… другой — совсем испорченный. Насквозь прогнивший.
Я так и не понял, что заставило Сьюзен говорить это. Может, сказывались последствия того, что сделали с ней вампиры. А может, она научилась этому в перерывах между занятиями тайцзи. Или так проявлялась интуиция. Но я понял, что она имела в виду. Ощущалось что-то такое в Никодимусе — тихое, неподвижное, угрожающее, нечто мерзкое и злобное сверх всякой человеческой меры. И это что-то пугало меня до холодного пота.
— Ну да, понимаю. Никодимус — не просто заблудший идеалист какой-нибудь и даже не просто жадный до денег ублюдок. Он совсем другой.
Сьюзен кивнула:
— Порочный.
— И игру ведет жесткую. — Я даже не понял, обращался я больше к Сьюзен или к себе самому. — Ну что, готова?
Она надела куртку. Я пошел к двери, и она шагнула следом.
— Одно было неудачно в твоем длинном плаще, — заметила Сьюзен. — Я никогда не видела твоей задницы.
— А я и не замечал.
— Ну, если бы ты обращал внимание на собственную задницу, Гарри, я бы всерьез о тебе беспокоилась.
Я улыбнулся ей через плечо. Она улыбнулась в ответ.
Это продлилось совсем недолго. Обе наши улыбки померкли.
— Сьюзен… — начал я.
Она приложила пальцы к моим губам:
— Не надо.
— Черт, Сьюзен. Ночью…
— Ничего не произошло, — сказала она. Голос ее звучал устало, но глаза твердо смотрели мне в лицо. — Это ничего…
— …ничего не меняет, — договорил я, сам удивившись тому, как горько это прозвучало.
Она отняла руку и принялась застегивать свою черную кожаную куртку.
— Ладно, — вздохнул я.
Кто просил меня заводить этот разговор? Продолжал бы безобидный треп…
Я отворил дверь и выглянул наружу:
— Такси уже ждет. Пошли, работать пора.

Глава 27

Я захватил посох, жезл, трость Широ и сделал себе зарубку на память купить сумку для гребаных клюшек для гольфа. На такси мы доехали до «Макэнелли». «Голубой жучок» благополучно ждал на стоянке — не угнанный и даже не обчищенный мародерами.
— Что у тебя с задним стеклом? — поинтересовалась Сьюзен.
— Один из мордоворотов Марконе выпустил в меня несколько пуль у студии Ларри Фаулера.
Губы Сьюзен дрогнули.
— Что? Ты снова выступал у Ларри Фаулера?
— Не хочу об этом говорить.
— Ладно. А крышка багажника?
— Мелкие дырки — из-за того же случая. Большая вмятина осталась от дендрозлыдня.
— Кого-кого?
— Растительного монстра.
— А… Почему ты сразу не назвал его «растительным монстром»?
— Профессиональная гордость не позволяет.
— Бедная машинка.
Я вынул из кармана ключи, но Сьюзен положила руку мне на локоть. Она обошла машину кругом и заглянула под днище.
— Нормально, — кивнула она наконец.
Тут до меня дошло.
— Спасибо, ноль-ноль-семь, но «фольксвагены» не взрывают. Слишком они для этого хорошенькие.
Сьюзен подошла к пассажирской дверце:
— Конфетти тоже красиво смотрится. Осторожнее, Гарри.
Я хмыкнул, задним ходом вывел «жучок» со стоянки и погнал его к Майклу.
Утро выдалось холодное, ясное. Зима еще не отпустила Великие озера из своих оков, а значит, вполне ощущалась и в Чикаго.
Сьюзен выбралась из машины и, хмурясь под темными очками, окинула взглядом палисадник:
— Как это ему удается заниматься своей непосредственной работой, биться с демонами и еще поддерживать дом и участок в таком порядке?
— Ну, наверное, смотрит передачи про дом и сад… — предположил я.
Она нахмурилась еще сильнее:
— Трава такая зеленая. Февраль ведь на дворе, а трава зеленая. Тебя это не удивляет?
— Неисповедимы пути Господни.
Она недовольно фыркнула и следом за мной пошла к входной двери.
Я постучал. Мгновение спустя из-за нее послышался голос отца Фортхилла:
— Кто там?
— Донни и Мэри, — откликнулся я. — Перец-с-Солью просили нас представлять их интересы.
Он отворил дверь, улыбаясь из-под очков с золотыми дужками. Все тот же низенький, коренастый, лысеющий Фортхилл выглядел в это утро напряженным, усталым. Морщины на его лице сделались глубже.
— Привет, Гарри.
— Добрый день, святой отец. Вы знакомы со Сьюзен?
Он задумчиво посмотрел на нее.
— Только понаслышке, — кивнул он. — Заходите, заходите.
Мы вошли в дом, и Фортхилл поставил в угол бейсбольную биту, которую, оказывается, все время держал в руках. Я удивленно поднял бровь, переглянулся со Сьюзен и поставил свой посох и трость Широ рядом с битой. Следом за Фортхиллом мы прошли на кухню.
— А где Черити? — спросил я.
— Поехала отвозить детей к матери, — объяснил Фортхилл. — Скоро вернется.
Я облегченно вздохнул:
— А Анна Вальмон?
— В гостевой. Спит.
— Мне надо позвонить Мартину, — сказала Сьюзен. — Извините.
Она вышла в соседнюю маленькую комнату.
— Кофе, пончики, — предложил отец Фортхилл.
Я сел за стол:
— Святой отец, вы еще никогда не были так близки к тому, чтобы обратить меня.
Он рассмеялся:
— Фантастический Фортхилл, спасающий душу за душой.
Он выставил на стол нектар богов в пластиковом стаканчике и пакетик с пончиками от «Данкин Донатс», взяв стаканчик и для себя.
— Я всегда восхищался вашим умением шутить перед лицом неприятностей, — признался он. — Дела-то неважнецкие.
— Я вроде как заметил, — пробормотал я с набитым ртом. — Так где Майкл?
— Они с Саней отправились в Сент-Луис проверить слухи о появлении там динарианцев. Их обоих арестовала местная полиция.
— Что? Арестовала? За что?
— Никаких обвинений, — ответил Фортхилл. — Их арестовали, продержали в участке двадцать четыре часа и освободили.
— Западня, — буркнул я. — Кто-то хотел убрать их с дороги.
Фортхилл кивнул:
— Похоже на то. Я говорил с ними по телефону часа два назад. Они едут обратно и скоро будут здесь.
— Как только они вернутся, нам нужно ехать освобождать Широ.
Фортхилл нахмурился и кивнул:
— Что с вами случилось прошлой ночью?
Я изложил ему сокращенную версию событий: все про аукцион и динарианцев. То, что произошло потом, я опустил — его это мало касалось, да и рассказывать-то я стеснялся. Не то чтобы я отличался особой религиозностью, но мой собеседник все-таки был священником.
Когда я закончил рассказ, Фортхилл снял очки и пристально посмотрел на меня. Глаза его имели цвет яиц малиновки, и взгляд их, как оказалось, мог пронизывать насквозь.
— Никодимус, — задумчиво повторил он. — Вы уверены, что он называл себя именно так?
— Угу.
— Точно?
— Угу. Мы с ним очень мило побеседовали.
Фортхилл сцепил пальцы и медленно вздохнул:
— Матерь Божия! Гарри, вы можете описать его как следует?
Я постарался припомнить все как можно подробнее. Старый священник внимательно слушал.
— Да, и еще у него была веревка на шее. Не корабельный канат, а тонкая, вроде бельевой. Сначала я даже принял ее за узкий галстук.
Пальцы Фортхилла потянулись к распятию на шее.
— Со скользящей петлей?
— Угу.
— Как он вам показался? — спросил он.
Я покосился на недоеденный пончик.
— Он напугал меня до чертиков… Он… гадкий, что ли. Неправильный.
— Слово, которое вы ищете, Гарри, — «дьявольский».
Я пожал плечами и, не споря, занялся пончиком.
— Никодимус — древний враг Рыцарей Креста, — негромко сказал Фортхилл. — Мы мало что о нем знаем. Раз в столетие или около того он ухитряется уничтожать наши архивы, так что нам неизвестно точно, кто он такой или сколько ему лет. Он запросто мог ходить по земле еще тогда, когда распяли нашего Спасителя.
— Да нет, на вид ему больше пяти сотен лет не дашь, — пробормотал я. — Как так вышло, что до сих пор ни один Рыцарь не попортил ему прическу?
— Пытались, — вздохнул Фортхилл.
— Он что, сумел улизнуть от всех?
Выражение лица и голос отца Фортхилла не изменились.
— Он их убил. Убил их всех. Больше сотни Рыцарей. Больше тысячи монахов, монахинь, священников. Три тысячи человек — мужчин, женщин, детей. И это только те, о которых нам доподлинно известно по документам, сохранившимся из уничтоженных архивов. Из всех Рыцарей, столкнувшихся с ним в бою, выжили только двое.
Меня настигла вспышка озарения.
— И Широ один из них. Вот почему Никодимус с такой готовностью согласился обменять меня на него.
Фортхилл кивнул и закрыл на секунду глаза:
— Похоже на то. Впрочем, динарианцы набираются сил, причиняя боль и страдания другим. Так они лучше используют возможности, дарованные им Падшими. И больше всего сил они набираются, причиняя боль тем, кто пытается им противостоять.
— Он пытает Широ, — выдохнул я.
Фортхилл коснулся моей руки:
— Мы должны хранить веру. — Голос его звучал тихо, успокаивающе. — Может, мы еще успеем помочь ему.
— Я полагал, весь смысл затеи с Рыцарями — восстанавливать справедливость, — сказал я. — Десница Господня и все такое. Почему тогда Никодимусу позволено мочить их направо и налево?
— Наверное, по той же причине, по которой люди продолжают убивать друг друга, — вздохнул Фортхилл. — Он умен. Осторожен. Опытен. Беззастенчив. Как и его покровитель, падший ангел.
— Тот самый… как там его? Вреднозадиэль?
Фортхилл почти улыбнулся:
— Андуриэль. Он был одним из помощников Люцифера — сразу после Падения. Андуриэль возглавляет тридцать Падших, унаследовавших монеты. Однако Никодимус не из тех, кого Андуриэль соблазном подчинил своей власти. Это партнерство. Никодимус действует с Падшими почти на равных, по собственной воле. И никто из священников, никто из рыцарских орденов, включая Рыцарей Креста, до сих пор не смогли даже оцарапать его.
— Веревка, — сказал я. — Она той же природы, что и плащаница, так ведь? Она обладает энергией?
Фортхилл кивнул:
— Нам тоже так кажется. Та самая веревка, которой воспользовался в Иерусалиме предатель.
— Много ли динарианцев работают с ним? Насколько я понимаю, они не очень-то ладят друг с другом.
— Благодарение Богу, тут вы правы. Согласно имеющейся у нас информации, Никодимус редко держит при себе больше пяти или шести динарианцев. Обычно он вообще ограничивается тремя.
— Парень-змея, девица-медуза и Урсиэль.
— Да.
— Сколько всего монет гуляет по свету?
— На сегодня известно только девять. Считая с Урсиэлевой — десять.
— Значит, Никодимус может теоретически набрать под свое начало девятнадцать Падших. Плюс неограниченное число громил.
— Громил?
— Громил. Ну, обычных, нормальных наемников.
— А-а-а, — кивнул Фортхилл. — Какие они нормальные… Судя по тому, что нам известно, это почти замкнутая каста. Фанатики. Служба передается по наследству от отца к сыну, от матери к дочери.
— Все круче и круче, — хмыкнул я.
— Гарри, — сказал Фортхилл, — я не знаю вежливого способа задать этот вопрос, поэтому спрашиваю прямо: он дал вам монету?
— Пытался, — ответил я. — Я отказался.
С минуту Фортхилл буравил меня взглядом, потом перевел дух:
— Ясно. Вы не запомнили, случайно, знака на ней?
Я кивнул, взял из пакета пончик в шоколадной глазури и ногтем нарисовал на коричневой поверхности символ.
Фортхилл вгляделся, склонив голову набок, и нахмурился.
— Ласкиэль, — пробормотал он.
— Ласкиэль? — переспросил я не совсем разборчиво, потому что слизывал шоколад с пальца.
— Соблазнительница, — поморщился Фортхилл. Он тоже испачкал палец шоколадом, стирая нарисованный мною знак. — Ласкиэль знают еще как Паучиху и Искусительницу. Хотя странно, что Никодимус хочет освободить именно ее. Как правило, она не очень-то слушается Андуриэля.
— Ангел-бунтарь среди ангелов-бунтарей?
— Возможно, — сказал Фортхилл. — Впрочем, не стоит обсуждать это здесь и сейчас.
Сьюзен вернулась на кухню с радиотелефоном в руке.
— Хорошо, — произнесла она в трубку и прошла мимо, сделав нам рукой знак следовать за ней.
Отец Фортхилл удивленно поднял брови, но поднялся со стула, и мы перешли в гостиную дома Карпентеров. Довольно просторная гостиная делилась мебелью на несколько зон. Телевизор стоял в самом маленьком закутке, но и для него казался слишком мелким. Сьюзен подошла к нему, включила и пощелкала переключателем каналов.
Местная студия как раз передавала выпуск новостей. Камера, установленная то ли на вертолете, то ли на крыше небоскреба, вела съемку охваченного пламенем здания. С дюжину красно-желтых пожарных машин окружали пожар, но было ясно, что они только сдерживают огонь. Сам дом был обречен.
— Что это? — спросил Фортхилл.
— Черт! — рявкнул я, отвернулся от экрана и принялся расхаживать по комнате.
— Это тот самый дом, куда привез нас сегодня ночью Широ, — пояснила Сьюзен. — Динарианцы сидели в одном из расположенных под ним туннелей.
— Больше не сидят, — отрезал я. — Они смылись и заметают следы. Черт, сколько у них было времени? Шесть часов? Да они могли уже два штата пересечь.
— Никодимус, — кивнул Фортхилл. — Это в его духе.
— Мы их отыщем, — негромко произнесла Сьюзен.
— Как? — спросил я.
Она сжала губы, отвернулась и тихо сказала что-то в трубку. Слов я не разобрал, но, судя по тону, это был конец разговора, и она выключила аппарат.
— Что мы можем сделать сейчас?
— Я могу спуститься в Преисподнюю, — предложил я. — Поискать там ответы на кое-какие вопросы. Только я не могу заняться этим до захода солнца.
— Вы не должны этого делать, — тихо возразил Фортхилл. — Это слишком опасно. Никому из Рыцарей не хотелось бы…
Я резко рубанул рукой по воздуху, останавливая его:
— Нам необходима информация, иначе Широ умрет. И не только это: если мы не прищемим хвост Никодимусу, он осуществит ту пакость, которую задумал, с помощью плащаницы. Если мне и искать ответы на интересующие меня вопросы, так именно там.
— А что Майкл? — спросила Сьюзен. — Разве он не может найти Широ так же, как Широ нашел Гарри?
Фортхилл покачал головой:
— Не факт. Эти способности не из тех, которыми он может управлять. Время от времени Рыцарям даруется такая способность, но они не могут вызывать ее по своему хотению.
Я сверился с часами и прикинул в уме расстояние:
— Во сколько Майкл с Саней должны быть здесь? Через час или около того?
— Возможно, у них новые неприятности, — предположил Фортхилл.
— Просто замечательно. Ладно, посмотрим, захотят ли те ангелы, что вроде бы на нашей стороне, вмешаться в игру. Если нет, я призываю Чонси — сразу же, как солнце зайдет.
Я взял у Сьюзен трубку и вышел.
— Ты куда? — спросила Сьюзен.
— Поговорить с Анной Вальмон. А потом надо еще моему клиенту позвонить. На случай если я накроюсь медным тазом, хочу оставить о себе впечатление, что я, по крайней мере, пытался быть профессионалом.
Гостевая комната в доме у Черити медленно, но верно превращалась в склад всевозможных тканей. Вдоль одной из стен выстроились коробки с нитками и прочими швейными принадлежностями всех мыслимых и немыслимых цветов; на столе, заваленном рулонами материи, разместилась небольшая швейная машина. Еще больше рулонов частоколом окружали кровать, на которой лежало нечто, с головой укрытое несколькими пледами.
Надеясь, что комната не вспыхнет ярким костром, я включил настольную лампу.
— Анна! Проснитесь.
Комок под пледами чуть пошевелился и затих. Я включил телефон и поднял его так, чтобы гудок был отчетливо слышен в тихой комнате.
— Я знаю, что вы не спите, мисс Вальмон. А вы знаете, что там, в «Мариотте», я спас от нехороших парней вашу задницу. Так что если вы сейчас не сядете и не поговорите со мной, я вызываю копов и они забирают вас отсюда.
Она не пошевелилась. Я набрал номер и дал ей послушать пару гудков.
— Ублюдок, — пробормотала она.
С ее британским акцентом это прозвучало как «у-ублю-юдок-к». Она села, с опаской косясь на меня, натянув плед до подбородка. Голые плечи, правда, были видны все равно.
— Ладно. Чего вы хотите?
— Мой плащ для начала, — ответил я. — Но поскольку я сомневаюсь, чтобы вы держали его в кармане, меня вполне устроит имя вашего покупателя.
Пару мгновений она молча смотрела на меня.
— Если я скажу вам это, — произнесла она наконец, — он меня убьет.
— А если не скажете, я сдам вас полиции.
Она пожала плечами:
— Это, конечно, неприятно, но они, по крайней мере, меня не убьют. И потом, вы ведь в любом случае меня сдадите.
Я хмуро уставился на нее:
— Я спас вам жизнь. Дважды.
— Я это осознаю, — ответила она.
Еще с полминуты она смотрела куда-то сквозь меня.
— Так трудно поверить… Даже притом, что все это случилось со мной. Какое-то все это… сумасшествие. Как сон.
— Вы не сошли с ума, — возразил я. — По крайней мере, это не привиделось вам в галлюцинациях или чем-то подобном.
Она почти усмехнулась:
— Я знаю. Ческа мертва. Гастон мертв. Это ведь на самом деле с ними случилось. С моими друзьями. — Голос ее дрогнул, и она часто-часто заморгала. — Я только хотела довести все это до конца. Чтобы они умерли не совсем зря. Я перед ними в долгу.
Я вздохнул:
— Послушайте. Давайте я облегчу вам задачу. Это был Марконе?
Она пожала плечами, по-прежнему глядя куда-то в пространство:
— Мы общались через посредника, так что я не могу быть уверена.
— Но это был Марконе?
Вальмон кивнула:
— Если подумать, то, скорее всего, он. Наш покупатель — человек, у которого очень много денег и влияния в местных кругах.
— Он знает, что это вам известно?
— Вряд ли стоит говорить покупателю, что знаешь, кто он, если он принимает меры к тому, чтобы этого не допустить. Это как-то невежливо.
— Если вы знаете хоть что-то про Марконе, то должны понимать, что он вряд ли заплатит вам и отпустит на все четыре стороны, не получив товара.
Она устало потерла глаза:
— Я предложу ему вернуть деньги.
— Хорошая мысль. Если только он не убьет вас прежде, чем вы успеете сделать ему это предложение.
Секунду-другую она сердито смотрела на меня, всхлипывая.
— Что вы от меня хотите?
Я вынул из-под вороха ярко-желтого хлопчатого полотна коробочку с салфетками и сунул ей в руки.
— Информацию. Я хочу знать все. Вполне возможно, вы слышали или видели что-нибудь такое, что могло бы помочь вернуть плащаницу. Помогите мне — и я, возможно, смогу выиграть для вас немного времени, чтобы вы успели убраться из города.
Она взяла коробку и промокнула глаза салфеткой.
— Откуда мне знать, что вы действительно сдержите обещание?
— Раз — ромашка… Два — ромашка… Я дважды спас вам жизнь. Полагаю, вы могли бы уже и доверять моей доброй воле.
Она опустила взгляд, прикусив губу:
— Я… я не знаю.
— Мое предложение имеет ограниченный срок действия.
Она сделала прерывистый вздох:
— Хорошо. Ладно, дайте мне умыться. Одеться. Я расскажу вам все, что знаю.
— Вот и хорошо, — кивнул я. — Валяйте. Душ — в ванной, в том конце коридора. Я принесу вам полотенце и все такое.
— Это ваш дом?
— Друзей. Но я здесь оставался пару раз.
Она кивнула и пошарила руками вокруг себя, пока не нашла черную водолазку — ту, которую носила вчерашней ночью. Натянув ее на себя, она встала. У нее были длинные красивые ноги, хоть и изрядно украшенные синяками; наступив на правую, она издала болезненный крик и чуть не упала. Я поймал ее прежде, чем она рухнула на пол, и она привалилась ко мне, приподняв правую ногу.
— Черт бы подрал, — выдохнула она. — Должно быть, лодыжку потянула вечером. — Она нахмурилась и покосилась на меня. — Руки!
Я отдернул руку от чего-то приятно гладкого и крепкого:
— Простите. Не нарочно. Дойти сможете?
Она покачала головой, продолжая балансировать на одной ноге:
— Вряд ли. Поможете чуть-чуть?
Я помог ей доковылять по коридору до ванной. Потом достал из шкафа с бельем пару полотенец и сунул ей в высунутую из неплотно прикрытой двери руку. Она заперла дверь и включила душ.
Я тряхнул головой и двинулся обратно в гостиную, на ходу набирая номер отца Винсента. После пятого гудка он снял трубку; голос его звучал устало и напряженно.
— Винсент слушает.
— Это Гарри Дрезден, — сказал я. — Я знаю, как плащаница попала в Чикаго и кто покупатель. Однако сейчас ее перехватила третья сторона, так что она у них.
— Вы уверены? — спросил Винсент.
— Угу.
— Вам известно, где она?
— Не совсем, но я рассчитываю узнать это. К сегодняшнему вечеру… возможно, даже раньше.
— Но почему только к вечеру? — удивился Винсент.
— Ну… гм… Это немного сложно объяснить, — сказал я.
— Может, с заключительной частью расследования справится полиция?
— Я бы посоветовал не рассчитывать на это.
— Почему?
— У меня имеется кое-какая информация, подтверждающая обоснованность некоторых ваших подозрений.
— О! — произнес Винсент. Оптимизма в его голосе заметно убавилось. — Нам, наверное, нужно встретиться и поговорить, мистер Дрезден. Мне не хотелось бы обсуждать это по телефону. В два часа, в том же номере, где мы встречались в прошлый раз.
— Пожалуй, выберусь, — согласился я.
— До встречи, — сказал Винсент и повесил трубку.
Я вернулся в гостиную. Сьюзен сидела и читала утреннюю газету за кофе с пончиком. Одна из створок откатной двери, ведущей на задний двор, была сдвинута. С другой ее стороны громоздились штабеля досок и пластика: Майкл сооружал пристройку к дому. Со двора слышался ритмичный звук пилы.
Я вышел и увидел работающего отца Фортхилла. Он снял пальто и воротничок и остался в черной рубахе с короткими рукавами. Еще он надел кожаные рабочие рукавицы и защитные очки. Он допилил доску, сдул с нее опилки и распрямился.
— Как отец Винсент?
— Судя по голосу, изрядно устал, — сообщил я. — Наверное, сегодня я еще с ним пересекусь — если только прежде не случится ничего неожиданного.
— Я за него беспокоюсь, — признался Фортхилл.
Он приладил доску поверх проема, который, судя по всему, должен был превратиться в окно.
— Помогите-ка.
Я послушно взялся за доску. Фортхилл вынул из коробки несколько гвоздей и принялся заколачивать первый, зажав остальные в зубах.
— А мисс Вальмон? — поинтересовался он, покончив с этим.
— Принимает душ. Похоже, она все-таки будет с нами сотрудничать.
Фортхилл нахмурился и вытащил из зубов еще один гвоздь.
— Честно говоря, по первому впечатлению я такого от нее не ожидал.
— Вы недооцениваете мое личное обаяние, — возразил я. — Леди трудно устоять перед ним.
— Мм… — с сомнением произнес Фортхилл, не выпуская изо рта гвозди.
— Да нет, для нее это единственный разумный выход. Мы же приперли ее к стенке — так ведь?
Фортхилл забил гвоздь и нахмурился еще сильнее. Потом посмотрел на меня.
Я принял беззаботный вид, потом все-таки посмотрел на него.
— Пойду погляжу, как она там, — буркнул я так, словно с самого начала собирался это сделать.
Я как раз дошел до середины гостиной, когда услышал хлопок автомобильной дверцы и знакомый рык мотора. Бегом бросившись к входной двери, я распахнул ее как раз вовремя, чтобы увидеть стремительно удаляющееся от меня по улице разбитое заднее стекло «Голубого жучка».
Я сунул руку в карман и застонал. Ключей в нем не оказалось.
— Сукина дочь! — зарычал я и отчаянно ударил кулаком по дверному косяку. Ударил не слишком сильно: злость злостью, а калечить себе костяшки пальцев я не хотел. — И ты козел. Трюк старый как мир, и ты, конечно же, на него купился.
Сьюзен подошла ко мне и вздохнула:
— Нет, Гарри, ты все-таки идиот. Хороший ты человек, но во всем, что касается женщин, — идиот, да и только.
— Сначала плащ, теперь еще и машина. И это, черт подери, называется благодарностью…
Сьюзен кивнула:
— Никакое добро не остается безнаказанным.
— Ты надо мной еще смеешься?
Она постаралась сохранить серьезное лицо. Голос ее, правда, звучал чуть сдавленно.
— Нет.
— Нет, смеешься.
Она порозовела и замотала головой.
— Смеешься над моими больными местами, — с упреком добавил я.
Она повернулась, пошла в гостиную и взяла газету. А потом села и подняла газету так, чтобы я не видел ее лица. Из-за газеты слышались странные сдавленные звуки.
Рыча, я ринулся в пристройку. Фортхилл оглянулся на меня, и брови его поползли вверх.
— Дайте мне что-нибудь сломать, — попросил я. — Или то, по чему я смогу врезать — чтобы изо всей силы.
В глазах его блеснули искры.
— Вы поранитесь. Подержите лучше вот это.
Я поднял и придержал для него еще доску. Фортхилл поднял руку с зажатым в ней молотком. Рукав его рубахи задрался при этом движении, и я увидел на внутренней стороне предплечья две бледно-зеленые линии.
— Погодите-ка, — сказал я и схватил его за локоть.
Доска выскользнула из моей руки и, падая, больно врезала мне по башке. Я чертыхнулся, поморщился, но задрал ему рукав чуть выше.
На внутренней стороне правого предплечья у Фортхилла красовалась татуировка.
Глаз Тота.
— Что это? — напряженно спросил я.
Фортхилл огляделся и одернул рукав:
— Татуировка.
— Понятное дело, татуировка. Это я и сам вижу. Что она означает?
— Это я в молодые годы чудил, — ответил он. — Было у нас одно общество.
Я пытался сохранять спокойствие, но все равно охрип от волнения.
— Что за общество?
Фортхилл мягко моргнул, глядя на меня:
— Не понимаю, что вас так встревожило, Гарри…
— Какое общество?
Вид у него оставался смущенным.
— Нас было всего несколько человек: мы проходили послушание вместе. Совсем еще мальчишки, конечно. И мы… Нам довелось столкнуться с необычными явлениями. В нашем городе вампир убил двоих человек… и мы вместе остановили его. Само собой, нам никто не поверил.
— Само собой… — кивнул я. — А татуировка?
Фортхилл задумчиво прикусил губу:
— Я про нее уже и думать давно забыл. В общем, наутро после этих событий мы пошли и сделали себе эти татуировки. Поклялись друг другу вечно стоять на страже против сил зла, помогать друг другу…
— А что потом?
— Когда прошла эйфория, мы все силы приложили к тому, чтобы никто из старших церковных чинов этого не увидел. — Фортхилл мечтательно улыбнулся, вспоминая. — Все-таки мы были очень молоды.
— А потом?
— А потом год за годом не происходило никаких сверхъестественных событий, и постепенно все пятеро разлетелись кто куда. В общем, до прошлой недели, когда я вдруг встретился с Витторио… с отцом Винсентом, я много лет словом ни с кем из них не перемолвился.
— Погодите-ка. У Винсента тоже была такая татуировка?
— Полагаю, он мог ее и свести. От него такого вполне можно было бы ожидать.
— А что стало с остальными из вашей группы?
— Все умерли за последние несколько лет, — вздохнул Фортхилл. Он стащил перчатку и задумчиво посмотрел на свою морщинистую руку. — Впрочем, скажи нам тогда, что мы доживем до такого возраста, не поверили бы.
Шестеренки в моей голове провернулись, зацепились друг за друга, и я все понял. Я понял, что происходит и почему. Повинуясь чистой интуиции, я поспешил к двери на улицу, собирая на ходу свое барахло. Отец Фортхилл старался не отставать.
— Гарри?
Я прошел мимо Сьюзен. Та отложила газету и тоже шагнула следом:
— Гарри?
Я толчком ноги распахнул входную дверь.
Мотор белого Майклова пикапа стих, пыль из-под колес уже почти осела. Они с Саней выбрались из кабины. Вид у них был немного помятый и сильно небритый, но вполне здоровый. Майкл изумленно уставился на меня:
— Гарри? Мне показалось, я только что видел вашу машину… ее гнала по шоссе какая-то женщина. Что происходит?
— Соберите все, что нужно для боя, — сказал я. — Мы выезжаем.

Глава 28

Когда отец Винсент в ответ на мой стук щелкнул замком, я как мог сильнее врезал дверью ему по лицу. Охнув от неожиданности, он отпрянул. Я вступил в номер с бейсбольной битой отца Фортхилла в руках и ткнул ее широким концом ему в горло.
Старый священник издал каркающий звук и, держась за шею, полетел на пол.
Впрочем, этим я не ограничился. Я дважды пнул его по ребрам и, когда он перекатился по полу, пытаясь отодвинуться от меня, наступил ему ногой между лопатками, достал свой пистолет и прижал к его затылку.
— Dio, — всхлипнул, задыхаясь, Винсент. — Dio, стойте! Пожалуйста, не делайте мне больно!
— Мне некогда играть в притворство! — рявкнул я. — Кончайте ломать комедию.
— Прошу вас, мистер Дрезден, я не понимаю, о чем это вы.
Он закашлялся, забрызгав ковер мелкими каплями крови. Я разбил ему нос… а может, губу. Он чуть повернул голову с выпученными от страха глазами:
— Пожалуйста, не надо меня бить. Я не знаю, что вам нужно, но уверен, мы все можем обсудить.
Я взвел курок револьвера:
— Уверен, что не сможем.
Он побледнел:
— Нет, постойте!
— Я устал от притворства. Три…
— Но я не понимаю… — Он поперхнулся, пытаясь справиться с тошнотой. — Скажите хоть…
— Два, — произнес я. — Насчет следующей цифры объяснять не буду.
— Вы не можете! Вы не…
— Раз, — сказал я и нажал на спуск.
В долю секунды между тем, как я произнес «раз» и потянул за спусковой крючок, Винсент изменился. Кожа его покрылась зеленой чешуей, а ноги срослись в длинное извивающееся змеиное тело. Зрачки в глазах сделались узкими, вертикальными в окружении желтой радужки, а поверх этой пары глаз появилась вторая, пылающая пара зеленых глаз.
Боек ударил по пустому затвору. Щелк.
Змея извернулась, готовясь к броску, но я уже отступил в сторону. В дверь вошел Майкл, на его небритом лице застыла угрюмая решимость. Амораккиус сиял белым светом. Человек-змея с шипением повернулся к нему. Майкл рубанул мечом плашмя, параллельно земле, но тот поднырнул под удар и, переливаясь чешуей, бросился к выходу.
Стоило демону оказаться за дверью, как Саня с размаху огрел его по голове тяжелой доской. Тот приложился подбородком об пол, дернулся пару раз и обмяк.
— Вы не ошиблись, — заметил Майкл, убирая меч в ножны.
— Давайте-ка унесем его отсюда, — предложил я, — пока не увидела какая-нибудь горничная.
Майкл кивнул, взял демона за хвост и потащил обратно в номер.
Саня заглянул в номер, кивнул и опустил конец четырехфутовой доски на пол; вид при этом у него был вполне довольный. Только сейчас до меня дошло, что он держал ее одной рукой. Ничего себе лапища! Нет, надо, надо заниматься физкультурой.
— Славно, — сказал верзила-русский. — Пойду отнесу эту хреновину в машину и вернусь.
Когда через несколько минут человек-змея очнулся в углу гостиничного номера, мы с Майклом и Саней стояли над ним. Его узкий язык несколько раз высунулся и спрятался обратно; две пары глаз шарили по помещению.
— Где я прокололся? — прошипел он.
Последнее слово вышло у него с явным избытком шипящих звуков.
— Татуировка, — пояснил я. — У отца Винсента на правой руке под мышкой была татуировка.
— Не было там никакой татуировки! — огрызнулся человек-змея.
— Возможно, ее просто залило кровью. Вы допустили глупую ошибку — что ж, можно понять. Большинство преступников не отличаются и такой ловкостью.
Человек-змея зашипел, беспокойно ерзая по полу; у его головы и плеч раздулся капюшон, как у кобры.
Майкл достал из ножен Амораккиус, Саня — Эспераккиус. Оба клинка залили человека-змею белым светом, и тот с шипением забился поглубже в угол.
— Чего вы хотите?
— Поговорить, — сказал я. — Видите ли, так все складывается, что вопросы задаю сейчас я. А вы отвечаете. И пока вы на них отвечаете, мы все будем довольны друг другом.
— А если не стану? — прошипел человек-змея.
— Мне достанется змеиная кожа на новую пару башмаков.
Змеиный хвост задергался, свиваясь в кольца и раскручиваясь. Глаза, однако, не отрываясь смотрели на двух Рыцарей.
— Спрашивай.
— Насколько я понял, дело происходило следующим образом: ваша милая компания как-то пронюхала о том, что Церковных Мышей наняли похитить плащаницу. Вы решили, что сможете перехватить ее прежде, чем они вывезут ее из Европы, но промахнулись. Вы поймали Гастона Лароша, но плащаницы у него не оказалось. Вот вы и пытали его до тех пор, пока он вам все не выложил.
— А после того как он это сделал, — вставил человек-змея, — Никодимус отдал его порезвиться своей маленькой сучке.
— Приятно, наверное, видеть отца и дочь, орудующих рука об руку. Короче, вы узнали все, что было известно Ларошу, убили его и подбросили тело туда, где ни у кого, кто бы его ни нашел, не осталось бы сомнений в том, куда вывезли плащаницу. Вы решили предоставить смертным самим найти ее для вас, а потом отобрать.
— Черная работа. Не царское это дело — тряпку искать.
— Обижаешь, морда змеиная. Так или иначе, вы узнали, кого в Чикаго послал Ватикан. Бедного отца Винсента вы перехватили в аэропорту сразу после прилета. Ты и занял его место.
— Ну, это и ребенок бы догадался, — прошипел динарианец.
Я придвинул стул и уселся.
— А вот дальше все становится интереснее. Потому что вы решили нанять меня. Зачем?
— А ты как думаешь?
— Чтобы присматривать за Рыцарями, — предположил я. — Или чтобы отвлечь их, чтобы они попытались не допустить меня к поискам. Или, может, вы решили, что я и впрямь смогу найти для вас плащаницу. Возможно, по всем этим трем причинам сразу. Какой смысл делать что-то по одной причине, когда все три подходят? Вы ведь даже дали мне образец ткани, чтобы увеличить шансы на успех. — Я откинулся на спинку стула. — Вот тут-то я и заподозрил подвох. Я рассказал Марконе о том, как его новый громила палил в меня, и он моргнул.
— Не понимаю, о чем это ты, — заявил человек-змея.
— Марконе был покупателем.
Презрительный смех вырвался изо рта человека-змеи.
— Смертный. Только и всего.
— Ага. Так вот этот смертный понял, что отца Винсента подменили, и он послал убийцу застрелить тебя. Этот новый парень у студии Фаулера стрелял не в меня. Он охотился на тебя.
— Не может быть, — сказал человек-змея.
— Не заносись, безногий. Марконе тоже не вчера на свет родился.
— Уверен, ты просто счастлив своей сообразительностью, чародей.
— Дальше все проще, — лучезарно улыбнулся я. — Смотри-ка: Никодимус не выболтал почти ничего, если не считать того, что времени у него в обрез и что ему нужна жертва для какого-то сверхъестественного обряда. А вот его дочка прокололась. Она спросила, не нужна ли ему серебряная чаша. Церемониальная чаша — и, если кого-то интересует мое мнение, я бы предположил, что она предназначена для крови. Для топлива этого ритуала.
Змеиный хвост задергался беспокойнее.
— Сдается мне, отец Винсент служил для разогрева. Испытанием. Я думаю, он привез с собой два фрагмента плащаницы, и вы использовали один из них для фокусировки морового проклятия, которое наложили на него. Убедившись, что это действует, вы начали охоту на саму плащаницу.
— Ты ничего не знаешь, чародей, — произнес человек-змея. Светящийся знак на его лбу мигал в унисон с верхней парой глаз. — Ты жалок.
— Ты задеваешь мои чувства. Не заставляй меня взяться за бейсбольную биту, — сказал я. — Сегодня утром Никодимус заметал следы, устроив поджог здания, под которым вы гнездились. Подозреваю, он послал тебя разобраться с копами и со мной — чтобы все было шито-крыто. Я полагаю, он что-то задумал, и полагаю, это что-то состоится сегодня вечером. Так почему бы тебе в завершение нашей приятной беседы не рассказать мне все об этом?
— Уж не думаешь ли ты, что напугал меня, чародей? — хмыкнул динарианец. — Я уничтожал людей покрепче тебя задолго до того, как родилась ваша жалкая нация.
— Где Никодимус и что он делает с плащаницей? Ладно, подброшу подсказку. Это имеет какое-то отношение к Моровому Проклятию.
— Я служил Никодимусу с…
— Со времени последнего визита к зубному врачу, так? — договорил я. — Но я тебе одно скажу. Никодимуса здесь нет, — я театрально развел руками, — а эти два джентльмена очень даже здесь. И оба злы как черти.
Саня посмотрел на динарианца, и сабля у него в руке чуть качнулась туда-сюда. Человек-змея зарычал — негромко, но достаточно, чтобы мне захотелось отодвинуться от него подальше.
— Послушай, — сказал я. — Мы собираемся найти Никодимуса и утереть ему нос. Мы собираемся прикрыть его лавочку — чего бы он там ни задумал, и мы собираемся вернуть Широ. А ты скажешь нам все, что нам нужно знать.
— Или?
— Или я прикончу тебя, — сказал Майкл очень тихо.
Человек-змея долго-долго смотрел на меня. Потом вдруг начал трястись и раскачиваться. Я даже не сразу понял, что он смеется надо мной. Трудно представить себе смеющуюся змею. Смех со змеиным телом не сочетается.
— Не тебе угрожать мне, — заявил он. — Ты со мной ничего не можешь сделать.
— Я вижу тут пару священных мечей, которые позволяют мне думать иначе.
— Нет, — сказал динарианец.
Он поднял руки ко лбу и впился ногтями в светящийся знак, словно пытаясь содрать с себя кожу. Символ мигнул и померк — вместе со второй парой глаз. Тело его пошло рябью; покрывавшая его чешуя таяла на глазах. На мгновение из-под нее проступила внешность отца Винсента. Однако растаяла и она, а на ее месте возник мужчина с резкими, чуть затравленными чертами лица. Смуглая кожа выдавала уроженца Средиземноморья — возможно, мавра. Он был невысок — футов пяти с небольшим — и имел среднее телосложение. Впрочем, несколько столетий назад такой рост считался нормой.
Мужчина опустил руку, и чуть потемневшая серебряная монетка покатилась по полу и улеглась у ног Майкла.
— Меня зовут Квинт Кассий, и я долгое время находился в рабстве у демона Салуриэля. — Темные глаза его горели нехорошим огнем, голос буквально сочился сарказмом. — Умоляю вас явить милосердие и дать шанс исправиться. Как могу я благодарить тебя, сэр Рыцарь, за избавление от этих мучений…
Черт. Он разыгрывал карту милосердия. Я покосился на Майкла.
Рослый Рыцарь смерил змея Кассия хмурым взглядом… это, правда, не помешало Кассию, не теряя ни мгновения, достать из кармана белый платок с вышитым на нем серебряным крестом и завернуть монету. Потом Майкл с Саней переглянулись и убрали мечи в ножны.
— Э-э-э… парни. Какого черта? Вы что, забыли — это же опасный демон-убийца.
— Гарри, — вздохнул Майкл, — мы не можем. Теперь, когда он выдал монету и попросил пощады…
— Чего? — не поверил я своим ушам. — Что за вздор!
— Конечно вздор, — согласился Кассий. Теперь в его голосе плясало злорадное торжество. — Они понимают, что я говорю неискренне. Они понимают, что я при первой же возможности обернусь против них. Что я возьму другую монету и продолжу то, чем занимался много веков.
Я встал, разозлившись до такой степени, что стул полетел вверх тормашками.
— Майкл, если вы подставите этому ублюдку другую щеку, он все лицо оторвет к чертовой матери. Вам же, черт подери, положено служить десницей Господней!
— Нет, не так, Гарри, — возразил Майкл. — Целью Рыцарей вовсе не является истребление тех, кто служит злу.
— Конечно нет, — хмыкнул Кассий. Странное дело, шипения в его голосе сделалось даже больше, чем когда он был змеей. — Они здесь для того, чтобы спасти нас.
— Спасти? Их? — Я потрясенно уставился на Майкла. — Он что, над нами издевается?
Майкл покачал головой:
— Никто, кроме нас, не может встречаться с динарианцами лицом к лицу, Гарри. Никто другой не может бросать вызов Падшим. Как знать, может, эта минута — единственный шанс для Кассия свернуть с избранного им пути. Изменить свою судьбу.
— Супер! Я обеими руками за то, чтобы изменить его путь. Предлагаю изменить его на прямую линию, ведущую на дно озера Мичиган.
Майкл поморщился, словно от боли:
— Цель Рыцарей — защищать свободу. Дарить тем, кого угнетают темные силы, шанс избавиться от них. Не мне, Гарри Дрезден, судить душу этого человека. И не вам. И никому из смертных. Все, что я могу, — это оставаться верным своему призванию. Подарить ему шанс увидеть надежду на будущее. Продемонстрировать ту любовь и сострадание, которые люди проявляют друг к другу. Остальное не в моей власти.
Пока Майкл говорил, я наблюдал за лицом Кассия. Выражение его изменилось. Теперь на нем отражалась тяжелая задумчивость. И в то же время какая-то хрупкость. И горечь. То, что говорил Майкл, трогало его. Я ни на секунду не поверил, что это тронуло Кассия настолько, чтобы тот изменил свои намерения. И все же это вызывало ответную реакцию. Ярость.
Я повернулся к Майклу:
— Вы что, серьезно верите, будто эта тварь начнет сосать молоко человеческой доброты?
— Нет, — вздохнул Майкл. — Но это не меняет моей цели. Он сдал свою монету, а вместе с ней — ее влияние на себя. Дальше решать не мне и не Сане. Это выбор самого Кассия.
— Но вы же видели этих тварей! — сказал я, подойдя к нему вплотную. — Я знаю, какие трупы они оставляют за собой. Они с удовольствием убили бы меня, Сьюзен, вас — черт, да всех нас — и глазом бы не моргнули. Одному Богу известно, что за проклятие они задумали и для чего.
— Любая власть имеет свои пределы, Гарри. — Майкл покачал головой. — Моя кончается здесь.
Забывшись от ярости, я толкнул его в плечо:
— Они могли уже убить Широ. И вы оставите этого ублюдка на свободе?
Майкл перехватил меня за запястье и вывернул руку. Он сильный человек. Мне пришлось привстать на цыпочки, чтобы ослабить давление на сустав. Он оттолкнул меня; взгляд его был тверд, холоден и чертовски зол.
— Я знаю, — произнес он все тем же убийственно тихим голосом. — Я знаю, что они мучают его. Что они собираются убить его. Точно так же, как Широ знал, что Никодимус не выполнит своего обещания освободить вас. Вот это и делает нас не такими, как они, Гарри. Кровь на их руках не дает мне права запачкать свои. Мой выбор определяется моей душой — а не их прегрешениями. — Он посмотрел на Кассия, и динарианец отпрянул и вжался в угол, столько огня было в этом взгляде. — Не мне судить его душу — как бы мне, может, этого ни хотелось.
— Адские погремушки, — пробормотал я. — Стоит ли удивляться, что Никодимус положил столько ваших Рыцарей, если все они вели себя так по-идиотски.
— Гарри… — начал Майкл.
Я перебил его:
— Да вы посмотрите на него, Майкл! Какая он, к чертовой матери, жертва? Он гребаный коллаборационист. Того бедного ублюдка, Расмуссена, динарианцы могли и обманом заманить, но Кассий-то занимается этим потому, что ему нравится.
— Это нельзя утверждать наверняка, Гарри, — вмешался вдруг в разговор Саня.
— С какой стати вообще давать ему какой-то шанс? Кто из них и когда отказывался от этих чертовых монет?
Саня положил руку мне на плечо.
Я, нахмурившись, посмотрел на него.
— Я был таким же, как они, — продолжал Саня. — Опыта у меня тогда было меньше. А дури больше. Гордыни. Нет, я не собирался, конечно, становиться монстром, но вся эта власть развращает. Широ сразился с Падшим, который владел мной. Он разоблачил его ложь. И я сделал выбор — теперь я здесь.
— Предатель, — ледяным голосом произнес Кассий. — Мы предлагали тебе весь мир. Власть. Славу. Все, что ты только мог пожелать.
Саня спокойно посмотрел ему в лицо:
— Того, чего я желал, вы бы мне никогда не дали. Мне нужно искать это самому. — Он протянул руку. — Кассий, ты ведь можешь бросить их, как это сделал я. Помоги нам, пожалуйста. И дай нам помочь тебе.
Кассий отпрянул, словно Санина рука могла обжечь его.
— Я тебе глаза выем, — прошипел он.
— Мы не можем оставить его здесь, — сказал я. — Он выстрелит нам в спину. Он попытается нас убить.
— Возможно, — тихо произнес Майкл и не тронулся с места.
Я хотел бы разозлиться на Майкла и Саню. Хотел — и не мог. Я простой смертный. Ну, не совсем простой — я заигрывал прежде с темными силами. Заключал глупые сделки. Принимал неудачные решения. И всегда мне представлялся шанс выбраться из этого — иначе я был бы мертв давным-давно.
Я понимал, что говорят и делают Майкл и Саня. Понимал, почему они делают это. Мне это не нравилось, но я не мог оспорить этого, не упрекнув себя в двуличности. Чем я отличался от того типа… разве что зараженной демоном монетки у меня не было.
Кассий снова рассмеялся своим сиплым, захлебывающимся смехом.
— Давайте-давайте, — хихикнул он. — Я обязательно подумаю над вашими словами. Я задумаюсь над своей жизнью. Изберу праведный путь.
— Идем, — тихо произнес Майкл.
— Мы не можем оставить его, — настаивал я.
— У полиции на него ничего нет, Гарри. Мы его не убьем. Здесь нам делать нечего. Храни веру. А ответ мы найдем — как-нибудь еще.
Он повернулся и пошел к двери. Кассий рассмеялся ему в спину. Саня последовал за Майклом, но задержался и оглянулся на меня через плечо.
— Болваны, — пробормотал Кассий, поднимаясь с пола. — Слабые, бесхребетные болваны.
Я подобрал биту и тоже повернулся к двери.
— Ты ошибаешься, — сказал я Кассию.
— Слабые, — повторил Кассий. — Старик всего-то час и орал. Никодимус начал с его спины. Исполосовал цепями. Ну, потом Дейдре с ним поиграла.
Я бросил на Кассия тяжелый взгляд через плечо.
Он осклабился:
— Дейдре, знаешь ли, любит ломать пальцы. На руках, на ногах. Жаль, мне не удалось задержаться там подольше. Я всего-то ему ногти на ногах повырывал. — Улыбка его сделалась шире, глаза возбужденно блестели. — Эй, та женщина… ну, из Братства. Она твоя?
Я почувствовал, как губы мои раздвигаются в оскале.
Глаза Кассия заблестели еще сильнее.
— Я ведь здорово пустил ей кровь, а? В следующий раз, как я ее поймаю, ты не сможешь мне помешать. Уж тогда я позволю змеям потерзать ее как следует. И сожрать. Кусочек за кусочком.
Я молча смотрел на него. Кассий снова ухмыльнулся:
— Но я же заслуживаю пощады, верно ведь? Прощения. Нет, этот ваш Бог и вправду велик!
Я снова отвернулся от него.
— Люди вроде тебя, — произнес я очень, очень тихо, — путают сострадание со слабостью. Майкл и Саня не слабые люди. К счастью для тебя, они хорошие люди.
Кассий расхохотался:
— К несчастью для тебя, я — нет.
Я резко развернулся, замахиваясь битой, и опустил ее Кассию на правую коленку. Послышался хруст.
Он заорал от боли и упал. Удар раздробил ему коленную чашечку.
Я замахнулся еще раз и перебил ему правую лодыжку.
Кассий заверещал от боли.
Для надежности я раздробил ему и левое колено. И левую лодыжку. Он орал и извивался, как угорь, так что мне пришлось ударить его раз десять.
— Стой! — выдохнул он наконец. — Хватит, хватит!
Я двинул битой ему в рот, наступил на локоть и еще десятком ударов изломал правую руку. Потом прижал к полу левую руку и приставил биту к левому плечу:
— А теперь слушай меня, никчемный кусок дерьма! Никакая ты не жертва. Ты сам захотел стать одним из них. Всю свою жизнь ты служил силам тьмы. Фредди Меркьюри сказал бы, что Вельзевул променял бы дьявола ради тебя.
— Что… что ты делаешь? — прохрипел он. — Ты не можешь… не должен…
Я нагнулся и сдавил ему горло его же воротничком — белым церковным воротничком:
— Рыцари — хорошие люди. Я — нет. И я не буду хуже спать из-за того, что прикончу тебя. — С каждым словом я встряхивал его за воротник достаточно сильно, чтобы его разбитые зубы лязгали. — Где. Прячется. Никодимус?
Кассий всхлипнул. Локоть его торчал вбок под неестественным углом. В номере сильно запахло мочой. Потом он закашлялся, плюясь кровью и осколками зубов.
— Я скажу… — Он поперхнулся. — Только не бей.
Я отпустил его воротничок и выпрямился.
— Где?
— Не знаю, — сказал он, отводя взгляд. — Он мне не говорил. Мы встречаемся вечером. Должны были встретиться вечером. В восемь.
— Где встретиться?
— В аэропорту, — сказал Кассий.
Его начало рвать. Я продолжал стоять на его руке, поэтому он изрядно облевался.
— Не знаю точно где, — с трудом добавил он.
— Что он делает?
— Проклятие. Он собирается высвободить проклятие. С помощью плащаницы. И крови старика. Он должен находиться в движении, когда завершит ритуал.
— Зачем?
— Проклятие — зараза. Мор. Он должен разнести его как можно шире. Погубить как можно больше людей. Он набирается от этого сил. А-а-апокалипсис.
Я убрал ногу с его руки и ударом биты раздробил в мелкие осколки телефон отеля. Потом нашел его мобильник и разбил его тоже. Сунув руку в карман, я выудил монетку в двадцать пять центов и кинул на пол рядом с ним:
— Там, по ту сторону стоянки, есть телефон-автомат. Тебе стоит вызвать «скорую». — Я повернулся и, не оглядываясь, двинулся к двери. — Встречу еще раз — убью как собаку.
Майкл и Саня ждали за дверью. На Санином лице обозначилось некоторое удовлетворение. Майкл недовольно хмурился.
— Это надо было сделать, — сказал я Майклу как мог спокойнее. — Он жив. Это больше, чем он заслуживает.
— Возможно, — сказал Майкл. — Но то, что вы сделали, Гарри… Это нехорошо.
Часть меня ощущала дурноту. Другая часть испытывала удовольствие. Не знаю, какая из двух частей преобладала.
— Вы слышали, что он сказал про Широ. Про Сьюзен.
Взгляд Майкла потемнел, и он кивнул:
— От этого то, что вы сделали, не стало лучше.
— Нет, не стало. — Я встретился с ним взглядом. — Но я надеюсь, Господь меня простит.
Мгновение Майкл молчал, потом лицо его смягчилось. Он сжал мое плечо:
— Господь всегда милосерден.
— Если подумать, вы поступили с ним достаточно мягко, — философски заметил Саня. — Может, ему и больно, но он жив. И теперь у него будет вдоволь времени обдумать свой дальнейший выбор.
— Угу. Именно, — согласился я. — Я безвозмездный даритель. Проделал все для его же собственного блага.
Саня с серьезным видом кивнул:
— С благими намерениями.
Майкл тоже кивнул:
— Кто мы, чтобы судить вас? — Глаза его блеснули, и он обратился к Сане: — Ты видел лицо этого змея, когда Гарри повернулся к нему с битой?
Саня улыбнулся и принялся что-то насвистывать. Мы двинулись в сторону стоянки.
— Забросьте меня домой, — попросил я, садясь в кабину пикапа. — Мне нужно забрать там пару вещей. И позвонить.
— Дуэль? — спросил Майкл. — Гарри, вы уверены, что не хотите, чтобы я…
— Предоставьте это мне, — сказал я. — У вас и так появился кое-какой материал для работы. Со своими делами я разберусь. Потом встретимся в аэропорту, и я помогу вам найти Широ.
— Если останетесь живы, — заметил Саня.
— Да. Спасибо, капитан Очевидность.
Русский ухмыльнулся:
— Сколько вы дали Кассию? Четвертак?
— Угу.
— На телефон?
— Угу.
— Телефонные разговоры, — заметил Майкл, — нынче гораздо дороже.
Я откинулся на спинку сиденья и позволил себе слегка улыбнуться:
— Угу. Знаю.
Саня с Майклом расхохотались. Майкл даже стукнул кулаком по рулю.
Я не смеялся с ними, но наслаждался их смехом, пока мог. Февральское солнце уже клонилось к горизонту.

Глава 29

Вернувшись домой, я первым делом позвонил Мёрфи на мобильный. Не вдаваясь в детали, я описал ей ситуацию.
— Боже правый, — выдохнула Мёрфи. Ну что, неплохо я умею убеждать людей? — Значит, они способны весь город заразить этим своим проклятием?
— Похоже на то, — подтвердил я.
— Чем я могу помочь?
— Нам надо помешать им подняться с этим в воздух. Но, конечно, рейсовыми полетами они пользоваться не будут. Выясни, есть ли заказы на чартерные вылеты между семью и половиной девятого. И вертолеты тоже.
— Погоди, — сказала в трубку Мёрфи.
Я услышал легкое пощелкивание компьютерных клавиш. Мёрфи спросила у кого-то о чем-то — полицейская рация, не иначе. Когда она взяла трубку снова, голос ее звенел от напряжения:
— Тут неприятности, Гарри.
— Что там?
— Пара детективов выехала, чтобы арестовать тебя. Похоже, отдел убийств хочет тебя допросить. Ордер не выписывали.
— Черт. — Я сделал глубокий вдох. — Рудольф?
— Крыса длинноносая, — буркнула Мёрфи. — Гарри, они уже на подъезде. У тебя в распоряжении несколько минут.
— Ты можешь запудрить им мозги? И послать людей в аэропорт?
— Не знаю, — призналась Мёрфи. — Мне вообще не положено приближаться к этому делу больше чем на милю. И не могу же я объявить, что террористы собираются атаковать город биологическим оружием.
— Используй Рудольфа, — посоветовал я. — Шепни ему неофициально, что я говорил, будто плащаницу вывозят из города на чартерном рейсе. Пусть поплатится за это, если они ничего не найдут.
Мёрфи хрипло усмехнулась:
— Знаешь, Гарри, временами ты даже способен говорить умные вещи. Каждый раз это застает меня врасплох.
— Спасибо на добром слове.
— Что я еще могу?
Я ответил на ее вопрос.
— Ты шутишь? — осведомилась Мёрфи.
— Нет. Нам нужны люди, а твой отдел вмешаться не может.
— А я-то как раз начала надеяться на твой здравый смысл.
— Так сделаешь или нет?
— Угу. Обещать не могу, но постараюсь. Ладно, шевелись. Они ведь сейчас приедут.
— Уже ушел. Спасибо, Мёрф.
Положив трубку, я открыл шкаф и достал пару старых картонных ящиков с разным тряпьем. Порывшись в них, нашел-таки свой старый плащ из брезента. Он здорово выцвел и в паре мест порвался, зато был чистый. Ему, конечно, недоставало той приятной успокаивающей тяжести на плечах, но он скрывал пистолет гораздо лучше, чем куртка. И вид в нем я имел крутой. Ну, по крайней мере, круче, чем без него.
Я рассовал по карманам причиндалы, запер за собой дверь и сел в Мартинову машину. Мартина в ней не оказалось. Сьюзен сама сидела за рулем.
— Давай быстрее, — сказал я.
Она кивнула и нажала на газ.
Отъехав от дома на некоторое расстояние, я оглянулся. Нас никто не преследовал.
— Я так понимаю, Мартин отказался помогать?
Сьюзен покачала головой:
— Он сказал, у него есть другие дела, поважнее. Еще он сказал, что это относится и ко мне.
— А ты что?
— Сказала, что он узколобый, твердокожий, выживший из времени эгоистичный ублюдок.
— Стоит ли удивляться, что ты ему нравишься.
Сьюзен чуть улыбнулась.
— Братство — это вся его жизнь, — сказала она. — Он предан делу.
— А ты? — спросил я.
Некоторое время Сьюзен вела машину молча.
— Как все прошло у тебя?
— Поймали самозванца. Он выложил нам, где соберутся нехорошие парни сегодня вечером.
— Что ты с ним сделал?
Я рассказал.
Некоторое время она косилась на мое лицо.
— Ты в порядке? — спросила она наконец.
— Нормально.
— Вид у тебя не совсем нормальный.
— Ничего. Все прошло.
— Но ты в порядке?
Я пожал плечами:
— Не знаю. Хорошо, что ты этого не видела.
— Да? — спросила Сьюзен. — Это почему?
— Ты дама. Мочить нехороших парней — мужское занятие.
— Грязный шовинист.
— Угу. Это я от Мёрфи набрался. Дурное влияние, понимаете ли.
Мы миновали первый указатель по дороге на стадион.
— Ты правда думаешь, что можешь победить? — спросила Сьюзен.
— Угу. Черт, в списке неприятностей на сегодняшний день Ортега занимает третье место, если не четвертое.
— Но если даже ты победишь, что это изменит?
— Еще как изменит! Так меня убьют не сейчас, а позже вечером.
Сьюзен рассмеялась. Смех вышел не слишком веселый.
— Ты не заслужил такой жизни.
Я сощурился.
— Заслуги, — произнес я замогильным голосом, — не имеют ни малейшего отношения…
— Заткнись, — возмутилась Сьюзен. — Если ты мне еще Клинта Иствуда цитировать будешь, я машину на столб намотаю.
— Довольна, шпана? — ухмыльнулся я и поднял левую руку ладонью вверх.
Мгновение спустя ее ладонь мягко легла в мою.
— Должна же девушка и честь знать.
Остаток пути до стадиона мы проехали молча, держась за руки.
Мне еще ни разу не приходилось видеть «Ригли» с пустыми трибунами. Для стадиона это как-то неестественно. Сюда приходишь вместе с оравой людей, и на твоих глазах что-то происходит. На этот раз возвышавшийся посреди акров пустых стоянок стадион еще более, чем когда-либо, напоминал огромный скелет. В пустых трибунах гулял, посвистывая, постанывая и подвывая, ветер. Сгущались сумерки, и по асфальту стоянок тянулись паучьими лапами тени от незажженных фонарей. Тьма сгустилась в арках и входах стадиона, отчего они напоминали пустые глазницы.
— Ну, хоть вид у него не такой призрачный, — хмыкнул я.
— Что дальше? — поинтересовалась Сьюзен.
Еще одна машина свернула к стадиону следом за нашей. Я узнал ее, потому что уже видел ее на стоянке рядом с «Макэнелли» вчера вечером. Отъехав от нас футов на пятьдесят, она затормозила и остановилась. Ортега вышел из машины и, не закрывая дверцы, нагнулся, говоря что-то водителю — смуглому мужчине в темных очках. На заднем сиденье находились еще двое, но разглядеть их я не смог. Готов поспорить, все трое из Красной Коллегии.
— Нам нельзя подавать виду, будто мы боимся, — буркнул я и вышел из машины.
Я не смотрел на Ортегу, но захватил с собой посох, оперся на него и принялся разглядывать стадион. Ветер хлопал полами моего плаща, время от времени показывая кобуру у меня на поясе. Тренировочные штаны я сменил на темные джинсы, сверху надел черную шелковую рубаху. Кажется, древние монголы — а может, кто-то еще — носили шелковые рубахи, потому что стрелы входили в тело вместе с тканью, и это позволяло выдернуть зазубренный наконечник из раны, не вынув при этом собственных потрохов. Я не рассчитывал на стрелы с зазубренными наконечниками… впрочем, ожидать можно было что-нибудь и похлеще.
Сьюзен тоже вышла из машины и остановилась рядом со мной. Ветер трепал ее волосы так же, как мой плащ.
— Что ж, очень мило, — шепнула она, почти не открывая рта. — У тебя очень грозный вид. Ортегов водила только что штанов не намочил от страха.
— Тебя слушать — сердце радуется.
Так мы постояли с минуту, пока до нас не донеслось ритмичное уханье — не иначе, одна из тех жутких басовых стереосистем, которые так любят ставить себе в тачки всякие недоумки. Уханье становилось все громче, потом завизжали покрышки, и на стоянку зарулил Томас в шикарной белой спортивной машине. Не той, что я видел у него накануне. Машину он остановил поперек разметки. Он вырубил стерео и вылез из салона; следом за ним выплыло небольшое облачко дыма. Явно не сигаретного.
— Паоло! — вскричал Томас.
Сегодня на нем были голубые джинсы в обтяжку и черная футболка с Баффи — Истребительницей Вампиров. Незавязанный шнурок на одном из его башмаков волочился по асфальту; в руке он держал бутылку виски. Он приложился к бутылке, сделал большой глоток и, виляя, двинулся через стоянку к Ортеге.
— Промочишь горло? — предложил он Ортеге, пошатнувшись.
Тот молча выбил бутылку у него из рук, и она хлопнулась об асфальт.
— Во, блин, — прокомментировал Томас, пошатнувшись еще раз. — Привет, Гарри! Привет, Сьюзен! — Он помахал нам, едва не упав при этом. — Я… ик!.. хотел предложить и вам тоже, но этот чувак все расплескал, ко всем чертям.
— Может, в другой раз, — сказала Сьюзен.
В одном из туннелей, ведущих со стадиона на стоянку, показался голубой огонек, и из него выехало нечто среднее между микроавтомобилем и тележкой для гольфа с синей мигалкой на крыше. Сидевший за рулем Кинкейд кивнул на заднее сиденье:
— Садитесь. Остальные уже ждут.
Мы подошли к машине одновременно. Ортега сделал движение, чтобы сесть, но я жестом остановил его.
— Пропустите даму, — негромко произнес я, помогая забраться Сьюзен.
Следом за ней уселся я, а уже за нами разместились Ортега с Томасом. Томас сразу же нацепил на голову наушники и принялся трясти подбородком — судя по всему, в ритм музыке. Кинкейд тронул машину с места.
— А где старик? — спросил он через плечо.
— Его нет, — ответил я и ткнул пальцем в сторону Сьюзен. — Замена со скамейки запасных.
Кинкейд перевел взгляд с меня на Сьюзен и пожал плечами.
— Ничего у вас скамейка, — заметил он.
По темным коридорам он провез нас на поле стадиона. Для меня до сих пор остается загадкой, как он ориентировался в этом лабиринте, в то время как я, например, не видел почти ничего. На поле тоже царила темнота: прожекторы выхватывали только позицию подающего, первую и третью базы. Кинкейд остановил машину у позиции подающего.
— Все на выход, — объявил он.
Все вышли. Кинкейд отогнал машину к другому туннелю.
— Они здесь, — негромко произнес он.
Из тени выступила на свет Архив с резной деревянной шкатулкой в руках. Сегодня на ней было простое темное платьице без кружев и бантиков, зато с серым капюшоном, застегнутым серебряной брошью. Она все еще казалась совсем маленькой хорошенькой девочкой, но что-то в ней выдавало разницу между видимым возрастом и знаниями, способностями.
Она подошла к нам, ни на кого не глядя. Казалось, все ее внимание сосредоточилось на шкатулке. Очень осторожно она опустила ее на землю и, откинув крышку, отступила на шаг.
Волна тошнотворного холода накатила на меня, когда она открывала крышку. Она прошла сквозь меня, — похоже, больше никто этого не почувствовал. Сьюзен положила руку мне на локоть, продолжая смотреть на Ортегу с Томасом:
— Гарри?
Последний мой обед состоял из буррито, купленного в забегаловке по дороге от Кассия, но и эта мелочь усиленно старалась вырваться наружу. Я удержал-таки ее в себе и усилием воли отогнал от себя холод. Ощущение прошло.
— Ничего, — сказал я. — Все в порядке.
Архив посмотрела на меня; ее детское личико сохраняло совершенную серьезность.
— Знаешь, что в этой шкатулке?
— Думаю, что да. Хотя своими глазами ни разу не видел.
— Чего не видел? — поинтересовался Томас.
Вместо ответа Архив достала из кармана маленькую коробочку. Открыв, она осторожно извлекла из нее за хвост насекомое размером не больше ее указательного пальца — коричневого скорпиона. Потом осмотрелась по сторонам, чтобы убедиться, все ли внимательно следят за ее действиями. Все следили. Тогда она бросила скорпиона в шкатулку.
В ответ из шкатулки послышался странный звук — нечто среднее между воплем дикой кошки и шипением куска ветчины, брошенного на раскаленную сковороду. Что-то, отдаленно напоминающее облачко чернил в прозрачной воде, выплыло из шкатулки. Размером оно было примерно с детскую голову. Десятки призрачных щупалец оплели скорпиона, вытащив его из шкатулки вместе с облачком. Две или три секунды на панцире плясали язычки фиолетового огня, а потом тот потемнел и рассыпался на головешки.
Облачко поднялось на высоту пяти футов. Архив шепнула какое-то слово, и оно застыло на месте, чуть покачиваясь из стороны в сторону.
— Черт, — пробормотал Томас. Наушник вывалился из его уха и повис на проводке; оттуда доносился едва слышный писк завывающей электрогитары. — А это еще что?
— Мордит, — негромко ответил я. — Камень смерти.
— Да, — кивнула Архив.
Ортега медленно втянул в себя воздух и понимающе кивнул.
— Камень смерти, да? — буркнул Томас. — Скорее он похож на мыльный пузырь, который кто-то раскрасил. И приделал к нему щупальца.
— Это не мыльный пузырь, — возразил я. — Там, внутри, твердое ядро. А облако вокруг него — это ореол заключенной в нем энергии.
Томас ткнул пальцем в его сторону:
— И что он делает?
Я перехватил его за запястье прежде, чем он успел коснуться облачка, и он отдернул руку.
— Он убивает. Потому его и назвали Камнем смерти, недоумок несчастный.
— О, — кивнул Томас с пьяной рассудительностью. — Это он круто уделал ту букашку… и что из этого? Вот пусть букашек и мочит.
— Если вы будете относиться к этой штуке без должного уважения, она и вас точно так же убьет. Она убивает любое живое существо. Абсолютно любое. Эта штука не из нашего мира.
— Она внеземного происхождения? — спросила Сьюзен.
— Вы не поняли, мисс Родригес, — негромко произнес Ортега. — Мордит не из этой галактики и не из этой вселенной. Он не из нашей реальности.
Я бы не возражал, чтобы Ортега поджарился на этой штуковине, как на ростере, но кивнул:
— Он извне. Это… сгусток антижизни. По сравнению с малой толикой этого вещества тонна радиоактивных отходов покажется легким дымком. Даже находиться рядом с мордитом опасно. Он вытягивает жизнь по крупице. А прикосновение — верная смерть.
— Совершенно верно, — согласилась Архив. Она сделала шаг вперед так, чтобы видеть нас с Ортегой. — Заклинание удерживает эту частицу мордита на месте. Оно также чувствительно к направленному усилию воли. Дуэлянты становятся лицом друг к другу; мордит помещается посередине между ними. Направляйте его усилием воли в сторону соперника. Тот, чья воля сильнее, контролирует мордит. Дуэль считается законченной, когда мордит поглотит одного из вас.
М-да…
— Секунданты наблюдают за соблюдением правил, стоя на первой и третьей базе лицом к сопернику, — продолжала Архив. — Мистер Кинкейд проследит за тем, чтобы секунданты не вмешивались в ход поединка. Я дала ему инструкции следить за этим с особой строгостью.
Томас чуть покачнулся и уставился на Архив:
— Э?
Девочка серьезно посмотрела на него:
— Он убьет тебя, если ты будешь вмешиваться.
— О! — просиял Томас. — Усек, крошка.
Ортега испепелил Томаса взглядом и брезгливо фыркнул. Томас деликатно уставился на что-то вдалеке и попятился на пару шагов.
— Я тоже буду наблюдать за дуэлянтами, дабы удостовериться, что никто из них не пользуется запрещенными приемами, с особой строгостью. Вы поняли?
— Угу, — сказал я.
Ортега молча кивнул.
— У вас имеются еще вопросы, джентльмены? — поинтересовалась Архив.
Я покачал головой. Ортега тоже.
— Каждый из вас имеет право сделать краткое заявление, — сказала Архив.
Ортега достал из кармана сотканную из белых и серебряных нитей ленту. Даже не напрягаясь, я ощутил исходящую от нее защитную энергию. Недоверчиво покосившись на меня, он повязал ее на левое запястье.
— Этому можно положить конец только одним способом, — произнес он.
Вместо ответа я достал из кармана один из пузырьков с антивампирским эликсиром и, откупорив, опрокинул содержимое в рот. Затем довольно громко рыгнул.
— Прошу прощения, — кивнул я.
— Браво, Дрезден. Умеешь показать класс, — заметила Сьюзен.
— Умение показать класс — моя отличительная черта, — согласился я и протянул ей жезл с посохом. — Подержишь?
— Секунданты, займите свои места, — объявила Архив.
Сьюзен положила руку мне на плечо, на секунду крепко сжав пальцы. Я коснулся ее руки. Она отпустила мое плечо, повернулась и пошла на третью базу.
Томас поднял правую руку и предложил Ортеге дать пять. Ортега еще раз испепелил его взглядом. Томас одарил его улыбкой из рекламы «Колгейта» и, пошатываясь, отправился на первую базу. По дороге он достал из кармана джинсов плоскую серебряную фляжку и приложился к ней.
Архив посмотрела на меня, потом на Ортегу. Она стояла на позиции подающего рядом с парившим в воздухе шаром ледяной энергии, так что тень от нее падала длиннее, чем от Ортеги, но короче, чем от меня. Лицо ее выглядело серьезным, даже суровым. Оно плоховато подходило ребенку, которому рано вставать в школу.
— Вы оба настроены биться на этой дуэли?
— Да, — заявил Ортега.
— Угу, — кивнул я.
Архив тоже кивнула:
— Джентльмены, будьте добры, покажите мне свои правые руки.
Ортега поднял правую руку ладонью ко мне. Я повторил его движение. Архив сделала жест рукой: мордитовый шар тронулся с места и поплыл, остановившись строго посередине между мной и вампиром-военачальником. Ладонь моя ощутила давление — невидимое, бесшумное, но давление. Такое испытываешь в бассейне, поднося руку под водой к приточному отверстию. Странное это было ощущение; казалось, двинь руку чуть в сторону — и оно ускользнет.
Поступи я так, и мне довелось бы познакомиться с мордитом поближе. Сердце мое тревожно дернулось пару раз, и я сделал глубокий вдох, сосредотачиваясь. На месте Ортеги я бы вложил все имеющиеся у меня силы в натиск с первой же секунды состязания, чтобы покончить с этим сразу и навсегда. Я сделал еще два глубоких вдоха и сосредоточил всю свою волю, все свои мысли на своей руке и сгустке смертоносной черноты в нескольких футах от нее — так, словно, кроме этого, в мире не существовало ничего.
— Начинайте! — скомандовала Архив и отступила на несколько шагов.
Ортега испустил боевой клич и пригнулся, выставив перед собой руку, словно человек, пытающийся одной рукой закрыть бронированную дверь сейфа. Воля его устремилась на меня — дикая, сильная воля. Ее давление было таково, что я пошатнулся, едва не опрокинувшись навзничь. Мордитовый шар придвинулся ко мне фута на три или четыре.
Воля Ортеги была сильна. Действительно сильна. Я пытался отразить ее, преодолеть ее давление и остановить шар. Какую-то отчаянную секунду у меня не получалось ничего. Шар продолжал медленно, но верно надвигаться. До него остался фут. Десять дюймов. Шесть дюймов. Крошечные щупальца чернильной тьмы выскользнули из окружающего мордит облачка и слепо потянулись к моим пальцам.
Я стиснул зубы, напряг волю и остановил эту штуковину в пяти дюймах от моей руки. Я попытался сдвинуть ее обратно, но Ортега держался крепко.
— Не оттягивай этого, парень, — процедил Ортега сквозь зубы. — Твоя смерть спасет жизни. Даже если ты убьешь меня, мои вассалы в Касаверде поклялись выследить тебя. Тебя и всех, кого ты знаешь и любишь.
Шар чуть приблизился.
— Вы говорили, вы не причините им вреда, если я соглашусь на дуэль! — прорычал я.
— Я солгал, — ухмыльнулся Ортега. — Я приехал сюда, чтобы убить тебя и прекратить войну. Все остальное несущественно.
— Вот ублюдок.
— Не трепыхайся, Дрезден. Тебе не будет больно. Убьешь меня — и всех их казнят. А сдавшись, сохранишь им жизнь. Твоей мисс Родригес. Женщине-полицейскому. Твоему наставнику. Хозяину того бара. Рыцарю и его семье. Волчатам из университета. Всем им.
— Приятель! — рявкнул я. — Ты только что совершил ошибку.
Я позволил ярости, которую разожгли во мне слова Ортеги, вырваться из моей руки потоком возмущенной энергии. Облачко алых искр, слетев с моих пальцев, устремилось к мордитовому шару, и он пополз в обратную сторону.
Лицо Ортеги застыло от напряжения, дыхание участилось. Он больше не тратил силы на слова. Глаза его темнели до тех пор, пока в них не осталось ничего человеческого. По его коже то и дело пробегала рябь: маска из плоти скрывала под собой отдаленно напоминавшего летучую мышь монстра, каких на самом деле представляют собой вампиры Красной Коллегии. Монстр Ортега, настоящий Ортега, шевелился под фальшивой человеческой оболочкой. И он, этот настоящий Ортега, боялся.
Шар подбирался к нему. Ортега испустил еще один боевой клич, напрягая силы. Однако шар миновал точку равновесия и сместился еще ближе.
— Дурак, — прохрипел Ортега.
— Убийца, — отозвался я и подтолкнул шар еще на фут.
Он крепче стиснул зубы; желваки на скулах вздулись от усилия.
— Ты уничтожишь нас всех.
— Начиная с тебя.
Шар переместился на несколько дюймов.
— Самонадеянный, безмозглый псих!
— А ты убийца и мучитель детей, — бросил я и толкнул шар дальше. Их разделяло теперь не больше фута. — Ты угрожал людям, которых я люблю. — Шар подвинулся еще немного. — И как ты себя чувствуешь, Ортега? Сейчас, когда у тебя не хватает сил защитить себя? Как ты себя чувствуешь, зная, что сейчас умрешь?
Вместо ответа на лице его заиграла ухмылка. Он как-то странно дернул плечом, и я заметил, что левая рука его болтается, словно пустой рукав. А на животе, чуть сбоку, вырос бугор, словно там в каком-то потаенном подкожном кармане спрятан пистолет.
Я потрясенно смотрел на все эти трансформации. Настоящая рука его вынырнула из-под человеческой плоти, и зажатый в ней пистолет целился в меня.
— Ну, как себя чувствуешь ты? — очень тихо спросил Ортега. — Скажи, не стесняйся.

Глава 30

— Но… ты не можешь, — произнес я.
Я покосился в сторону Архив, но она, похоже, ничего не заметила. Воля моя чуть дрогнула, и мордитовый шар покачнулся вперед-назад.
— Они услышат выстрел. Они тебя убьют.
— Вполне возможно, — согласился он. — Я же сказал, что вполне готов и к такому исходу.
Его слова оглушили меня, и мордитовый шар стрелой устремился в мою сторону. Я перехватил его в какой-то паре футов от себя и еле удержал на этом расстоянии.
— Я же тебе говорил, Дрезден. Только одно способно остановить эту войну. Я бы предпочел для тебя более почетную смерть, но сойдет и такая.
Я оцепенело смотрел на спрятанный пистолет.
На груди Ортеги возникла и медленно поползла вверх ярко-красная точка.
Должно быть, выражение моего лица изменилось, поскольку Ортега тоже опустил взгляд. Алая точка лазерного прицела угнездилась у него на сердце и застыла.
Глаза его расширились, лицо исказилось от ярости.
Множество событий произошли разом.
Послышался шипящий звук, хлопок, и изрядная часть груди Ортеги словно вмялась внутрь. За спиной у него вырос на мгновение хвост алых брызг. Долей секунды спустя по стадиону разнесся и пошел гулять эхом по трибунам гулкий грохот, громче и басовитее винтовочного выстрела.
Ортега испустил визг, срывающийся на ультразвук. Из спрятанного под скорлупой плоти пистолета вырвался огненный язык. Кожа на его груди лопнула вместе с тканью рубахи, и зажатый в черной вампирской руке небольшой револьвер стал отчетливо виден. Попавшая в Ортегу пуля развернула его на месте, и он промахнулся. Я решил, что стоять столбом, изображая мишень для следующего выстрела, не лучший путь действий, поэтому отскочил в сторону, одновременно с силой толкнув мордитовый шар обратно к нему.
Ортега парировал бросок — даже раненный, он действовал стремительно. Ярко-красная точка вспыхнула на мгновение на его бедре, и снова грянул оглушительный выстрел. Я услышал треск ломающихся костей.
Сьюзен бросила мне жезл и посох, а сама прыгнула на Ортегу, перехватила его за свободную руку, выкрутив ее. Вместо того чтобы опрокинуться, вампир вывернулся из плотской оболочки, как из банановой кожуры, разом превратившись в покрытое липкой слизью черное пучеглазое существо — настоящего Ортегу. Однако пистолета не выронил и снова повернулся в мою сторону.
— Ventas servitas! — выкрикнул я изо всех сил, направив всю волю на землю между нами.
Небольшой пыльный смерч ударил в вампира, заставив его отвернуть морду, защищая глаза.
Вторая пуля тоже ушла в сторону, и я пригнулся, подбирая жезл.
Поднятая моим заклинанием пыль мешала Сьюзен, но она все-таки потянулась к руке Ортеги, в которой тот держал пистолет. Это была ошибка. Даже опираясь на одну ногу, он снова зарычал, извернулся и отшвырнул Сьюзен на трибуны. Она упала где-то в районе третьего ряда и скрылась из виду за скамейками.
Воздух вдруг наполнился криками, и я, обернувшись, увидел с дюжину вампиров Красной Коллегии, с разных сторон спешивших на поле стадиона. Одни спускались со стен, другие прыгали по трибунам с ряда на ряд, третьи, разбрызгивая стекло, вырывались из закрытых лож.
Я крутанулся в сторону Ортеги, выбросил вперед жезл и выкрикнул:
— Fuego!
Струя огня толщиной с мою руку метнулась к нему, но один из вампиров с разбегу толкнул его в плечо, отшвырнув в сторону. Зато сам как раз подвернулся под огонь и безумно заверещал, когда его маслянистая кожа вспыхнула как факел.
Я почувствовал за спиной какое-то движение и, обернувшись, увидел Кинкейда. Подхватив на руки Архив, он бежал через поле. Один из Красных бросился ему наперерез. В руке Кинкейда возник полуавтоматический пистолет, и он, не сбавляя хода, всадил вампиру две пули между глазами. Тот начал опрокидываться навзничь, и Кинкейд, уже пробегая мимо, выпустил еще несколько пуль нападавшему в живот, оставив вампира дергаться на земле.
— Гарри, сзади! — завопил Томас.
Я не стал оборачиваться. Вместо этого я рванулся вперед и вбок. Я услышал злобное шипение промахнувшегося вампира, и он вихрем пролетел мимо меня. Повернувшись, я выпустил в него еще один огненный заряд из жезла, но промахнулся. Вампир крутанулся на месте и, бросившись на меня, плюнул в лицо отравленной слюной.
Мне доводилось испытывать на себе действие вампирской слюны, и эта гадость срабатывает почти мгновенно, особенно в больших количествах. Однако я принял свой антивампирский эликсир, так что не ощутил ничего, кроме сильного зуда. Зато я использовал это время для того, чтобы накопить новый заряд, который и выпустил, почти воткнув жезл нападавшему в грудь. Разряд прожег в нем дыру размером с мой кулак на входе и фута в два диаметром на выходе. Тварь задергалась в судорогах, и я ногой отшвырнул ее прочь от себя.
Семь или восемь вампиров быстро приближались ко мне. Томас тоже бежал в мою сторону, в его руке блеснул невесть откуда взявшийся нож. Наскочив на ближнего к нему вампира сзади, он одним ударом вспорол ему живот, и тот повалился на траву.
— Гарри, уходите!
— Нет! — крикнул я в ответ. — Вынесите отсюда Сьюзен!
Томас оскалился, но послушно изменил курс. Добежав до барьера, он легко перемахнул через него и побежал вверх по рядам.
На постороннюю помощь рассчитывать не приходилось, да и времени на раздумья не оставалось. Я припал на колено и сосредоточился.
— Defendre, defendre, — нараспев произнес я.
Трудно было выстраивать защитное поле без браслета-оберега, но мне все же удалось выставить вокруг себя невидимый купол.
Вампиры врезались в него с разбегу и заколотились о невидимое препятствие, голося от ярости как безумные. Любой из них запросто отшвырнул бы мой «жучок» футов на десять-пятнадцать. Удары, с какими бились они о мой щит, могли бы раздробить бетон. Уже через пару секунд я понял, что долго мне не продержаться. Стоит щиту рухнуть, и ничто уже не помешает им буквально разорвать меня на мелкие кусочки. Я накачал в щит всю свою волю и все равно ощущал, как он медленно, но верно рушится под их натиском.
Послышался рев, вспыхнул ослепительный свет. Огненная струя просвистела над моей головой и ударила одному из вампиров в голову. Голова расцвела огненным цветком, тварь замолотила по воздуху неестественно тонкими руками и опрокинулась на траву, извиваясь, как полураздавленный жук. Щит рухнул от перегрузки, и я пригнулся еще ниже.
Следующая струя испепелила голову другому вампиру. Остальные в замешательстве отпрянули.
Стоявший у барьера Кинкейд отшвырнул на землю дымившийся дробовик. Потом сунул руку в сумку для гольфа и плавным профессиональным движением достал из нее другой двуствольный дробовик. Один из вампиров бросился на него, но Кинкейд оказался быстрее. Он спустил курок, и оглушительный рев послышался снова. Огненная струя пришлась вампиру в шею, прошла насквозь и проделала в барьере дырку размером с мою голову. За спиной у Кинкейда послышался шум, и он, повернувшись, разрядил второй ствол в вампира, большими скачками спускавшегося к нему с трибуны. Дымящиеся останки покатились вниз по проходу, Кинкейд отбросил в сторону и этот дробовик и потянул из сумки третий.
Стоило Кинкейду отвернуться от вампиров, как они бросились к нему.
Этим пришлось иметь дело с Архив.
Девочка выступила из-за Кинкейдовой сумки; мордитовый шар парил у нее между руками. Она развела руки и чуть махнула правой.
Маленькое облачко темноты устремилось к вампирам и прошлось по ним с частотой пинг-понгового шарика: тюк-тюк-тюк… Каждый такой «тюк» сопровождался вспышкой холодного фиолетового огня, и шар летел дальше, оставляя за собой медленно оседающее на землю облачко пепла. Я едва успевал уследить за перемещением шара — так быстро все произошло. Только что вампиры готовились к атаке, а в следующее мгновение они просто исчезли. Кроме серого пепла, осталось еще несколько обугленных косточек.
Воцарилась тишина. Все, что я слышал, — это собственное хриплое дыхание да рев пульса в ушах. Я лихорадочно огляделся по сторонам, но Ортеги нигде не обнаружил. Двое вампиров со вспоротыми животами слабо копошились на земле. Кинкейд достал из своей сумки последний дробовик и добил обоих.
Мордитовый шар скользнул обратно к Архив и повис у нее между ладонями. Долгое мгновение она молча смотрела на меня. На ее лице не было никакого выражения. И глаза не выражали ничего. Вообще ничего. Я почувствовал, что проваливаюсь в ее глаза, и поспешно отвел взгляд.
— Кто первым нарушил священные правила дуэли, Кинкейд? — спросила Архив.
— Не знаю точно, — ответил Кинкейд. Он даже не запыхался. — Но Дрезден побеждал.
Архив постояла так еще с полминуты.
— Спасибо за то, что разрешили погладить вашего котика, мистер Дрезден, — произнесла она наконец. — И спасибо за мое имя.
Это звучало до жути похоже на прощание, но ответить вежливо я мог единственным образом:
— Всегда пожалуйста, Ива.
Архив кивнула и снова повернулась к Кинкейду:
— Кинкейд, шкатулку, пожалуйста.
Я покосился на Кинкейда — тот как раз ставил деревянную шкатулку на землю у ног Архив. Она легким движением руки послала мордитовый шар в шкатулку и, наклонившись, закрыла крышку.
— Что ж, с формальностями покончено.
Я посмотрел на кости, пепел и обугленные, дымящиеся вампирские тела:
— Ты уверена?
Архив без выражения поглядела на меня и снова повернулась к Кинкейду:
— Поехали. Мне уже давно пора спать.
— Я проголодался, — сообщил Кинкейд, закидывая на плечо лямку от своей сумки. — У нас по дороге «Макдоналдс». Могу купить вам бисквит.
— Бисквиты не полезны для здоровья, — возразила Архив, но улыбнулась.
— Дрезден, — окликнул Кинкейд, — передадите мне вон то?
Я тупо посмотрел на землю, куда он показывал. Там лежал дробовик. Стволы до сих пор дымились. Я осторожно поднял его за цевье и протянул прикладом вперед Кинкейду, который завернул его вместе с остальными использованными дробовиками в некое подобие одеяла с серебряной каймой.
— Что это, черт возьми, у вас за штуки такие? — поинтересовался я.
— Зажигательные патроны, — ответил он, протянув мне оброненный посох. — Против Красных здорово эффективны, но температура выстрела такая, что стволы деформируются. Если не повезет, второй выстрел может разорвать ствол прямо тебе в лицо, поэтому ружья, получается, все равно что разовые.
Я кивнул в знак благодарности и взял посох:
— Где бы найти пару таких?
— Знаю я одного парня, — ухмыльнулся Кинкейд. — Попрошу его позвонить вам. Пока, Дрезден.
Кинкейд и Архив скрылись под трибунами. Только тут я снова обрел способность хотя бы частично соображать и бегом бросился на первую базу. Томас легко перемахнул через барьер. Я перевалился через него и помчался вверх по лестнице.
Томас уже хлопотал над Сьюзен. Он снял с нее куртку и подложил ей под ноги, чуть приподняв их. Ее голову он слегка запрокинул, чтобы облегчить дыхание. При моем приближении он поднял взгляд.
— Без сознания, но жива, — сообщил он.
Я тоже склонился над ней и для верности пощупал пульс на шее:
— Травмы тяжелые?
Он покачал головой:
— Трудно сказать.
— Надо срочно доставить ее в больницу, — сказал я, вставая.
Томас поймал меня за рукав:
— Вы же не хотите, чтобы она очнулась, раненая, оглушенная, в доме, под завязку набитом потенциальной добычей?
— Черт, что же нам тогда делать?
— Послушайте, если она не мертва, велик шанс, что она оклемается.
Томас вынул из кармана шариковую ручку. Повернув колпачок, он произнес:
— Чисто.
Потом повернул его обратно и спрятал ручку в карман.
Не прошло и полминуты, как по проходу к нам сбежал Мартин. Правда, даже на бегу он ухитрился сохранять скучающий вид, словно ему не терпелось занять место перед очередной подачей. Это особенно впечатляло, если учесть, что в руке он держал здоровенную винтовку — снайперскую, с оптическим прицелом и лазерной подсветкой. Отложив винтовку в сторону, он профессионально осмотрел и ощупал Сьюзен.
— Поболит изрядно несколько дней, — заявил он наконец.
— Вы? — не выдержал я. — Это вы стреляли?
— Разумеется, — кивнул Мартин. — А для чего, как вы думали, мы вообще оказались в Чикаго?
— Сьюзен сказала — собрать вещи.
Он смерил меня скептическим взглядом:
— И вы поверили? Я полагал, вы знаете Сьюзен достаточно хорошо, чтобы понимать: материальные вещи не представляют для нее особой ценности.
— Это я знаю, — возразил я. — Но она говорила… — Я осекся и покачал головой.
Мартин поднял глаза:
— Мы узнали, что Ортега собирается убить вас. Мы знали, что, если ему это удастся, он, возможно, и остановит войну, но только для того, чтобы возобновить ее лет через двадцать, в гораздо более выгодных условиях. Меня послали, чтобы не позволить ему убить вас и чтобы по возможности устранить его самого.
— И как, устранили?
Мартин покачал головой:
— Он хорошо спланировал пути к отступлению. Двое вассалов вытащили его во время перестрелки. Не знаю, сильно ли я его ранил, но будем исходить из того, что ему все-таки удастся добраться до Касаверде живым.
— Вы хотите, чтобы война продолжалась. Вы надеетесь, что Белый Совет уничтожит для вас Красную Коллегию. Так?
Мартин кивнул.
— Как вы узнали про дуэль?
Мартин не ответил.
Я прищурился и посмотрел на Томаса. Тот изобразил на лице оскорбленно-невинное выражение:
— Что вы смотрите на меня так? Я пьяный, обдолбанный плейбой, которого не заботит ничего, кроме перетраха, сна и жратвы. И если бы даже я имел желание поквитаться с Красной Коллегией, я слишком бесхребетен для того, чтобы по-настоящему драться с кем-либо. — Он одарил меня ослепительной улыбкой. — Я же совершенно безобиден.
— Ясно, — кивнул я, сделал глубокий вдох и некоторое время молча смотрел в лицо Сьюзен. Потом нагнулся и, сунув руку к ней в карман, достал из него ключи от машины. — Вы прямо сейчас уходите отсюда, Мартин?
— Да. Не думаю, чтобы наше присутствие кто-либо заметил, но смысла рисковать тоже нет.
— Позаботьтесь о ней ради меня, — попросил я.
Мартин внимательно посмотрел на меня и кивнул.
— Все, что в моих силах, — тихо ответил он. — Обещаю.
Я кивнул:
— Спасибо.
Я встал и направился к выходу, застегивая плащ, чтобы прикрыть кобуру с пистолетом.
— Куда вы сейчас? — окликнул меня Томас.
— В аэропорт, — отозвался я. — Надо переговорить кое с кем насчет старика и простыни.

Глава 31

Когда я припарковал машину на платной стоянке, не доезжая аэропорта О’Хара, часы показывали пять минут восьмого. Я выбрался из машины, держа в руках жезл и посох. На всю стоянку горел всего один старый фонарь, но луна светила так ярко, что я сразу увидел подъезжающего Майкла. Его белый пикап с хрустом остановился передо мной на усыпанной гравием дорожке. Я обошел машину и открыл пассажирскую дверцу. Саня подвинулся, освобождая мне место. На нем были синие джинсы и большая черная ковбойская шляпа.
— Гарри, — улыбнулся Майкл, — а я уже начал беспокоиться. Победили?
— Не совсем.
— Проиграли?
— Не совсем. Я прижал Ортегу к канатам, и он сжульничал. Оба покинули ринг. Я более или менее целиком; он — по частям, но все же ушел.
— Со Сьюзен все в порядке?
— Ее швырнули в воздух на двадцать пять ярдов, и она упала на бетон и железки. Но все будет хорошо.
Что-то насторожило меня, и я принюхался. В кабине пикапа стоял острый запах железа.
— Майкл, вы что, в доспехах?
— Я в доспехах, — кивнул Майкл. — И в плаще.
— Да вы что, Майкл! Мы же в аэропорт едем. Там повсюду металлодетекторы.
— Все в порядке, Гарри. Все будет в порядке.
— Уж не надеетесь ли вы, что все сирены разом выйдут из строя? — Я покосился на младшего Рыцаря. — А чего Саня тогда не в доспехах?
Саня повернулся ко мне и распахнул джинсовую куртку. Под курткой обнаружился кевларовый жилет.
— Очень даже в доспехах, — серьезно сказал он. — Пятнадцать слоев с керамическим усилением в критически важных местах.
— По крайней мере, вы не смотритесь ролевиком-участником фестиваля средневековой реконструкции, — заметил я. — И потом, эта штуковина действительно может защитить. Новая или старая?
— Новая, — сказал Саня. — Удерживает все типы гражданских боеприпасов и даже некоторые боевые.
— Но не ножи и не когти, — буркнул Майкл. — И не стрелы.
Саня нахмурился, застегивая куртку:
— А твоя не держит пуль.
— Меня защищает вера, — сказал Майкл.
Мы с Саней обменялись скептическими взглядами.
— Хорошо, Майкл, — сказал я. — Так у нас есть мысли насчет того, где искать нехороших парней?
— В аэропорту, — ответил Майкл.
Секунду я сохранял молчание.
— Иголка в стогу сена. Где в аэропорту?
Майкл пожал плечами, улыбнулся и открыл рот, чтобы ответить. Я поднял руку.
— Надо хранить веру, — произнес я, в меру возможности имитируя голос Майкла. — И как это я не догадался? Фиделаккиус, надеюсь, вы захватили?
— В ящике с инструментами, — кивнул Майкл.
— Он еще пригодится Широ.
Пару мгновений Майкл медлил с ответом.
— Да, конечно.
— Но мы ведь спасем его.
— Молюсь, чтобы так и оказалось, Гарри.
— Спасем, — сказал я и посмотрел в окно. Майкл въезжал на площадь перед аэропортом. — Еще не поздно.
Аэропорт О’Хара велик. Почти полчаса мы кружили по забитым стоянкам, прежде чем Майкл резко затормозил перед терминалом международных рейсов. Спина и шея его напряглись, словно он услышал сигнал тревоги.
Саня покосился на него:
— Что там?
— Ты ничего не чувствуешь? — спросил его Майкл.
— Нет вроде.
— Закрой глаза, — посоветовал Майкл. — Попробуй приглушить мысли.
— Я чувствую большое возмущение Силы, — пробормотал я, не удержавшись.
— Правда? — спросил меня Майкл, слегка удивленно моргнув.
Я вздохнул и потер переносицу. Саня закрыл глаза, и лицо его почти сразу же брезгливо скривилось.
— Тухлятина, — сообщил русский. — Кислое молоко. Плесень. И воздух жирный какой-то.
— Отсюда всего пятьдесят футов до киоска «Пицца хат», — ткнул я пальцем. — Впрочем, может, это и совпадение.
— Нет, — возразил Майкл. — Это Никодимус. Он везде оставляет за собой этот запах. Презрение. Гордыня. Равнодушие.
— Я ощущаю только тухлятину, — сказал Саня.
— Ты его тоже чувствуешь, — кивнул Майкл. — Просто твой рассудок интерпретирует это по-другому. Он здесь.
Майкл тронул было пикап с места, но тут перед нами остановилось такси, скрежетнув тормозами. Таксист обошел машину и принялся выгружать из багажника чемоданы какой-то пожилой пары.
Я буркнул что-то себе под нос и принюхался. Я даже попробовал включить свои магические чувства, чтобы понять, что так насторожило Майкла, но не уловил ничего необычного.
Открыв глаза, я понял, что смотрю прямо в затылок детективу Рудольфу. Одетый в свой обычный дорогой костюм, он стоял рядом с худым человеком ухоженной внешности, в котором я узнал окружного прокурора. На мгновение я застыл. Потом сорвал с Сани черную шляпу и нахлобучил себе на голову, пригнувшись при этом как можно ниже.
— Что случилось? — спросил Майкл.
— Полиция, — буркнул я и осторожно огляделся по сторонам.
Осмотр выявил семерых полицейских в форме и по меньшей мере десять человек в штатском, державшихся, однако, как полицейские.
— Я бросил им намек, будто плащаницу увозят из Чикаго по воздуху, — пояснил я.
— Тогда чего же вы прячетесь?
— Меня видели покидающим место преступления. Если кто-нибудь опознает меня сейчас, следующие сутки я проведу на допросах, а это вряд ли поможет Широ.
Майкл задумчиво сдвинул брови:
— Тоже верно. Полицейские знают про динарианцев?
— Вряд ли. ОСР отстранен от следствия. Скорее всего, им сказали, что это какая-то группа опасных террористов.
Таксист перед нами разобрался наконец с чемоданами, и мы зарулили на стоянку.
— Некстати это все. Только их нам здесь не хватало.
— Пока здесь полно полиции, это будет сковывать перемещения динарианцев. Заставит их прижать головы и вообще вести себя паиньками.
Майкл покачал головой:
— Подавляющее большинство сверхъестественных созданий десять раз подумают, прежде чем убить смертного полицейского. Но не Никодимус. Смертных должностных лиц он презирает точно так же, как и всех остальных. Если кто-то из них встанет у него на пути, он убьет его не задумываясь… или возьмет в заложники, чтобы использовать против нас.
Саня кивнул:
— Не говоря уже о том, что, если это проклятие так опасно, как вы говорите, оно еще опаснее для тех, кто случится поблизости.
— Гораздо хуже, — сказал я.
Майкл выключил двигатель:
— Это как?
— Фортхилл сказал мне, что динарианцы набираются сил от людских страданий, так? Учиняя погромы и резню.
— Да, — кивнул Майкл.
— Проклятия хватит всего на несколько дней, но до той поры Черная смерть по сравнению с ним покажется легкой формой ветрянки. Поэтому они и здесь. Это же один из самых напряженных транспортных терминалов на всей планете.
— Матерь Божия, — прошептал Майкл.
Саня тоже присвистнул:
— Рейсы отсюда практически в любую страну… Если эта динарианская чума легко передается…
— Мне кажется, Саня, сравнение с Черной смертью уже говорит о многом.
Русский пожал плечами:
— Извините. Так что будем делать?
— Устроим им тревогу. Типа заложенное взрывное устройство. Они эвакуируют людей и запретят все вылеты.
— Но нам нужно попасть внутрь немедленно, — возразил Саня. — Сколько времени потребуется властям, чтобы отреагировать на звонок?
— Это подействует, только если знать, кому звонить для немедленного реагирования.
— А вы знаете? — поинтересовался Саня.
Я протянул руку Майклу, и тот вложил мне в ладонь свой сотовый.
— Нет, — признался я. — Но знаю кое-кого, кто знает.
Я набрал номер Мёрфи, стараясь хранить спокойствие, чтобы телефон не взорвался у самого моего уха. Когда она ответила, в трубке хрипели помехи, но я все же ухитрился рассказать ей, что происходит.
— Ты с ума сошел, Дрезден, — заявила Мёрфи. — Ты хоть представляешь, насколько это безответственно — и противозаконно, между прочим, — устраивать ложную тревогу?
— Угу. Только это не настолько безответственно, как оставить копов и мирных людей рядом с этой братией.
Мёрфи помолчала секунду-другую.
— Они очень опасны? — спросила она.
— Хуже оборотней, — ответил я.
— Ладно, позвоню.
— С ним связалась? — спросил я.
— Насколько я поняла, да. Тебе людских ресурсов хватает?
— Пока с избытком, — отозвался я. — Чего дефицит — так это времени. Пожалуйста, поскорее, ладно?
— А ты поосторожнее, Гарри.
Я выключил телефон и вышел из машины. Майкл с Саней уже стояли рядом.
— Мёрфи сообщит о заложенной бомбе. Копы уберут всех из здания, расчистив для нас место.
— И лишат динарианцев возможности заразить кого-либо или взять заложников, — добавил Саня.
— В этом и затея. Но потом, конечно, прибудут взрывотехники, оперативники… У нас в распоряжении максимум двадцать минут. Надо сполна использовать замешательство.
Майкл отпер инструментальный ящик в кузове пикапа и достал из него трость Широ. Привязав к ней ремешок, он повесил меч на плечо. Пока он делал это, Саня пристегнул к поясу ножны с Эспераккиусом, а потом достал из ящика устрашающего вида автомат.
— Неужели калашников? — восхитился я. — Ничего себе штучка для Рыцаря Креста! Скорее в духе Чака Хестона.
Саня со щелчком вставил рожок, оттянул затвор, загнав патрон в патронник, и проверил предохранитель.
— Стараюсь идти в ногу со временем, — пояснил он.
— На мой взгляд, избирательности не хватает, — заметил Майкл. — Слишком легко попасть в кого-то невиновного.
— Возможно, — согласился Саня. — Но ведь внутри не будет никого, кроме динарианцев, так?
— И Широ, — добавил я.
— В Широ я стрелять не стану, — заверил меня Саня.
Майкл повесил на бедро Амораккиус:
— Ну, сколько еще ждать?
Громкий звон пожарной тревоги разнесся над стоянкой, и полицейские встрепенулись. Морщинистый детектив в мятом костюме принял командование и начал рассылать во все стороны подчиненных в форме и в штатском. Из дверей аэровокзала толпой повалили люди.
— Ищите и обрящете, — сказал я. — Пошли-ка вокруг здания. Зайдем в один из служебных выходов.
Саня сунул автомат в спортивную сумку и повесил ее на плечо; рука его, правда, продолжала придерживать приклад. Майкл кивнул, и я возглавил наш маленький отряд. Мы обогнули здание и вышли к летному полю. По нему метались в замешательстве техники и прочий персонал; несколько парней размахивали оранжевыми фонарями-мигалками, отгоняя самолеты от трапов аэровокзала.
Нам пришлось перебраться через изгородь и спрыгнуть с десятифутовой высоты, но в темноте и сумятице нас никто не заметил. В здание мы проникли через помещение, служившее наполовину гаражом, а наполовину багажной камерой. Повсюду мигали огни сигнализации и завывали сирены. Я едва не проскочил мимо стены, на которой висели календари с девицами, грузовиками, а также схема аэровокзала.
— Опа… стой, — скомандовал я.
Саня врезался в меня сзади. Я покосился на него, потом всмотрелся в схему:
— Вот. — Я ткнул пальцем в нарисованную дверь. — Выйдем по этой лестнице.
— Хорошо, а куда дальше? — спросил Майкл.
— Разделимся, — предложил Саня.
— Неудачная мысль, — хором, не сговариваясь, произнесли мы с Майклом.
— Ну-ка подумай, — скомандовал я прежде всего самому себе. — Если бы я был заносчивым психом-террористом, сотрудничающим с демонами, готовым спустить курок апокалипсиса, где бы я находился?
Саня вгляделся через мое плечо в схему.
— В часовне, — произнес он.
— В часовне, — согласился Майкл.
— В часовне, — эхом отозвался я. — По этому коридору, вверх по лестнице и налево.
Мы бегом одолели коридор и взмыли по лестнице. Я ногой распахнул дверь и услышал механический голос диктора, советовавшего сохранять спокойствие и следовать к ближайшему выходу. Я посмотрел сначала направо, а не налево, и это спасло мне жизнь.
Мужчина в невыразительном деловом костюме стоял, глядя на дверь и держа в руках полуавтоматический пистолет. Увидев меня, он поднял оружие и, помедлив долю секунды, открыл огонь.
Этой паузы мне хватило, чтобы дать задний ход. Одна или две пули прошили стальную дверь, но я врезался спиной в Саню, и тот успел развернуться, прикрыв меня собой. Я ощутил, как он дернулся и крякнул, а потом мы врезались в стену и сползли по ней на пол.
Я понимал, что стрелявший приближается. Должно быть, в эту секунду он заходил к двери с другой стороны. Стоило ему оказаться в точке, откуда простреливались оба лестничных марша, и он перебил бы нас, как котят.
Я увидел его тень в щели под дверью и попытался встать. Саня сделал то же самое, и в результате мы опрокинули друг друга обратно на пол. Стрелявший подошел к двери еще ближе, и тень его замерла у косяка.
Майкл с Амораккиусом в руке перешагнул через нас с Саней и с криком вогнал меч по рукоятку в стальную дверь. За дверью грянули выстрелы; непонятно, правда, куда стреляли, потому что по двери пули не щелкали. Майкл выдернул красный от крови меч и прижался к стене лестничной площадки. Пистолет выстрелил еще дважды и стих. Потом из-под двери на пол площадки просочилась струйка крови. Мы с Саней наконец распутались и встали.
— В вас попали, — буркнул я.
Майкл уже ощупывал Сане спину. Майкл хмыкнул и продемонстрировал нам маленький комок светлого металла:
— Застрял в жилете.
— Я же говорил, в ногу со временем, — морщась, буркнул Саня.
— Скажите спасибо, что пуля, прежде чем попасть в жилет, прошла сквозь стальную дверь, — заметил я.
Приготовившись в любое мгновение выставить щит, я осторожно открыл дверь.
Стрелявший лежал на полу. Меч Майкла угодил ему как раз под ребра и, должно быть, задел артерию, поскольку тот умер почти мгновенно. Он продолжал сжимать в руке пистолет, только палец не давил больше на курок.
Саня с Майклом выскользнули с лестницы — русский уже держал в руках автомат. Они постояли у двери, настороженно оглядываясь, пока я наклонился и открыл рот убитого. Языка в нем не было.
— Один из Никодимусовых мальчиков, — негромко сообщил я.
— Что-то не так, — заметил Майкл. С острия его меча на пол капала кровь. — Я его больше не чувствую.
— Если вы способны ощущать его присутствие, может, и он ваше тоже? Может, он знает, когда вы к нему приближаетесь?
Майкл пожал плечами:
— Вполне возможно.
— Он предусмотрителен, — сказал я, вспомнив, как реагировал Никодимус на появление Широ. — Он не любит рисковать. Вряд ли он стал бы ждать здесь боя, в исходе которого не уверен. Он уходит. — Я встал и направился к часовне. — Идем.
Когда я готов был открыть дверь часовни, она распахнулась, и оттуда вышли двое, на ходу вставляя обоймы в пистолеты. Один из них даже не успел поднять на меня взгляд — я огрел его по лбу посохом, вложив в этот удар весь свой вес. Голова его запрокинулась, и он осел на пол. Второй попытался навести ствол на меня, но я отбил пистолет в сторону одним концом посоха, а другим врезал ему по носу. Прежде чем он успел опомниться, Саня двинул его в висок прикладом калашникова. Он упал на первого типа и остался лежать, открыв безъязыкий рот.
Я перешагнул через них и ступил в часовню.
Это было небольшое, скромно убранное помещение. Никаких знаков принадлежности к той или иной конкретной религии — просто помещение, приспособленное для того, чтобы служить духовным потребностям разных людей, вне зависимости от их вероисповедания.
Впрочем, представитель любой веры был бы оскорблен тем, что сделали с этим помещением.
Все стены были исписаны знаками, напоминающими те, что я совсем недавно видел на лбу у динарианцев. В качестве краски служила еще не просохшая кровь. Кафедру прислонили к дальней стене, оперев на нее одним концом длинный стол, так что тот стоял под углом к полу. По обе стороны от стола размещалось по стулу и горело несколько свечей. На одном из стульев стояла серебряная чаша, почти доверху наполненная свежей кровью. В комнате стоял приторный запах, от которого начала кружиться голова. Что-то явно было добавлено в воск этих свечей — возможно, опиум. Это вполне объясняло замедленную реакцию немых Никодимусовых слуг. Неяркий свечной свет заливал поверхность стола.
Там лежало то, что осталось от Широ.
Он лежал на спине, обнаженный по пояс. Рваные раны, темные пятна синяков — некоторые хранили отпечатки цепей — сплошь покрывали видимую часть тела. Руки и ноги неестественно распухли. Их так изломали, что они напоминали теперь не человеческие конечности, а какие-то причудливые колбасы. Живот и грудь покрывала сетка тонких порезов — такие я уже видел на телах настоящего отца Винсента и Гастона Лароша.
— Сколько крови… — прошептал я.
Я услышал, как в дверь вошел Майкл. Он застыл, издав задыхающийся звук.
Я подошел ближе к останкам Широ, механически отмечая про себя подробности. Лицо его осталось более или менее нетронутым. Какие-то предметы валялись на полу — наверное, необходимые для ритуала инструменты. Что бы ни собирались проделать с Широ динарианцы, они довели это до конца. Теперь я разглядел на коже волдыри от ожогов… или язв. Возможно, бросавшиеся в глаза внешние повреждения скрывали множество других следов действия инфекции.
— Мы опоздали, — негромко произнес Майкл. — Они успели довершить обряд?
— Угу, — кивнул я и сел на край стула.
— Гарри? — спросил Майкл.
— Столько крови… — сказал я. — Он ведь совсем не крупный человек был. Ни за что не подумал бы, что крови может быть так много.
— Гарри, мы здесь все равно ничего больше сделать не можем.
— Я ведь знал его, и он был всего чуть выше среднего роста. А крови хватило на всю эту живопись… На ритуал.
— Нам надо идти, — сказал Майкл.
— И что делать? Чума уже запущена. Вполне возможно, мы уже заразились. Если мы уйдем отсюда, мы только поможем разносить ее. Плащаница у Никодимуса, и он, возможно, ищет сейчас битком набитый школьный автобус или что-нибудь в этом роде. Он ушел. Мы опоздали.
— Гарри, — настаивал Майкл, — нам лучше…
Злость и досада вдруг вспыхнули во мне ослепительным огнем.
— Если вы сейчас начнете бубнить про веру, я вас убью.
— Не думаю, — вздохнул Майкл. — Я слишком хорошо вас знаю.
— Заткнитесь, Майкл.
Он шагнул ко мне, прислонил трость-ножны к моей ноге и, не говоря ни слова, отошел к стене и принялся ждать.
Я взял трость в руки и вытащил сияющий холодным металлическим блеском меч на пять или шесть дюймов. Потом задвинул обратно, подошел к Широ и, как мог, привел его останки в порядок. Покончив с этим, я положил меч рядом с ним.
Когда он закашлялся и пошевелился, я едва не вскрикнул от неожиданности.
Мне и в голову не могло прийти, что кто-то способен выжить после таких истязаний. Но Широ хрипло вздохнул и открыл глаз. Другой глаз вытек, и глазница смотрелась запавшей, ввалившейся.
— Адские погремушки, — пробормотал я. — Майкл!
Мы с Майклом бросились к столу, едва не столкнувшись. Широ потребовалась секунда, а может, и две, чтобы сфокусировать взгляд на нас.
— А, хорошо, — выдохнул он. — Устал уже вас ждать.
— Его нужно срочно в больницу, — сказал я.
Старик едва заметно покачал головой:
— Поздно. Смысла нет. Веревка. Проклятие Вараввы.
— О чем это он? — спросил я у Майкла.
— О веревке, что на шее у Никодимуса. Пока он носит ее, он не может умереть. Мы полагаем, это та самая веревка, которой воспользовался Иуда, — тихо пояснил Майкл.
— А что за проклятие Вараввы?
— Точно так же как римляне оставляли за иудеями право раз в году прощать одного осужденного преступника, веревка позволяет Никодимусу насылать смерть, которой нельзя избежать. Вараввой звали преступника, избранного иудеями, хотя Пилат хотел освободить Спасителя. Проклятие названо так в память об этом.
— И Никодимус обратил его против Широ?
Широ снова чуть дернул головой, и на его губах вдруг заиграна слабая улыбка.
— Нет, мальчик. Против тебя. Он просто взбесился, когда ты смог сбежать от него, несмотря на погоню.
Адские погремушки! То энтропийное проклятие, которое едва не убило меня, а вместе со мной и Сьюзен. Секунду-другую я потрясенно переводил взгляд с Широ на Майкла и обратно.
Майкл кивнул.
— Мы не можем остановить проклятие, — сказал он. — Но можем занять место его объекта, если такова наша воля. Вот почему мы хотели, чтобы вы не вмешивались, Гарри. Мы боялись, что Никодимус изберет мишенью вас.
Я по-прежнему смотрел то на него, то на Широ. Предметы расплывались в моих глазах.
— Черт, — сказал я. — Это я должен был лежать на этом столе.
— Нет, — возразил Широ. — Ты еще многого не понимаешь. — Он закашлялся, и лицо его перекосилось от боли. — Ты сможешь. Сможешь. — Рука его коснулась меча. — Возьми… возьми это, мальчик.
— Нет, — пробормотал я. — Я не такой, как вы. Как вы все. И никогда не стану таким.
— Помни… Бог видит сердца, мальчик. А я сейчас вижу твое. Возьми меч. Храни его надежно, пока не найдешь его настоящего владельца.
Я протянул руку и взял трость со спрятанным в ней мечом.
— Но как я узнаю, кому его вручить?
— Узнаешь, — прошептал Широ совсем тихо. — Доверься сердцу.
Саня вошел в комнату:
— Полиция слышала выстрелы. Там спецподразделение готовится к штурму… — Он подошел и осекся, уставившись на Широ.
— Саня, — шепнул Широ, — пора прощаться, друг. Я горжусь тобой.
Саня опустился на колени и поцеловал старика в лоб, испачкав губы кровью.
— Майкл, — продолжал Широ еще тише, — наше дело теперь в твоих руках. Будь мудр.
Майкл положил руку на бритую голову Широ и кивнул. На лице его застыла мягкая улыбка, но в глазах стояли слезы.
— Гарри, — прошептал Широ, — Никодимус боится тебя. Боится, что ты видел что-то. Не знаю что.
— Пусть боится, — сказал я.
— Нет, — сказал старик. — Не дай ему уничтожить тебя. Ты должен найти его. Забрать у него плащаницу. Пока он касается ее, чума разрастается. Как только он отпустит ее, все пройдет.
— Мы не знаем, где он, — признался я.
— Поезд, — прошептал Широ. — Резервный план. Поезд в Сент-Луис.
— Откуда ты знаешь? — спросил Майкл.
— Говорил дочери. Они думали, я мертв. — Широ устремил на меня взгляд единственного глаза. — Останови их.
Горло свело судорогой. Я кивнул. Даже смог выдавить из себя:
— Спасибо.
— Ты поймешь, — сказал Широ. — Скоро.
А потом он вдохнул — как человек, скинувший с плеч тяжелую ношу. Глаз его закрылся.
Широ умер. В смерти его не было ничего прекрасного. Ничего величественного. Его жестоко истязали и убили — и он позволил, чтобы все это случилось с ним, а не со мной.
Но когда он умер, на губах его играла легкая, спокойная улыбка. Наверное, так улыбается тот, кто шел своим путем, не отклоняясь. Тот, кто служит чему-то важному, гораздо более важному, чем он сам. Кто отдал свою жизнь добровольно и обдуманно, если не с радостью.
— Мы не можем оставаться здесь, — нарушил тишину Саня.
Я встал и повесил трость с мечом на плечо. Меня пробрал озноб, и я поежился. Потом положил руку на лоб: он был горячий, и по нему катился пот. Чума.
— Угу, — сказал я и вышел из комнаты, возвращаясь к залитой кровью лестнице. — Часы бьют.
Майкл и Саня старались не отставать.
— Куда мы идем?
— На летное поле, — ответил я. — Он умен, он догадается. Он должен уже ждать нас там.
— Кто? — не понял Майкл.
Я не ответил. Тем же путем через склад-гараж я вывел их на залитое асфальтом поле. Стоило нам отойти от здания на сотню ярдов, как я снял с шеи свой амулет-пентаграмму и, подняв над головой, направил в него заряд воли. Пентаграмма засияла довольно ярким голубым светом.
— Что вы делаете? — удивился Саня.
— Подаю сигнал, — ответил я.
— Кому?
— Транспорту.
Не прошло и минуты, как до нас донесся свистящий рокот вертолетных лопастей. Небольшая бело-голубая машина зависла над головой и мягко, особенно если учесть спешку, опустилась на рулежную дорожку перед нами.
— Идем, — бросил я и поспешил к вертолету.
Боковая дверца скользнула назад, и я забрался в кабину; Майкл и Саня — за мной.
Джентльмен Джонни Марконе в темном комбинезоне кивнул мне и Рыцарям.
— Добрый вечер, джентльмены, — произнес он. — Скажите только, куда вас доставить.
— На юго-запад! — ответил я, перекрикивая свист лопастей. — Они должны находиться в товарном составе, идущем в Сент-Луис.
Майкл потрясенно смотрел на Марконе:
— Начнем с того, что это тот самый человек, по приказу которого похищена плащаница. Уж не хотите ли вы сказать, что он собирается работать с нами?
— Еще как собирается, — сказал я. — Если Никодимус улизнет с плащаницей и запустит-таки свое суперпроклятие, получится, что Марконе потратил все деньги на ветер.
— Не говоря уже о том, — добавил Марконе, — что чума плохо скажется на бизнесе. Я полагаю, мы вполне можем договориться о совместных действиях против Никодимуса. А дальнейшую судьбу плащаницы можем обсудить и позже, в более спокойной обстановке.
Он повернулся, хлопнул пилота по плечу и прокричал ему на ухо, куда лететь. Пилот оглянулся на нас, и я увидел на фоне светящейся приборной панели силуэт Гард. Правое переднее кресло занимал Хендрикс — он слушал Марконе, время от времени кивая.
— Что ж, хорошо. — Марконе повернулся к нам, снял с крюка на стене крупнокалиберный охотничий карабин и сел обратно. — Советую вам пристегнуться, джентльмены. Что ж, вперед, в погоню за священной плащаницей!
— Черт, не хватает только одного, — заметил я Майклу, возясь с пряжкой ремня. — Музыки Вагнера!
Я видел в лобовом стекле отражение Гард, которая подняла глаза, услышав мои слова. Она щелкнула каким-то тумблером, и в кабине грянул «Полет валькирий».
— Йи-хо! — крикнул я, вцепившись руками в подлокотники. — Лететь — так с понтом!

Глава 32

Через несколько минут полета вертолет начало швырять из стороны в сторону. Если бы не ремень, я почти наверняка врезался бы лбом в потолок или стену.
Марконе надел переговорное устройство и произнес что-то в микрофон. Выслушав ответ, он повернулся к нам:
— Боюсь, полет предстоит довольно беспокойный. Вообще-то, он должен стабилизироваться бортовым компьютером, но тот вышел из строя. — Он в упор посмотрел на меня. — Могу только догадываться почему.
Я огляделся по сторонам, нашел еще одно переговорное устройство и надел его на голову.
— Насадись на мой хрен, — буркнул я.
— Прошу прощения? — Голос Гард в наушниках звучал не самым любезным образом.
— Это я не тебе, блондиночка. Я обращался к Марконе.
Марконе с легкой улыбкой скрестил руки на груди:
— Все в порядке, мисс Гард. Обстановка требует от нас неожиданных решений. Мистер Дрезден славится специфическим подходом к дипломатическому этикету. Его бы стоило изолировать за бестактность.
— Сказал бы я, куда вам идти с вашим этикетом, — заявил я. — Марконе, мне нужно поговорить с вами.
Марконе нахмурился, но кивнул.
— Сколько нам еще лететь до железной дороги на юго-запад? — обратился он к пилоту.
— Подлетаем, — отозвалась Гард. — Минуты через три догоним поезд.
— Скажите, когда будем над ним. Мистер Хендрикс, будьте добры, переключите переговорное устройство на второй канал.
Хендрикс промолчал; я даже задался вопросом, а нуждался ли он в переговорном устройстве.
— Вот, — произнес голос Марконе в наушниках. — Так мы можем говорить без помех.
— Почему вы мне не сказали? — спросил я.
— Что я не посылал мистера Франклина расправиться с вами?
— Угу.
— И вы бы мне поверили?
— Нет.
— Вы ведь решили бы, что я играю с вами в какую-то сложную игру?
— Да.
— Раз так, зачем мне было тратить время, вызывая у вас при этом еще большее подозрение? И потом, вы ведь достаточно проницательны; вы бы сами во всем разобрались — дай вам только время. И еще — я вас знаю достаточно хорошо, чтобы не желать вас в качестве врага.
Я испепелил его взглядом. Он выгнул бровь, встретив мой взгляд без малейших признаков страха или враждебности.
— Зачем вам плащаница?
— Это вас не касается.
Я нахмурился:
— Вообще-то, касается. В буквальном смысле этого слова. Так зачем она вам?
— А вам?
— Мне — потому что динарианцы собираются убить с ее помощью уйму людей.
Марконе пожал плечами:
— Вы считаете, что мне недостаточно этого повода?
— Еще бы.
— Это просто бизнес, мистер Дрезден. Невозможно вести дела с грудой трупов.
— Тогда почему я вам не верю?
Марконе блеснул зубами:
— Потому что — дай вам время — вы достаточно проницательны.
В наушниках бибикнуло, и послышался голос Гард:
— Пятнадцать секунд, сэр.
— Спасибо, — отозвался Марконе. — Скажите, Дрезден, зачем эти люди везут плащаницу и эту свою чуму в Сент-Луис?
— Там другой крупный международный аэропорт, — ответил я. — Центральная база «Транс уорлд эйрлайнс». И черт, пока они там, они всегда могут отправиться покататься по Миссисипи.
— Но почему бы им просто не остаться в Чикаго?
Я кивнул в сторону Майкла и Сани:
— Из-за них. Плюс, полагаю, они догадываются, что Мёрфи и ОСР тоже доставят им немало хлопот. Даже обычные копы подняты по тревоге на их поиски.
Он оценивающе посмотрел на Майкла и Саню:
— Насколько я понимаю, у вас имеется способ засечь Плащаницу, если это нужный поезд?
— Угу, — кивнул я. — Давайте договоримся. Вы сбрасываете нас, и мы добываем плащаницу.
— Я иду с вами, — сказал Марконе.
— Нет, не идете.
— Я всегда могу приказать мисс Гард вернуться в О’Хара.
— Где мы все умрем от чумы, поскольку не остановили динарианцев.
— Возможно. Так или иначе, я иду с вами.
Я насупился, потом тряхнул головой и, дрожа, откинулся на спинку кресла:
— Вы ушлепок. Шли бы вы на больной лосиный хрен, Марконе.
Марконе улыбнулся одними губами:
— Как поэтично.
Он выглянул в иллюминатор.
— Мои люди сообщили, что сегодня вечером в Сент-Луис из Чикаго отправилось только три поезда. Два товарных и один пассажирский.
— На пассажирском их точно нет, — сказал я. — Им пришлось бы тайком проносить туда оружие, а это рискованно.
— Значит, шансы на то, что они на этом поезде или на другом, равны, — заметил Марконе.
Вертолет снизился настолько, что вихрь возмущенного воздуха от винта начал пригибать верхушки деревьев. Вот за что я люблю Средний Запад: стоит отъехать на двадцать миль от ратуши, и вокруг тебя нет ничего, кроме редких ферм. Я выглянул в окно и увидел внизу длинный товарный состав.
Майкл вдруг напряженно выпрямился и кивнул мне.
— Что ж, это он, — сказал я Марконе. — Что дальше?
— Я купил этот вертолет на распродаже списанного имущества береговой охраны. Он оснащен спасательной лебедкой. По ней и спустимся на поезд.
— Вы ведь шутите, да?
— Ничего мало-мальски ценного не достается даром — верно, Дрезден?
Марконе снял переговорное устройство и крикнул что-то Сане с Майклом.
Реакция Сани мало отличалась от моей, но Майкл только кивнул и отстегнулся от кресла. Марконе выдвинул из-под кресла ящик и достал несколько нейлоновых поясов с постромками. Он застегнул один на себе, а нам раздал остальные. Потом сдвинул назад дверцу, и кабина сразу наполнилась ветром и грохотом. Марконе снова сунул руку в ящик и достал моток троса, конец которого уходил куда-то за дверцу. Я проследил взглядом направление и увидел над дверцей кронштейн с лебедкой.
— Кто первый? — спросил Марконе.
— Я, — шагнул вперед Майкл.
Марконе кивнул и пристегнул карабин на конце троса к его поясу. В следующую секунду Майкл уже раскачивался на тросе под вертолетом. Марконе щелкнул рычажком на пульте рядом с лебедкой, и трос пошел вниз. Марконе выглянул в дверцу и кивнул:
— На месте.
Лебедка смотала трос обратно, и к дверце шагнул Саня. На этот раз спуск занял минуты две, — похоже, вертолет мотало слишком сильно.
Марконе в конце концов снова кивнул:
— Дрезден.
У меня во рту пересохло. Марконе проверил мою сбрую, щелкнул карабином и хлопнул рукой по плечу:
— Пошел!
Идти мне совершенно не хотелось, но еще меньше хотелось показаться трусом в глазах Марконе. Я покрепче ухватил жезл и посох, проверил, надежно ли висит за спиной трость Широ, набрал полную грудь воздуха и прыгнул. Последовал рывок, я поболтался немного, как рыба на крючке, а потом почувствовал, что спускаюсь.
Поток воздуха от винта почти ослепил меня, но, спустившись немного, я разглядел под собой поезд. Нас опускали на крышу вагона в самом хвосте состава — большого металлического контейнера с плоским верхом. Вертолет навел на поезд луч прожектора, и я увидел Майкла и Саню — они стояли, пригнувшись, и смотрели на меня.
Я болтался и раскачивался, как йо-йо в руках неопытного ребенка. Какая-то торчащая не к месту ветка больно хлестнула по ногам. Потом Майкл с Саней подхватили меня и поставили на крышу вагона рядом с собой.
Последним спустился Марконе с висевшим на плече карабином. Лебедкой, наверное, управлял Хендрикс. Рыцари помогли Марконе приземлиться, он отцепил трос, и вертолет, выключив прожектор, ушел куда-то вбок. Моим глазам потребовалась минута, чтобы привыкнуть к лунному свету, и я все время стоял пригнувшись, чтобы не потерять равновесия.
— Гарри, — окликнул меня Майкл, — куда теперь?
— Вперед, к локомотиву, — сказал я. — И надо искать закрытый вагон. Какой-нибудь такой, в который не слишком сложно залезть, но в котором их не было бы видно снаружи.
Майкл кивнул:
— Саня, прикрываешь сзади.
Верзила-русский пристроился в арьергарде нашего маленького отряда, все время оглядываясь. Судя по тому, как он держал автомат, военное дело было ему не в новинку.
— Будь я проклят, — заявил я Марконе, — если пойду куда-нибудь, имея вас за спиной.
Марконе снова улыбнулся и снял с плеча карабин. Он тоже явно управлялся с ним вполне профессионально. Он пошел вторым, за Майклом.
Я расстегнул плащ, чтобы кобура с пистолетом находилась под рукой. Возможно, вид у меня был не настолько профессионально-военный. Скорее это напоминало спагетти-вестерн. Я шел за Марконе, держа жезл в правой руке, а посох — в левой.
Мы передвигались вперед по крышам состава, как и положено героям любого уважающего себя вестерна. Если бы меня не трясло от лихорадки и не мутило, я мог бы даже получить от этого некоторое удовольствие.
Вдруг Майкл припал на четвереньки и поднял сжатый кулак. Марконе немедленно застыл, пригнувшись и вскинув карабин. Сжатый кулак означает остановку, проверку. Я тоже пригнулся.
Майкл обернулся к нам, поднес к глазам два растопыренных пальца, потом поднял в воздух три пальца и указал на вагон перед нами. Я понял это так, что он увидел там троих нехороших парней. Майкл взмахом руки подозвал Саню, и русский бесшумно проскользнул вперед. Мне Майкл ткнул пальцем в направлении хвоста поезда. Я кивнул и принялся следить, чтобы никто не застал нас врасплох со спины.
Оглянувшись через плечо, я увидел, как Майкл с Саней скользнули в зазор между вагонами и скрылись из виду.
Когда я снова обернулся, я увидел несущийся на меня по крышам вагонов кошмар.
Какой бы процесс ни породил эту тварь, его вряд ли можно назвать добрым. Четвероногий поджарый зверь отдаленно напоминал кошку. Меха он не имел совсем. Шкура у него была кожистая, морщинистая, крапчатая. Голова — нечто среднее между ягуаром и диким кабаном. Одна пара клыков торчала из разинутой слюнявой пасти вверх, как у кабана, другая вниз, как у саблезубого тигра. Двигался зверь тяжеловесно, но от этого не менее стремительно.
Я сдавленно вскрикнул, вскидывая жезл. Накачав в него сколько успел энергии, я выкрикнул заклинание и выпустил в зверя заряд огня. Струя ударила твари в морду в тот миг, когда она уже изготовилась к прыжку. Она испустила дикий вопль и свалилась с поезда.
На мгновение огонь ослепил меня. Я слышал приближение второй твари, но не видел ее. Мне оставалось только одно. Я плюхнулся на живот и выкрикнул:
— Марконе!
Карабин размеренно рявкнул трижды. Я услышал, как тварь взвизгнула. Зрение мое прояснилось, и я смог разглядеть ее. Она обнаружилась на крыше вагона футах в десяти от меня; волоча задние лапы, чудище изо всех сил пыталось ползти ко мне, подтягиваясь на одном когте.
Марконе подошел ближе, поднял карабин и хладнокровно послал еще одну пулю ей между глазами. Тварь дернулась, перекатилась и тоже свалилась вниз.
Марконе задумчиво смотрел ей вслед:
— Что это было?
— Что-то вроде сторожевого пса, — сказал я.
— Занятно. Демон?
Я поднялся на ноги.
— Вряд ли. Демона, как правило, так просто не одолеть.
— Тогда что?
— Откуда, черт подери, мне знать? В жизни не видел ничего подобного. Где Майкл с Саней?
Мы двинулись вперед. Следующий вагон оказался пустым, с решетчатыми деревянными боковинами и открытым верхом. Судя по всему, его использовали для перевозки скота. На полу лежали три человеческие фигуры, то ли без сознания, то ли мертвые. Майкл карабкался по противоположной стенке, явно собираясь перебираться на следующий вагон.
Мы спрыгнули на пол вагона.
— Мертвы? — спросил Марконе.
— Вздремнули, — хмыкнул Саня.
Марконе кивнул:
— Надо их прикончить. Эти люди — фанатики. Если очнутся, они нападут на нас не колеблясь — с оружием или без.
Я пристально посмотрел на него:
— Мы не будем убивать их вот так — беззащитных.
— А что, у нас есть какой-то веский повод не делать этого?
— Заткнитесь, Марконе.
— Они бы нас не пожалели. Если сохранить им жизнь, динарианцы наверняка снова используют их, чтобы сеять боль и страдание. В этом ведь их назначение.
— Мы их не убьем.
Губы Марконе скривились в горькой улыбке.
— И как это я предвидел? — Он расстегнул поясную сумку, достал два комплекта наручников и бросил Сане.
Тот ловко поймал их и сковал одной парой лежавших друг с другом, а второй пристегнул их к стальному каркасу вагона.
— Так-то лучше, — кивнул Марконе. — Будем исходить из того, что никто из них не перегрызет себе руку, чтобы освободиться.
— Саня! — Голос Майкла перекрыл стук колес, и внезапная ослепительно-белая вспышка на мгновение осветила крышу соседнего вагона.
Сталь лязгнула о сталь.
Саня сунул мне автомат. Я едва успел схватить его за цевье, а русский уже рванулся мимо меня вперед и полез вверх по стенке вагона. Лезть ему приходилось, пользуясь только правой рукой; раненая левая болталась плетью. Он выпрямился и с криком перепрыгнул вперед, на следующий вагон.
Я уронил свой посох на пол и принялся возиться с автоматом, пытаясь найти предохранитель.
Марконе отставил в сторону свой карабин.
— Вы сейчас убьетесь, — хмыкнул он, забрал у меня калашникова, не глядя, профессиональными движениями проверил его и, закинув за плечо, тоже полез вслед за Саней.
Выругавшись вполголоса, я последовал за ними.
Следующий вагон представлял собой еще один металлический контейнер. Мечи Рыцарей сияли, как солнце, и мне даже пришлось прикрыть глаза, защищаясь от света. Майкл и Саня стояли плечом к плечу спиной ко мне, лицом по ходу движения поезда.
Перед ними стоял Никодимус.
Предводитель динарианцев был одет в серую шелковую рубаху и черные брюки. Плащаница оборачивала его тело наподобие чемпионской ленты; веревка на шее трепетала на ветру. В руках он тоже сжимал меч — катану с отполированной временем деревянной рукоятью. Кончик меча был обагрен кровью. Он держал меч чуть на отлете и улыбался.
Майкл оглянулся на нас, и я увидел на его щеке кровавую полосу.
— Не высовывайтесь, Гарри.
Никодимус атаковал, стоило Майклу на мгновение отвлечься. Меч динарианца описал в воздухе стремительную дугу, и Майкл едва успел парировать удар. На какую-то роковую секунду он потерял равновесие и припал на колено, но Саня с криком бросился вперед и отогнал Никодимуса, дав Майклу возможность оправиться. Русский гнал динарианца все дальше, к дальнему концу вагона.
Я увидел ловушку.
— Саня, назад! — завопил я.
Сила инерции не позволила русскому остановиться мгновенно, но он извернулся и метнулся вбок. И сразу же стальные щупальца-клинки, пробив крышу вагона, взметнулись в воздух в каком-то дюйме от его спины. Никодимус повернулся и снова бросился в атаку.
Майкл поднялся на ноги, занес Амораккиус над головой и трижды полоснул им по железной крыше вагона. Треугольный кусок металла размером примерно три фута в поперечнике провалился внутрь; металл в месте разреза раскалился докрасна. Майкл спрыгнул в отверстие и скрылся из виду.
Я поднял жезл и прицелился в Никодимуса. Тот заметил мое движение и выставил перед собой ладонь.
Тень его метнулась по крыше вагона в мою сторону и с разбегу ударилась в меня, выбив жезл из руки и тут же размолотив его в щепки.
Саня вскрикнул: одно из лезвий, пронзив крышу вагона, задело его ногу, и он припал на колено.
Тут из щелей в крыше ударил ослепительный свет. Я услышал полный ярости вопль Дейдре, и преследовавшие Саню лезвия исчезли.
Никодимус зарычал. Он снова взмахнул рукой в мою сторону, и тень с воплем швырнула обломки жезла мне в лицо. Никодимус тем временем снова взмахнул мечом и бросился на Саню.
Я успел заслонить лицо от обломков, но Сане помочь ничем не мог. Никодимус отбил его саблю в сторону. Саня перекатился по крыше вагона, увернувшись от удара, который запросто мог бы оставить его без головы. Однако при этом раненая рука его коснулась крыши, и Никодимус придавил ее каблуком своего тяжелого башмака.
Саня закричал от боли.
Никодимус занес меч для смертельного удара.
И тут джентльмен Джонни Марконе открыл огонь из калашникова.
Марконе выпустил три короткие очереди. Первая ударила Никодимуса в грудь и шею — чуть выше плащаницы. Вторая угодила в руку и плечо, противоположные плащанице, едва не оторвав их от тела. Третья пришлась в бедро — опять-таки не задев священного савана. Лицо Никодимуса почернело от ярости, но пули продолжали рвать его тело в клочья — он покатился по крыше и скрылся из виду.
Снизу донесся еще один демонический крик и скрежет раздираемого металла. Крик делался все тише, удаляясь в направлении головы состава, а минуту спустя Майкл поднялся на крышу по закрепленным на боковине вагона скобам. Меч висел у него на поясе в ножнах.
Я бросился к Сане. Из глубокой раны на ноге хлестала кровь. Он уже снял пояс, и я помог ему наложить на ногу жгут, останавливая кровотечение.
Марконе, хмурясь, подошел к месту, откуда сорвался вниз Никодимус:
— Черт! Почему бы ему не помереть здесь, на крыше. Теперь нам придется возвращаться за плащаницей.
— Не придется, — возразил я. — Вы его не убили. Только разозлили хорошенько.
— Вы так считаете? — усомнился Марконе. — Я же вроде его как следует свинцом накормил.
— Я вообще не уверен, что его возможно убить, — заметил я.
— Интересно. Как думаете, он может бежать быстрее поезда?
— Вполне вероятно, — кивнул я.
Марконе повернулся к Сане:
— У вас есть еще обойма?
— Где Дейдре? — спросил я у Майкла.
Он покачал головой:
— Ранена. Она прорвалась через стенку в следующий вагон. Слишком рискованно преследовать ее в закрытом помещении.
Я встал и полез обратно в вагон для скота. Пошарив на полу, я обнаружил свой посох. Поколебавшись немного, я забрал карабин Марконе и двинулся обратно.
Как выяснилось, я ошибался. Никодимус не умел бежать быстрее поезда.
Быстрее поезда он летел.
Он спикировал на нас с ночного неба; тень его раскинулась за спиной подобием огромных перепончатых крыльев. Меч сверкнул, целясь в Марконе. Что ж, по сравнению с рефлексами джентльмена бросок змеи показался бы неуклюжим выпадом. Он бросился ничком и перекатился по крыше, уворачиваясь от удара динарианского меча.
Никодимус спланировал на крышу следующего вагона и остановился, чуть пригнувшись, лицом к нам. На лбу его появился светящийся знак — шевелящийся, меняющий очертания, так что один взгляд на него вызывал приступ тошноты. Кожа его потемнела и опухла в тех местах, куда пришлись очереди Марконе, и все же восстанавливалась на глазах. Лицо его перекосилось от ярости, а его тень ползла по крыше в нашу сторону и скрывалась в зазоре между вагонами.
Послышался металлический лязг, и наш вагон вздрогнул. Лязг повторился.
— Он расцепляет вагоны! — крикнул я.
Вагон, на крыше которого стоял Никодимус, начал удаляться от нас, а зазор между вагонами — увеличиваться.
— Вперед! — крикнул Саня. — Я в порядке!
Майкл вскочил и, не колеблясь, прыгнул. Марконе отшвырнул автомат в сторону и тоже прыгнул, отчаянно молотя по воздуху руками. Он приземлился на самом краю крыши.
Я забрался на край вагона и глянул вперед, на удаляющийся вагон. Мне очень живо представилось, как вместо крыши соседнего вагона я приземляюсь на рельсы — прямо перед катящимся по инерции вагоном. Даже отцепившись от локомотива, он продолжал двигаться с вполне ощутимой скоростью. Мало не показалось бы. Я отшвырнул карабин и накачал побольше воли в посох. Потом оттолкнулся ногами и посохом от торца вагона и крикнул:
— Forzare!
Высвобожденная заклинанием сила швырнула меня вперед. Даже слишком далеко вперед. Я приземлился ближе к Никодимусу, чем Майкл или Марконе, но, по крайней мере, не распластался у его ног.
Майкл шагнул вперед и встал рядом со мной, а спустя секунду к нам присоединился Марконе. В обеих руках он держал по автоматическому пистолету.
— Паренек-то не слишком быстр, правда, Майкл? — усмехнулся Никодимус. — Зато ты, пожалуй, вполне достойный соперник. Не настолько опытен, как хотелось бы… но трудно найти кого-либо, чей опыт превышает тридцать или сорок лет — тем более двадцать столетий. Не настолько способен, как японец, — так ведь таких считаные единицы.
— Отдай плащаницу, Никодимус! — крикнул Майкл. — Она тебе не принадлежит.
— Ну как же не принадлежит, — отозвался Никодимус. — И во всяком случае, не ты меня остановишь. А когда я разделаюсь с тобой и чародеем, я вернусь за тем мальчиком. Три Рыцаря за день — пожалуй, это рекорд.
— Отпускать шпильки он умеет, факт, — буркнул я. — А я-то, дурак, считал, что это мое амплуа.
— По крайней мере, вас он вниманием не обошел, — отозвался Марконе. — Я чувствую себя незаслуженно обиженным.
— Эй! — крикнул я. — Старина Ник, можно один вопрос?
— Всегда пожалуйста, чародей. Когда мы схватимся, боюсь, у тебя уже не будет такой возможности.
— Зачем? — спросил я.
— Прошу прощения?
— Зачем? — повторил я. — Какого черта ты все это делаешь? Я хочу сказать, я понимаю, зачем ты стырил плащаницу. Тебе нужна была тяжелая артиллерия. Но чума-то зачем?
— Ты читал Евангелия?
— Давненько, — признался я. — Но я просто не могу поверить: неужели ты серьезно думаешь, что затеваешь апокалипсис?
Никодимус покачал головой:
— Дрезден, Дрезден. Апокалипсис, о котором ты говоришь, — это не событие. По крайней мере, не какое-то конкретное событие. Рано или поздно, я уверен, наступит и настоящий апокалипсис, который положит конец всему, но я сильно сомневаюсь, что именно это событие положит ему начало.
— Тогда на кой черт тебе это?
Некоторое время Никодимус молча смотрел на меня, потом улыбнулся.
— Апокалипсис — это состояние ума, — произнес он. — Убеждение. Капитуляция перед неизбежностью. Отчаяние перед будущим. Смерть надежды.
— И в такой среде, — негромко сказал Майкл, — это означает больше страданий. Больше боли. Больше отчаяния. Больше сил тьме и ее приспешникам.
— Вот именно, — кивнул Никодимус. — Но, конечно, мы не одиноки. Террористическая организация уже готовится взять на себя ответственность за эту чуму. Это, в свою очередь, вызовет репрессии, протесты, военные действия. Много всякого.
— На шаг ближе к концу, — пояснил Майкл. — Вот как он это видит. Как прогресс.
— Я предпочитаю смотреть на это как на простую энтропию, — возразил Никодимус. — На мой взгляд, во всем этом лишь один настоящий вопрос: почему вы выступаете против меня? Это же закон вселенной, Рыцарь. Все распадается. Твое сопротивление лишено смысла.
Вместо ответа Майкл потянул меч из ножен.
— А-а-а, — протянул Никодимус. — Красноречиво.
— Держитесь сзади, — бросил мне Майкл. — Не отвлекайте меня.
— Майкл…
— Я серьезно. — Он шагнул вперед, навстречу Никодимусу.
Никодимус не спешил. Он скрестил мечи с Майклом, потом отсалютовал клинком. Майкл повторил это движение.
Никодимус ринулся в атаку, и Амораккиус снова вспыхнул ослепительным светом. Они встретились примерно посередине вагона и обменялись стремительными выпадами. Потом разошлись и снова сшиблись. Оба пока оставались невредимы.
— Насколько я понимаю, огнестрельный огонь представляется ему малоубедительным, — негромко сказал мне Марконе. — Я правильно понял, меч Рыцаря может нанести ему реальную травму?
— Майкл в этом сомневается, — ответил я.
Марконе недоуменно моргнул и посмотрел на меня:
— Тогда зачем он с ним бьется?
— Затем, что это необходимо сделать.
— А знаете, о чем я сейчас думаю? — спросил Марконе.
— Вы думаете, что при первой возможности нам стоит выстрелить Никодимусу в спину, чтобы Майкл расчленил его.
— Вы правы.
Я достал пистолет:
— Что ж, ладно.
Тут впереди, в нескольких вагонах от нас, вспыхнули глаза Дейдре, и она бросилась на нас. Я успел разглядеть ее в тот момент, когда она перепрыгивала на крышу нашего вагона: те же стальная чешуя и прическа в стиле тасманского дьявола. Только теперь в руке она сжимала меч.
— Майкл! — крикнул я. — Сзади!
Майкл повернулся и отпрянул в сторону, уходя от первой атаки Дейдре. Ее волосы тянулись за ним, полосуя одежду, перехватывая сжимавшую Амораккиус руку.
Я действовал не раздумывая. Сорвав со спины трость Широ, я крикнул: «Майкл!» — и бросил ему трость.
Майкл почти не повернул головы. Он вытянул руку, поймал трость и, перехватив меч за рукоять, одним движением стряхнул с него ножны. От сияния клинка Фиделаккиуса на крыше сделалось еще светлее. А Майкл уже полоснул вторым мечом по волосам Дейдре, которая со страхом отпрянула от него.
Никодимус снова налетел на него, и Майкл встретил его уже двумя клинками.
— О Dei! Lava quod est sordium! — вскричал Майкл. — Избави нас от лукавого, Господи!
Мечи звенели что твои колокола. Майкл устоял перед натиском Никодимуса; более того, он начал теснить противника. В тот момент, когда Никодимус развернулся к нам боком, я открыл огонь. Мгновение спустя ко мне присоединился Марконе.
Пули застали Никодимуса врасплох, и он потерял равновесие. Майкл вскрикнул и усилил натиск, впервые с начала боя завладев инициативой. Шаг за шагом Никодимус пятился к краю вагона.
— Адские погремушки, а ведь он побеждает, — пробормотал я.
И тут Никодимус выхватил из-за пояса пистолет.
Он направил его дуло Майклу в грудь и нажал на спуск. Еще раз и еще. От вспышек и грохота стук колес по рельсам показался тихим шорохом.
Майкл упал и остался лежать, не шевелясь.
Свет мечей разом померк.
— Нет! — заорал я, поднял пистолет и снова открыл огонь.
Марконе — тоже.
В общем-то — с учетом того, что мы стояли на крыше несущегося поезда, — мы стреляли неплохо. Жаль только, Никодимусу это не причинило ни малейшего вреда. Он не спеша двинулся к нам, время от времени дергаясь, когда пуля ударяла в кость. По дороге он небрежно столкнул оба меча ногой с крыши.
У меня кончились патроны в барабане, и Никодимус легким движением меча выбил револьвер у меня из руки. Тот с лязгом ударился о крышу вагона, подскочил и исчез в ночи. Поезд громыхал по длинному пологому подъему к мосту. Дейдре на четвереньках подбежала к отцу. Лицо ее осветилось счастливой хищной ухмылкой, вьющиеся кончики ее волос легко скользнули по неподвижному телу Майкла.
Я превратил свой щит в прочный барьер.
— Даже не утруждайтесь предлагать мне свою гребаную монету, — заявил я.
— Я не планировал этого, — отозвался Никодимус. — В качестве члена команды вы для меня интереса не представляете. — Его взгляд скользнул мимо меня. — Но я многое слыхал о вас, Марконе. Скажите, работа вас интересует?
— Я как раз собирался задать вам тот же вопрос, — улыбнулся Марконе.
— Браво, сэр. — Никодимус расплылся в улыбке. — Я понял. Обстоятельства заставляют меня убить вас, но я понял.
Я переглянулся с Марконе. Потом сделал легкое движение глазами в сторону приближающегося моста. Он сделал глубокий вдох и кивнул.
Никодимус поднял пистолет и нацелил его на мою голову. Тень его вдруг скользнула вперед, поднырнула под мой барьер и, вцепившись в левую руку, с силой дернула вниз, лишая равновесия.
Марконе действовал мгновенно. Он выпустил из руки один из разряженных пистолетов, выхватил спрятанный неизвестно где на теле нож и метнул Никодимусу в лицо.
Тот отшатнулся, и я бросился на его руку, в которой он сжимал пистолет. Грянул выстрел. Тело пронзила ослепительная боль, и левая рука мгновенно онемела. И все же я зажал его руку под правой мышкой и из последних сил попытался расцепить его пальцы.
Марконе уже налетел на него с другим ножом. Лезвие мелькнуло в каком-то дюйме от моего лица и полоснуло по узлу, стягивавшему плащаницу. Еще мгновение — и Марконе сдернул полосу ткани с Никодимуса.
Сразу же я ощутил, как изменилось энергетическое поле. Волна горячей, раскаленной магии захлестнула меня и ушла дальше, забрав с собой все мои боли, озноб и ломоту в суставах. Проклятие исчезло.
— Нет! — вскричал Никодимус. — Убей его!
Дейдре метнулась к Марконе. Тот повернулся и, сжимая в руках плащаницу, прыгнул с поезда, грохотавшего уже по мосту. Он врезался в воду ногами вперед и пропал в темноте.
Я вырвал-таки пистолет из пальцев Никодимуса. Он перехватил меня за волосы, запрокинул мне голову и схватил другой рукой за горло.
— Сколько же дней нужно, чтобы убить тебя, Дрезден! — прошипел он.
«Он тебя боится», — произнес у меня в голове голос Широ.
Я вспомнил, как отшатнулся Никодимус от Широ, когда старик вступил в комнату.
Удавка делала его неуязвимым от любого нападения.
Но, задыхаясь, в эту последнюю, отчаянную минуту я вдруг испытал озарение. Я готов был поспорить, что единственное, от чего удавка не способна его защитить, — это от нее самой!
Я вслепую зашарил руками, пока не наткнулся на удавку. А затем дернул ее изо всех сил и закрутил, вонзившись костяшками пальцев Никодимусу в горло.
Мой противник отреагировал взрывом паники. Никодимус отпустил мое горло и попытался вырваться. Я держал веревку так, словно от этого зависела моя жизнь… черт, да ведь она действительно от этого зависела. Я попытался сбить его с ног и сбросить с поезда — и он начал переваливаться через край. В самое последнее мгновение я отпустил удавку, чтобы не полететь вместе с ним. Дейдре с криком метнулась ему на помощь, и волосы ее обвились вокруг его руки, удержав на весу.
— Убей его, — прохрипел Никодимус. — Убей его сейчас же!
Задыхаясь и хрипя, я схватил неподвижное тело Майкла и вместе с ним бросился с поезда.
Мы ударились о воду одновременно. Майкл ушел с головой. Я не отпускал его, погрузившись вместе с ним. Я пытался выплыть на поверхность, но у меня ничего не получалось. В глазах начало темнеть.
Я почти готов был сдаться, когда ощутил что-то рядом с собой. Решив, что это веревка, я вцепился в нее. Другой рукой я продолжал держать Майкла, и нас вдвоем потащили из воды.
Голова моя вынырнула из воды, и я жадно глотнул воздуха. Кто-то помог мне дотащить Майкла до берега.
Это был Марконе. Только кидал он мне не веревку.
Он вытащил меня за плащаницу.

Глава 33

Я очнулся в кузове Майклова пикапа. Я лежал на спине, глядя на звезды и луну. Все тело болело, особенно плечо. Саня сидел, привалившись спиной к заднему борту, и смотрел на меня. Майкл неподвижно лежал рядом со мной.
— Он очнулся, — сказал Саня, когда я пошевелился.
Откуда-то спереди до меня донесся голос Мёрфи:
— Гарри, ты только не шевелись, ладно? Мы не знаем, насколько серьезно ты ранен.
— Хорошо, — согласился я. — Эй, Мёрф. Она должна была порваться.
— Что? — не поняла Мёрфи.
— Плащаница. Она должна была порваться, как мокрая марля. Интересно, правда?
— Ш-ш-ш, Гарри. Лежи тихо и не трепись.
Что ж, это показалось мне не лишенным смысла. Когда я открыл глаза в следующий раз, то обнаружил себя в морге.
Этого, согласитесь, уже достаточно, чтобы основательно испортить вам день.
Я лежал на столе для вскрытий, и надо мной стоял Баттерс в халате и с полным набором скальпелей, ножниц и прочих пил.
— Я не мертв! — слабо запротестовал я. — Я не мертв!
В поле моего зрения появилась Мёрфи и положила руку мне на грудь:
— Мы знаем, знаем, Гарри. Успокойся. Нам надо вынуть из тебя пулю. Мы не можем отвезти тебя в скорую — им положено сообщать обо всех пулевых ранениях.
— Даже не знаю, — заявил Баттерс. — С моим рентгеновским аппаратом творится черт знает что. Я даже не уверен, что он показывает мне, где сидит пуля. Если буду работать вслепую, то могу сделать все еще хуже.
— Ты все сделаешь как надо, — утешила его Мёрфи. — Техника в его присутствии всегда сходит с ума.
Потолок завертелся у меня перед глазами.
Потом я увидел Майкла. Он стоял, положив руку мне на лоб:
— Спокойно, Гарри. Уже почти все.
«Просто супер, — подумал я. — Даже для того, чтобы провалиться в ад, мне требуется вооруженный эскорт».
Когда я снова очнулся, я лежал в маленькой спальне. Коробки, ящики и рулоны ткани громоздились почти до потолка, и я улыбнулся, узнав это место. Гостевая комната в доме у Карпентеров.
На полу рядом с кроватью стояли Майкловы доспехи. Я отчетливо видел четыре аккуратные дырочки в местах, где пули прошили металл. Я сел. Плечо отозвалось острой болью, и я, осторожно ощупав его, обнаружил, что оно перевязано.
Что-то зашуршало у двери. Пара маленьких серо-голубых глаз настороженно смотрела на меня в щель. Маленький Гарри Карпентер.
— Привет, — окликнул я его.
Он с готовностью помахал в ответ пухлыми пальчиками.
— Меня зовут Гарри, — представился я.
Он задумчиво нахмурился.
— Галли, — повторил он.
— Молодец, парень.
Он убежал. Минуту спустя он вернулся, держась одной рукой за кончики пальцев отца. Майкл вошел в комнату и улыбнулся мне. На нем были джинсы, чистая белая футболка; на руке выше локтя белела повязка. Порез на щеке почти зажил, и вообще вид у него был отдохнувший и посвежевший.
— Добрый день, — сказал он.
Я устало улыбнулся в ответ:
— Значит, вера хранит, да?
Майкл наклонился и перевернул доспехи. Внутри металлическая скорлупа оказалась подбита каким-то материалом кремового цвета. Он отогнул подкладку, демонстрируя несколько слоев пулестойкого пластика с керамическими прослойками.
— Моя вера хранит меня. А мой кевлар помогает ей в этом.
Я немного посмеялся:
— Это Черити заставила вас смастерить?
Майкл поднял маленького Гарри с пола и посадил себе на плечи.
— Она сама сделала. Сказала, что не собирается тратить столько сил и времени на изготовление доспехов, чтобы потом меня убили из пистолета.
— Так это она сделала панцирь? — не поверил я своим ушам.
Майкл кивнул:
— Все мои доспехи — ее рук дело. Она же мотоциклетный механик по профессии.
Плечо буквально пульсировало от боли, и я пропустил следующую фразу мимо ушей.
— Извините. Вы что-то еще сказали?
— Я сказал, вам пора принять лекарство. Или сначала хотите поесть?
— Попробую.
Мне принесли суп. Это совсем лишило меня сил. Я принял викодин и уснул мертвым сном.
За следующие пару дней я из разговоров с Майклом и — на второй день — с Саней восстановил картину событий.
Верзила-русский выбрался из этой истории более или менее благополучно. Марконе, вытащив нас с Майклом из воды, позвонил Мёрфи и сказал, где нас искать. Собственно, звонок застал ее уже в пути, так что на место она прибыла через несколько минут.
Машинистов локомотива, как выяснилось позже, убили. Троих безъязыких мордоворотов, которых мы оглушили и сковали наручниками, полиция обнаружила уже мертвыми: очнувшись, они разгрызли капсулы с ядом. Мёрфи отвезла нас к Баттерсу, потому что, узнай Рудольф со товарищи про мое ранение, они нашли бы способ превратить мою жизнь в ад.
— Я, должно быть, рехнулась временно, — заявила Мёрфи, навестив меня на второй день. — Ей-богу, Дрезден, если из-за этой истории кто-нибудь возьмет меня за задницу, я с тебя живого шкуру сниму.
— Мы дрались за правое дело, Мёрф, — только и ответил я.
Она закатила глаза.
— Я видела тело в аэропорту, — сказала она немного погодя. — Ты был с ним знаком, Гарри?
Я выглянул в окно. Трое Майкловых младшеньких играли во дворе под присмотром терпеливой Молли.
— Это был друг. А на его месте должен был оказаться я.
Мёрфи поежилась:
— Мне очень жаль, Гарри. Извини. А те, кто это сделал… Они ушли от тебя?
Я посмотрел на нее:
— Это я от них ушел. Боюсь, максимум, что мне удалось, — это немного огорчить их.
— Что будет, когда они вернутся?
— Не знаю, — сказал я.
— Неправильный ответ, — буркнула Мёрфи. — А правильный — ты не знаешь точно, но в любом случае позвонишь Мёрфи, прежде чем соваться туда своей дурацкой башкой. Когда я рядом, тебя меньше калечат.
— Что верно, то верно. — Я накрыл ее руку ладонью. — Спасибо, Мёрф.
— Не тошни меня, Дрезден, — сказала она. — Да, чтоб ты знал. Рудольф ушел из ОСР. Тому окружному прокурору, на которого он подрабатывал, нравится его подхалимаж.
— Рудольф — Дерьмоносый Олень, — кивнул я.
Мёрфи улыбнулась в ответ:
— По крайней мере, он больше не моя головная боль. Пусть теперь внутренний контроль с ним мучается.
— Рудольф в отделе внутреннего контроля? Тоже не подарок.
— Всякому монстру свое время.
На четвертый день Черити осмотрела мою рану и сказала Майклу, что я могу выходить. Все это время она практически не разговаривала со мной, что я расценил как прогресс — по сравнению с прошлыми моими посещениями.
После обеда ко мне зашли Майкл и Саня. Майкл держал в руках старую трость Широ.
— Нам вернули мечи, — сообщил Майкл. — А это вам.
— Но вы гораздо лучше знаете, что делать с этой штукой, чем я.
— Широ хотел, чтобы он оставался у вас, — возразил Майкл. — Да, и еще вам письмо.
— Мне? Что?
Майкл протянул мне конверт вместе с тростью. Я взял то и другое и, нахмурившись, уставился на конверт. Адрес был выписан красивым каллиграфическим почерком.
— Гарри Дрездену… А адрес-то ваш, Майкл. Отправлено… две недели назад.
Майкл пожал плечами.
Я распечатал конверт. Внутри обнаружились два бумажных листка. Один представлял собой ксерокс медицинского заключения с указанием диагноза. Второй был исписан красивым почерком — таким же, как на конверте.

Дорогой мистер Дрезден! 
Когда Вы будете читать это письмо, меня уже не будет в живых. Детали мне неизвестны, но я знаю, что в следующие несколько дней должен произойти ряд событий. Я пишу Вам сейчас, поскольку шанса изложить это при встрече может и не представиться. 
Дорога, которой Вы следуете, часто темна. Временами Вы лишены душевного покоя, который дарован нам как Рыцарям Креста. Мы бьемся с силами тьмы. Мы живем в черно-белом мире, тогда как Вам приходится иметь дело с миром серого. Искать дорогу в таком месте труднее. 
Верьте своему сердцу. Вы достойный человек. Бог живет в сердцах таких людей, как Вы. 
Прилагаю к письму медицинское заключение с диагнозом, что поставили мне врачи. Моя семья знает о нем, хотя я не ставил об этом в известность ни Майкла, ни Саню. Надеюсь, это послужит Вам некоторым утешением в свете предстоящего мне выбора. Не тратьте на меня слез. Я люблю свою работу. Все мы рано или поздно умрем. Нет лучшей смерти, чем та, которая помогает чему-то, что любишь. 
Да будет Ваш путь удачен и праведен. 
Широ 

Моргая, чтобы смахнуть с ресниц слезы, я прочитал диагноз.
— Что там? — спросил Саня.
— Это от Широ, — ответил я. — Он умирал.
Майкл недоуменно нахмурился.
Я показал медицинское заключение:
— Рак. Последняя стадия. Он знал это, приехав сюда.
Майкл пробежал глазами по строкам и глубоко вздохнул:
— Теперь ясно.
— Что ясно?
Майкл передал листок с диагнозом Сане и улыбнулся:
— Должно быть, Широ знал, что вы будете нам необходимы для того, чтобы помешать динарианцам. Потому он и сдался врагу в обмен на вашу свободу. Вот почему он принял проклятие вместо вас.
— Почему?
Майкл пожал плечами:
— Вы оказались нам совершенно необходимы. Во-первых, вы единственный обладали всей информацией. Именно вы поняли, что отец Винсент на самом деле является замаскированным Кассием. Только вы имеете связи с властями; помимо информации, это помогло нам проникнуть в опустевший аэровокзал. И потом — кто, кроме вас, смог бы попросить помощи у Марконе?
— Не уверен, что это характеризует меня с лучшей стороны, — хмуро ответил я.
— Это говорит лишь о том, что вы нужный человек, оказавшийся в нужное время и в нужном месте, — возразил Майкл. — Кстати, а что плащаница? Она у Марконе?
— Думаю, у него.
— И что нам теперь с этим делать?
— Нам — ничего. Только мне.
С минуту Майкл молча смотрел на меня, потом кивнул.
— Ах да, — вспомнил он, вставая. — Звонили из химчистки. Сказали, сдерут деньги за хранение, если вы не заедете сегодня и не заберете свое добро. Я еду по магазинам — могу и вас захватить.
— Но я ничего не сдавал в химчистку, — возразил я.
Впрочем, с Майклом я все-таки поехал.
В химчистке мне выдали на руки мой кожаный плащ. Его почистили и покрыли защитным составом. В кармане обнаружились ключи от «Голубого жучка» и оплаченная парковочная квитанция. На обороте квитанции красовалась надпись шариковой ручкой: «СПАСИБО».
Так что, пожалуй, Анна Вальмон оказалась не такой уж и ужасной.
Впрочем, красивые женщины не в первый — и наверняка не в последний — раз оставляли меня в дураках.
Вернувшись домой, я обнаружил у себя в ящике открытку с видом Рио и без обратного адреса. Да и текста в ней было всего десяток цифр. Я набрал этот номер, и голос Сьюзен спросил:
— Гарри?
— Угу, — сказал я.
— У тебя все в порядке?
— Подстрелили, — сказал я. — Ничего, заживет.
— Ты победил Никодимуса?
— Я ушел от него живым, — ответил я. — И мы остановили чуму. Но он убил Широ.
— О… — тихо выдохнула она. — Мне очень жаль.
— Зато мне вернули плащ. И машину. Так что я не совсем в проигрыше. — Говоря это, я продолжал просматривать почту.
— А что с плащаницей?
— Следствие еще не закончено. Марконе тоже участвовал в событиях.
— Что произошло? — спросила она.
— Он спас мою жизнь, — сказал я. — И Майкла. Он мог этого не делать.
— Ух ты!
— Угу. Иногда мне кажется, что чем старше я становлюсь, тем более запутанно все кругом.
Сьюзен неловко кашлянула:
— Гарри… Мне жаль, что я не помогла тебе тогда. Но когда я очнулась, мы летели уже где-то над Центральной Америкой.
— Да нет, все в порядке, — сказал я.
— Я не знала, что задумал Мартин. Нет, честно. Я хотела поговорить с тобой и с боссом… еще забрать кое-какие вещи. Я думала, Мартин полетел только для того, чтобы помочь. Я не знала, что он здесь затем, чтобы убить Ортегу. А меня использовал в качестве прикрытия.
— Я же сказал: все в порядке.
— Да ни в каком не в порядке! И мне очень жаль.
Я распечатал очередной конверт, пробежал взглядом по строкам и зажмурился:
— Ох, блин!
— Что?
— Да это я письмо распечатал. От адвоката Ларри Фаулера. Этот придурок хочет засудить меня за то, что я разгромил его студию и машину.
— Он не сможет этого доказать, — утешила меня Сьюзен. — Или сможет?
— Сможет или нет, я на одних судебных издержках разорюсь. Гадкий, алчный, болтливый ублюдок.
— Эх, не хотелось бы добавлять тебе неприятных новостей. Но Ортега жив. Он вернулся в Касаверде и выздоравливает. Он вызвал к себе самых сильных своих вассалов и дал понять, что намерен лично убить тебя.
— С ним я как-нибудь разберусь. Ты не видишь в этом никакой иронии? Вампиры, священные реликвии… Господи, обхихикаться можно.
Сьюзен произнесла что-то по-испански — явно не в трубку — и вздохнула:
— Черт. Мне пора.
— Спасать детей-сирот и монашек?
— Прыгать с крыши на крышу. Пожалуй, стоит все-таки надеть нижнее белье.
Я невольно улыбнулся.
— Ты шутишь куда больше, чем прежде, — заметил я. — Мне нравится.
Я почти воочию видел на ее лице невеселую улыбку.
— Мне приходится иметь дело с уймой жутких вещей, — сказала она. — На это невозможно не реагировать. И тут или смеяться над ними, или повредиться рассудком. Или стать таким, как Мартин: замкнуться от всех и вся. Стараться не чувствовать.
— А ты, значит, шутишь.
— У тебя научилась.
— Мне пора школу открывать.
— Может, и так, — сказала она. — Я тебя люблю, Гарри. Жаль, что так все вышло.
У меня снова сдавило горло.
— Мне тоже.
— Я пришлю тебе номер абонентского ящика. Если вдруг потребуется моя помощь, сможешь связаться.
— Только если потребуется помощь? — не выдержал я.
Она негромко вздохнула:
— Да.
Я хотел было сказать «ладно», но горло перехватило еще сильнее.
— До свидания, Гарри, — произнесла Сьюзен.
— До свидания, — прошептал я.
Так все и кончилось.
На следующее утро меня разбудил телефонный звонок.
— Хосс, — сказал Эбинизер, — посмотри-ка новости по телевизору. — И повесил трубку.
Я спустился в соседнюю забегаловку позавтракать и попросил официантку включить новости. Она включила.
— …Чрезвычайное происшествие, воскрешающее в памяти научно-фантастические ужастики на рубеже тысячелетия. Огромный астероид, рухнувший из космоса, столкнулся с Землей в окрестностях гондурасской деревушки Касаверде. — Лицо диктора на экране сменилось кадрами, снятыми с вертолета: огромная дымящаяся дыра в земле окружалась проплешиной диаметром в полмили, где взрывная волна не оставила ни одного стоящего дерева. У самой границы зоны разрушений виднелась нищая на вид деревушка. — Однако, по поступающим от информационных агентств данным, так называемый метеор на самом деле представляет собой давно уже не функционирующий советский спутник связи, сошедший с орбиты и упавший на Землю. Точное число пострадавших пока неизвестно, однако сомнительно, чтобы кто-либо из проживавших в особняке бывшего местного сеньора мог остаться в живых после прямого попадания в дом космического гостя…
Я медленно откинулся на спинку стула, поджав губы. Я решил, что, может, мне и не стоило огорчаться из-за того, что астероид Дрезден на поверку оказался старым советским спутником. И еще я сделал зарубку на памяти: никогда не ссориться с Эбинизером.
Наутро я выследил Марконе. Это далось нелегко. Мне пришлось поторговаться кое с кем из потустороннего мира, чтобы получить ориентированное на него заклятие, и уж кто-кто, а он умел отрываться от хвоста. Я взял напрокат Майклов белый пикап, чтобы обращать на себя меньше внимания. «Жучок» не лишен обаяния, но по части скрытности не годится никуда.
Он дважды менял автомобили и каким-то образом задействовал магический аналог направленного электромагнитного импульса, оставивший от моего заклятия рожки да ножки. Только сообразительность и удачно проведенный особый ритуал поиска помогли мне удержаться у него на хвосте.
Ближе к вечеру его автомобиль остановился перед маленькой частной больницей в Висконсине. В стационаре этого учреждения, помимо лечения, предоставлялся длительный уход за больными. Марконе вышел из машины в непривычно затрапезной одежде, в бейсболке на голове — мне даже завидно стало, так легко он перевоплотился. Достав из машины небольшой рюкзак, он вошел в здание. Я выждал несколько минут и снова испробовал ориентированное заклятие. Он шел по коридору; я следовал параллельным курсом по улице, заглядывая в окна.
Марконе вошел в палату. Я наблюдал за ним с улицы. На бумажной табличке, висевшей на двери, виднелась сделанная черным маркером, выцветшая от времени надпись: «ДЖЕЙН ДОУ». В палате стояла единственная кушетка, и на ней лежала девушка.
Она была совсем еще молода. Я бы дал ей лет восемнадцать — двадцать… впрочем, я мог и ошибиться: слишком искажала ее черты ужасная худоба. Она лежала, не подключенная к какому-либо агрегату жизнеобеспечения, но на безупречно чистой простыне не было видно ни морщинки. Я решил, что она в коме.
Марконе придвинул к изголовью ее кушетки стул. Потом достал из рюкзака плюшевого мишку и положил ей на сгиб локтя. Следом за мишкой он вынул какую-то книгу и начал читать ей вслух. Он читал ей не меньше часа, потом заложил страницу и убрал книгу обратно в рюкзак.
А потом он снова сунул руку в рюкзак и вытянул Плащаницу. Он аккуратно сдвинул одеяло к ногам девушки и осторожно накрыл ее плащаницей, подобрав свисавшие углы, чтобы они не касались пола. Он накрыл ее одеялом поверх плащаницы и сел на стул, низко опустив голову. Я плохо представлял себе Джона Марконе молящимся, однако губы его повторяли одно и то же слово: «Пожалуйста».
Так он прождал еще час. Потом, с осунувшимся и усталым лицом, он встал и поцеловал девочку в лоб. Уложив мишку обратно в рюкзак, он закинул его на плечо и вышел из палаты.
Я вернулся к его машине, уселся на капот и принялся ждать.
Марконе вышел из дверей больницы и застыл как вкопанный, увидев меня. Я сидел молча. Он осторожно подошел к машине и остановился рядом со мной:
— Как вы меня нашли?
— Это было нелегко, — отозвался я.
— С вами кто-нибудь есть?
— Нет.
Я буквально видел, как вращаются в его голове колесики. Я увидел, как на мгновение его охватила легкая паника. Я увидел, как он подумывает, не убить ли меня. Я увидел, как он усилием воли заставляет себя успокоиться, а мозг, перебрав возможные варианты, принимает решение воздержаться от опрометчивых действий. Он кивнул:
— Чего вам нужно?
— Плащаницу.
— Нет, — сказал он, и в голосе его прозвучала нотка досады. — Я только сейчас ее привез сюда.
— Я видел, — кивнул я. — Кто эта девушка?
Лицо его утратило всякое выражение, и он не ответил.
— Ладно, Марконе, — сказал я. — Вы можете вернуть плащаницу мне или объяснить все это полиции, когда они приедут сюда с обыском.
— Вы не можете, — ровным голосом возразил он. — Вы не можете так с ней поступить. Это может представлять угрозу для нее.
Мои глаза расширились.
— Так она ваша?
— Я убью вас, — произнес он все тем же ровным голосом. — Если вы хотя бы вздохнете в ее направлении, я вас убью, Дрезден. Своими руками.
Я ему поверил.
— Что с ней? — спросил я.
— Постоянное вегетативное состояние, — буркнул он. — Кома.
— Вы хотели вылечить ее, — тихо предположил я. — Поэтому и украли плащаницу.
— Да.
— Я не уверен, что это действует именно так, — заметил я. — Это ведь не настолько просто, как, скажем, лампочку включить.
— Но может и сработать, — возразил он.
Я пожал плечами:
— Может и сработать.
— Я попробую, — сказал он. — Это все, что у меня есть.
Я оглянулся на окно и помолчал немного. Потом принял решение.
— Три дня, — сказал я.
Он нахмурился:
— Что?
— Три дня, — повторил я. — Это магическое число. И предположительно, именно столько времени Христос лежал завернутый в нее. Через три дня — точнее, три рассвета — вы будете знать, поможет она или нет.
— А потом?
— А потом плащаницу, завернутую в простую упаковочную бумагу, вернут отцу Фортхиллу в церковь Святой Марии Всех Ангелов, — сказал я. — Никаких записок. Ничего. Просто вернут, и все.
— А если нет, вы расскажете о ней.
Я покачал головой и встал:
— Нет. Этого я делать не буду. Придется довериться вам.
Он пристально посмотрел на меня, потом выражение его лица немного смягчилось.
— Хорошо.
Я оставил его там и уехал.
Когда мы только познакомились с Марконе, он обманом заставил меня заглянуть в его душу. Подробностей я тогда не узнал — только то, что у него имеется тайна и эта тайна дает ему столько воли и внутренней силы, сколько нужно, чтобы править одной из крупнейших преступных империй в стране. Что-то такое, что заставляет его быть безжалостным, практичным, смертоносным.
Теперь я знал, что это за тайна.
Марконе был и остался паршивой овцой. То преступное государство, которым он правил, строилось на боли и людских страданиях. Возможно, он делал это и из благородных побуждений. Я мог понять такое, но это ничего не меняло. Благие намерения Марконе только мостили новую полосу на дороге в ад.
Но, черт подери, я больше не мог его ненавидеть. Я не мог ненавидеть его, потому что не был уверен, что не сделал бы такой же выбор на его месте.
Ненавидеть проще, но мир не прост. Было бы проще ненавидеть Марконе.
Не мог я этого — и все тут.

Несколько дней спустя Майкл устроил прощальный обед по поводу Саниного отъезда — теперь, когда плащаницу вернули отцу Фортхиллу, ничто не мешало молодому Рыцарю возвратиться в Европу. Меня тоже пригласили, поэтому я побрился, пришел и умял сотни полторы гамбургеров. Покончив с гамбургерами, я зашел по делу в дом, но задержался, чтобы заглянуть в прихожую.
Саня сидел в кресле и с несколько озадаченным видом смотрел на телефон.
— Опять, — сказал он.
Рядом с ним сидела на диване, закинув ногу на ногу, Молли. На коленях ее лежала телефонная книга, из которой торчал листок бумаги, — я узнал в нем список покупок, забытый мною в домике на дереве. Выражение лица ее оставалось совершенно серьезным, но в глазах плясали чертики. Она подчеркнула строчку в телефонной книге красным карандашом.
— Как странно, — сказала она и продиктовала еще один номер.
Саня набрал его.
— Алло? — произнес он в трубку. — Здравствуйте, сэр. Не могли бы вы сказать, продается ли у вас табак «Принц Альберт» в бан… — Он снова недоуменно моргнул, потом повернулся к Молли. — Опять повесили трубку.
— Жуть, — согласилась Молли и подмигнула мне.
Я вышел, прежде чем начал хрюкать от сдерживаемого смеха. В палисаднике перед крыльцом играл в траве маленький Гарри. Наверное, считалось, что сидевшая в прихожей старшая сестра присматривает за ним.
— Привет, парень, — окликнул я его. — Не играл бы ты здесь один. А то обвинят в аутизме, не успеешь и опомниться.
Что-то негромко звякнуло в траве рядом с маленьким Гарри. Он подскочил от неожиданности и тут же потянулся к упавшему предмету.
Я запаниковал и, опередив его прыжком, которому позавидовала бы иная лягушка, накрыл маленькую серебряную монетку ладонью. Руку кольнуло, как электрическим разрядом, и у меня возникло внезапное неуловимое ощущение, словно кто-то неподалеку проснулся после долгого сна и потягивается.
Я поднял взгляд и увидел на улице у калитки машину с опущенным со стороны водителя стеклом.
За рулем сидел, лениво улыбаясь, Никодимус.
— Увидимся, Дрезден.
Он тронул машину с места и уехал. Я отнял дрожащую руку от монеты.
Потемневший знак Ласкиэль лежал в траве у меня перед глазами. Я услышал за спиной скрип открываемой двери и, повинуясь инстинкту, сцапал монету и сунул в карман. Оглянувшись, я увидел Саню — он стоял на крыльце и, хмурясь, осматривал улицу. Он принюхался, раздувая ноздри, подошел ко мне и принюхался еще раз. Потом опустил взгляд на ребенка.
— Ага, — пророкотал он. — От кого-то у нас попахивает. — Он взял мальчугана на руки и несколько раз подкинул в воздух, отчего тот восторженно заверещал. — Не будете возражать, Гарри, если я украду вашего приятеля на минутку?
— Валяйте, — кивнул я. — Я все равно собирался уходить.
Саня улыбнулся и протянул мне руку. Я пожал ее.
— Приятно было с вами работать, — сказал он. — Что ж, возможно, еще увидимся.
Монета в кармане казалась холодной и тяжелой.
— Угу. Очень даже возможно.
Я ушел с обеда, не попрощавшись, и направился прямиком домой. Всю дорогу кто-то едва слышно нашептывал мне на ухо всякое… разное. Я заглушил это громким, не слишком музыкальным пением и принялся за работу.
Десять часов спустя я отставил в сторону лопату и заступ и окинул критическим взглядом двухфутовую яму, которую вырыл, продолбив бетонный пол своей лаборатории. Шепот у меня в голове сложился в роллинговскую «Жалость к дьяволу».
— Гарри, — шептал нежный и вкрадчивый голос.
Я бросил монетку на дно ямы. Потом положил туда же стальное кольцо дюйма три в диаметре — так, чтобы монета лежала в самом его центре. Пробормотав заклинание, я направил в кольцо энергию, и шепот разом оборвался.
Я вылил в яму два ведра цементного раствора и заровнял так, чтобы верх ее был вровень с полом. Потом поднялся из лаборатории и закрыл за собой люк.
Мистер подошел ко мне, требуя толики внимания. Я плюхнулся на диван, и он разлегся пузом кверху у меня на ногах. Я погладил его, глядя на стоявшую в углу трость Широ.
— Он сказал, я должен жить в мире серых. И чтобы я верил сердцу.
Я почесал Мистеру его любимое место за правым ухом, и он одобрительно мурлыкнул. Что ж, по крайней мере, на данный момент Мистер согласился, что сердце у меня настроено как надо. Впрочем, возможно, он не совсем объективен.
Подумав немного, я взял трость и полюбовался гладкой, отполированной временем деревянной поверхностью. Энергия Фиделаккиуса чуть покалывала кончики моих пальцев. На ножнах темнел один-единственный японский иероглиф. Когда я спросил у Боба, что он означает, тот перевел это одним словом: «вера».
Не дело слишком упорно цепляться за прошлое. Нельзя прожить всю свою жизнь, оглядываясь. Нельзя, даже если ты не видишь, что ждет тебя впереди. Все, что можно делать, — это продолжать свой путь и стараться верить, что завтра будет то, что будет, даже если ты и ожидал другого.
Я снял с каминной полки фотографию Сьюзен. Убрал ее и открытки в конверт из коричневой крафт-бумаги. Снял с полки маленькую коробочку с обручальным кольцом, которое предлагал ей и от которого она отказалась. А потом засунул все это в шкаф.
Я положил доставшуюся от старика трость на каминную полку.
Возможно, есть на свете вещи, которые просто не могут существовать вместе. Допустим, вода и масло. Или апельсиновый сок и зубная паста.
Я и Сьюзен.
Что ж, завтра будет то, что будет завтра.